In The Dark

      Энджел долго смотрит на ручку, прежде чем взяться, и таки открыть дверь. Неоновый свет ламп в фойе ощущается слишком ярким и режет глаза после ночной улицы, где не горит ни один фонарь. Всё его тело тут же окутывает теплом. Шерсть дыбится из-за контраста температур, мурашки пробирают до самой кожи. Энджел обнимает себя одной парой рук, набирает в грудь больше воздуха. Ему всё ещё пиздецки странно. Возвращаться в отель.       Иронично, но он прощен. Ему здесь рады и искренне, Энджел знает. Его не прогоняют, не бьют, не ругают, даже не обвиняют, хотя имеют на это всё, по его мнению, полное право. Особенно на последнее. Но ничего из этого не происходит ни когда он впервые перешагивает порог отеля, полностью разъебанным после месяцев отсутствия, ни сейчас, когда он возвращается почти каждый вечер.       Если забыться, можно даже представить, что ничего не произошло, что ему это просто привиделось в пьяном угаре, под двойной дозой дури. Но злоебучая правда в том, что всё было по-настоящему. Об этом говорят глаза друзей, в которых иногда проскальзывает тщательно скрываемая жалость и грусть. Слишком аккуратное обращение, обхождение острых углов в разговорах. Энджел видит подтверждение в собственном отражении в зеркале, в малюсеньком, еле заметном, но всё же шраме у себя на щеке.       Он действительно был шпионом Вокса. Он действительно сливал информацию. Он действительно предал друзей и место, которое успел посчитать своим домом. Блядство...       Звук стакана, проехавшего по барной стойке, вытягивает его из вязких мыслей. Энджел смаргивает пелену с глаз. Он и не замечает, как доковылял до бара и растянулся на столешнице всеми четырьмя руками. Перед ним стакан с янтарной жидкостью. Он берёт его ближайшей рукой и покачивает, заставляя переливаться и поблёскивать в свете ламп. Спустя минуту-другую полного молчания Энджел, наконец, решается и поднимает взгляд. Хаск смотрит на него сверху вниз. Своими большими кошачьими глазами. Пиздецки красивыми, желто-оранжевыми. Энджел с забавой подмечает, что цвет почти такой же, как и бухло в его стакане. Только при взгляде на алкоголь холодно, а на Хаска – тепло. - Хуёво выглядишь, – произносит он будничным тоном, как и всегда. Но Энджел видит, как во взгляде пробегает искорка облегчения. На душе сразу становится менее погано. Хаск, кажется, и не ждёт ответа, но Энджел отвечает, вкладывая в голос всю лёгкость, что ещё осталась. Он не хочет руинить их неизменный ритуал-беседу. - С чего слез, котик, так и выгляжу, – осушает стакан одним глотком. Горло обжигает, заглушая боль. В голове сразу приятно плывёт. Алкоголь дорогой, не то дешёвое пойло, которое Хаск разливает мимо проходящим. Энджел благодарен ему за это. – Затрахали.       Он возвращает стакан Хаску. Тот больше не наливает. Энджел потягивается, снова вытягивая руки, чуть прогибается в пояснице и сразу жалеет о содеянном. Блядство. Верхнюю пару рук больно сводит, отчего он морщится. Хаск замечает это и тянется к одной, в желании накрыть своей, но Энджел тут же одергивает её. Подтягивает к себе, избегая прикосновения. - Не надо, – смущенно и виновато. – Я грязный.       Хаск хмурится на долю секунды, но кивает и убирает руку. Понимает, пусть и считает иначе. Он уважает его личные границы. Его желания. За это Энджел благодарен ему особенно сильно.       На этом ритуал заканчивается. Энджел встает, очень стараясь не меняться в лице от боли во всём теле, кивает и медленно идёт в сторону лестницы. Он не видит, но чувствует, как его провожают взглядом. Не тяжёлым и липким, а мягким и обеспокоенным. Энджел старается думать только о длинной лестнице, по которой, блять, ещё надо подняться...

***

      Он включает свет в ванной, распахивает дверь. Большая полоска света разрезает темноту и тянется по полу. В комнате Энджел свет не включает. Чтобы раздеться достаточно и этого. Раздевание. Второй ритуал каждого вечера. Вообще, ритуал всей его блядской загробной жизни, но только в своей комнате, в одиночестве, он действительно им наслаждается.       Он делает это медленно. Чтобы не больно, но ощущалось всем телом. Приятно стягивать с себя атласные перчатки, освобождая каждую руку, каждый палец. Атлас отходит плавно и гладко, словно вторая кожа. Шерсти касается свежий воздух, ни с чем ни сравнимое ощущение. Когда все перчатки отправляются в угол комнаты, Энджел по очереди сгибает пальцы на руках. Хорошо. Свободно. На пробу двигает запястьями на самой верхней паре, морщится от боли. Хуёво. До завтра не пройдёт, а значит придётся работать через боль, либо задействовать нижнюю пару, что он не очень любит. И это если ему разрешат... Следом за перчатками слетает топ и юбка-шорты. Чулки и обувь всегда последние. Хоть Энджел и не любит, как выглядят его ноги, не может не испытать облегчения, снимая ебучие каблуки. Пиздец кайф!       Он смотрит в зеркало, висящее прямо напротив входа в ванную. Внутри всё сковывает от отвращения: худой и уставший. Колени, руки, шея – сплошь синяки, которые, походу, уже хуй чем скроешь. Под глазами круги – доказательства бессонницы и изнемождённости. Шерсть взъерошенная. В разных местах следы смазки и спермы, воска и ещё какой-то ярко-розовой хуйни. Что это? Энджел уже и не помнит. Под самый конец дело было, кажется....       «Почему это всё ещё хотят? Как у кого-то на это встаёт? Ебанная жуть» – задаётся он. И сам же находит ответ: грим даже из разложившегося трупака сделает конфетку. А ещё он шикарный актёр. И заживает на нём всё как на собаке. Последнее особенно обидно, ведь сломайся он наконец, и будет свободен. Наверное... Но, словно в ещё большее наказание, с ним этого не происходит. Он - стойкая кукла. Любимая игрушка. Первоклассная шлюха, приносящая бешеные деньги! А с недавних пор ещё и отличный шпион, которого можно согнуть и он сделает всё, что скажут. Беспрекословно. Безвольно. Даже об этом не зная.       К горлу подкатывает ком. Становится дурно. На глаза наворачиваются слёзы, грозящие вот-вот прорваться. Энджел быстро проходит в душ и включает напор на полную. Горячая вода хоть и приносит боль, но отлично отрезвляет. Нельзя. Он моется тщательно, с остервенением, так, что раздирает и без того травмированную кожу чуть ли не до крови. Похуй. Главное – смыть всё, чтобы не осталось ни следа. Даже намёка на чужой запах. На запах Валентино, особенно.       В постель Энджел заваливается, толком не обсохнув. Пижама прилипает к телу, мокрая, но у него уже нет сил ждать. Он укутывается в одеяло, как в кокон, зарывается лицом в подушки. И наконец-то закрывает глаза. Не спит, но ему этого и не нужно пока. Лишь темнота и тишина. Пухлый Наггетс устроился над головой и время от времени тычется в него мокрым пятачком. Это успокаивает. Энджел расслабляется. Вот он - его крохотный островок комфорта. Наконец-то.       Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем дверь в его комнату тихонько открывается. Полоска света исчезает почти сразу. Следом закрывается окно, про которое сам Энджел позабыл. Кровать прогибается под чужим весом. Энджел приоткрывает глаза. Зрение в темноте у него хуёвое, несмотря на паучью сущность, но глаза Хаска он видит прекрасно. Не увидеть их нереально. Сверкают золотом, приковывают. Энджел готов смотреть в них вечность. И смотрит, прекрасно зная, что и Хаск его видит, причём лучше него. Кошачье зрение это вам ни хуя себе! - У всех усатых горят глаза или это ты такой особенный? – Хаск только фыркает в ответ, но Энджел уверен, его губы сейчас растягивает веселая усмешка. Энджел молча двигается и раскрывает одеяло. Хаск также молча ныряет рядом. Но не трогает. Ждёт. Обязательное правило, и третий ритуал.       По первой это казалось странным и даже смешным. Серьёзно? Чтобы самую дорогую шлюху Ада и спрашивали? Не трогали? Абсурд. Но Хаск оказался непреклонен в этом отношении. «Меня же за день столько народу лапает. Думаешь, это что-то меняет?» – спросил Энджел в одну из первых совместных ночей. «Потому это и важно, – ответил тогда Хаск. – Те ебари тебя не спрашивают. Но здесь, когда мы вдвоем, ты должен хотеть сам. Твоё желание определяет всё». Энджел до сих пор помнит чувство благодарности, зародившееся тогда где-то внутри. Распирающее до блядских слёз.       И он позволяет. Потому что хочется. Потому что пиздец как нуждается. Он прижимается к Хаску под одеялом, переплетаясь с ним ногами, насколько позволяет разница в росте. Обвивает четырьмя руками. Обвил бы всеми шестью, будь это удобно. - Ты мокрый, – тихо замечает Хаск и устраивается поудобнее, укладывая крылья и обнимая в ответ. Большие лапы проходятся по спине, нежно, одними подушечками. Останавливаются на пояснице и возвращаются назад. А потом ещё раз. Ещё, и ещё. - Поебать, – Энджел сильнее сцепляет руки. Верхней парой плавно пробирается к загривку. Шерсть здесь особенно мягкая, а кожа под ней чувствительная. Энджел с удовольствием, в котором никогда не признается, перебирает её, пропускает через пальцы, массирует. Хаск реагирует незамедлительно: мурашки бегут по крепкому телу, но куда сильнее его выдаёт собственный хвост. Энджел чувствует, как тот поднимается под одеялом, а кисточка-веер проходится прямо по ногам в игривом похлопывании. Рефлекс. Ненавистный Хаском, но чертовски любимый самим Энджелом.       Он утыкается лицом в изгиб его шеи, тычется в тёплую шерсть, слушая запах. Хаск, по-видимому, тоже был в душе: от него пахнет свежестью и мятой. И ещё чем-то таким, чему сложно дать определение. Сам Хаск. Энджел вдыхает глубоко, пока легкие не начинают болеть. Он хочет взять больше. Пропитаться этим запахом до основания, того самого, где раньше находилась душа. Раствориться в нём. Хочет, чтобы запах Хаска перекрыл тысячи других, которые он, несмотря на все старания, до сих пор ощущает. - Теперь не сможешь сказать, что сделал это случайно, – ворчит Хаск беззлобно, на что Энджел довольно улыбается. - Нет, – поднимает голову, встречается с ним глазами. - И это я ещё не старался.       Демон пропускает игривый намёк мимо ушей. Только смотрит. Вздыхает. Откидывается на подушки и устремляет взгляд куда-то в темноту, одной рукой прижимая Энджела к себе. - Боялся, ты не вернёшься, – звучит так тихо, словно он и не хочет, чтобы его слышали. Признание висит в тишине маленькой комнаты. Тяжелое и слишком личное, оторванное. Энджел не вздрагивает, ему это удаётся, но он не может не сжаться под тёплым боком. Этот мелкий жест и сдаёт его с потрохами. - Вал охуенно щедр. – «Пока что...». Последнее Энджел не произносит, но в этом, к их общему сожалению, и нет нужды. - Хотел бы я спросить, с чего вдруг, да уверен что и так знаю. Сильно больше?       Бля... Энджел надеялся, что Хаск не спросит, но он спрашивает. Мелькает мысль соврать, но он отметает её почти мгновенно. Врать Хаску? Впредь никогда. Не ему. Никому здесь. Хватит с него лжи. - Вдвое. - Пиздец, – Зато честно. - Выручка выросла тоже вдвое, если не больше. Я, – Энджел запинается, но заставляет себя закончить. – Хорошо работаю. С отдачей. - Думаешь, как долго? - Думаю, пока идут деньги. Или пока не заскучает.       Второе - самое страшное. Энджела начинает тошнить. Он хочет сменить тему. Хаск, словно чувствует это, или же его просто тоже воротит, и тычет лицом ему в волосы. Извиняется. В этом жесте так много кошачьего, что Энджел невольно улыбается. Закрывает глаза. Вслушивается в родное дыхание рядом, до ушей доносится легкое фырчанье. Не то громкое, утробное урчание, которое он особенно любит, но тоже приятное. Умиротворяющее.       Где-то на лестнице слышится треск и глухая возня. Нифф и её война с тараканами. Прикольная она всё-таки, хоть и угашенная временами. Мысль о горничной наталкивает на ещё одну... - Наш радио-друг не выходил в эфир? – очередь Хаска напрягаться, но Энджел не может не спросить. Круговыми движениями он гладит его грудь, как бы компенсируя. Чувствует, как застыли все мышцы. - Нет. Ни звука, – в голосе сквозит обреченность, смешенная с адской усталостью. Неприкрытая. Настолько обнаженная и личная, что у Энджела щемит сердце. И чем он только заслужил такую искренность? - Хуёво. - Очень. - Есть идеи, где его черти носят? - Никаких. Он может быть везде и всюду одновременно. - А Ниффти? Она может знать? - Не, она пиздит обо всём, что видит и думает. Знала, давно бы растрепала. Уверен, как пропал, так и явится. Внезапно. - И ты уйдёшь?.. – от одной лишь фразы все тело продирает ледяным ужасом. Шерсть против воли становится дыбом. Хаск тяжело вздыхает, стискивая его ещё крепче, так, что в пояснице начинает неприятно тянуть, и Энджел, впервые с момента его появления, вспоминает о своём покалеченном теле. - Если прикажет, – Хаск презрительно кривится. Энджел чувствует это даже в темноте. Презрение к самому себе. Давний спутник их вечной жизни. – Ебучая чуйка подсказывает, что больше ему в отеле делать нечего, а она меня редко подводит... Но, хэй, детка, я всё ещё здесь!       Неудачная попытка ободрения его и самого себя. Всё, что Хаск может предложить и даёт. Хлипкая надежда, что рухнет быстрее карточного домика. Пиковый туз обязательно выйдет из колоды. И бить его будет нечем. И они оба это знают...

***

      Он почти дотягивается до ручки, как провода настигают его. Мгновение – перед глазами темнеет, а тело пронзает боль от удара. Он слышит звук разбивающегося стекла, чувствует осколки на коже. Хочет вдохнуть да не может. Горло сжимают точно тисками. Он слышит треск электричества, ему страшно, пиздецки страшно и... больно. Боль везде. Боль всюду. В каждой клеточке тела. Он горит. Он... - Как же мило слышать твой крик. Каждый раз, как первый, Энджел.       Он кричит.       Боль прекращается. Наступает тишина. В душной комнате пахнет пылью и старьём. Запахи – яркие и острые – забивают горло и нос. Глаза слезятся, но даже сквозь слёзы он видит голубое свечение экрана. И взгляд. Кроваво-красный с расходящимися по кругу чёрными линиями. Экран мерцает, демонстрируя картинку белоснежных, острых зубов, искривляющихся в дьявольской улыбке. Свечение становится больше, сильнее, заполняя собой всё вокруг.       Красный... Повсюду. Он пытается вырваться, но руки обвивают мертвой хваткой резиновые провода, с железками на концах. Сжимаются от каждого движения, от каждой тщетной попытки освободиться. - Смотри, смотри внимательно, Энджел. Будь хорошим мальчиком.       Он не хочет смотреть. Пытается отвернуться, зажмуривает глаза. - Ты... Упрямая шлюха! – Электронный голос звенит в ушах так чертовски громко, что сводит перепонки. Пара ледяных металлических рук грубо сжимает голову. Фиксирует. - Ты будешь смотреть, сука. Ты будешь делать всё, что я скажу!       Его веки горят адской болью, когда их с силой раскрывают и растягивают, лишая возможности закрыть. Вынуждая смотреть. - Нет! Нет, не надо! Нет, Вокс!       Слишком поздно. Он смотрит. Он...       Крик. Энджел дёргается, как от нового удара током. Его прошибает липкий холодный пот. Он пытается сфокусировать взгляд, но перед глазами всё плывёт. Его трясёт.       Красный...       Грудную клетку сводит спазмом, а сердце колотится так, словно вот-вот пробьёт её. Энджел чувствует его у самого горла. Сквозь шум в ушах до него доносится резкий звук, напоминающий щелчок. В следующую секунду тело обдаёт лёгким прохладным ветерком. Дышать становится легче, но по шерсти бегут мурашки.       Энджел обхватывает колени руками. Утыкается в них лицом. Сжимается, желая стать меньше. Он зажмуривает глаза в страхе, что их снова откроют силой, хочет прогнать ебучий красный свет, но тот словно отпечатался на обратной стороне век. В голове исступлённо звучит одно-единственное: Нет! Не надо! Прошу... - Прошу, Энджел, посмотри на меня... – плеч касаются мягкие лапы. Энджел резко дёргается, с силой отталкивает, и прикосновение исчезает. – Энджел... - Нет! – Кричит он сквозь шум в ушах. Закрывает глаза одной парой рук, а второй обхватывает голову, прикрывая её. – Нет-нет.. Я не буду смотреть. Не буду смотреть. Не буду... Вокс... - Энджел, это я. Хаск. Ты знаешь меня.. Детка, это был кошмар, – Энджел чувствует, как руки снова накрывают. Его третью пару. Ладони нежно массируют. Нет ни боли, ни сковывания. Лишь плавные круговые движения. Он старается фиксироваться на этом приятном ощущении. В голове потихоньку проясняется. – Дыши.       Энджел слушается: пробует медленно вдохнуть – ничего, боли нет. Выдох же приносит облегчение. Он повторяет ещё и ещё. - Энджел, открой глаза, пожалуйста. Посмотри на меня, – Энджел сжимается, вертит головой. Вдруг второй пары рук, которой он закрывает глаза, касается что-то мягкое и тёплое. – Всё закончилось. Ты в безопасности.       Медленно, очень медленно, он убирает дрожащие руки от лица, но глаза не открывает. Не может. Мягкость снова возвращается, но теперь прикасается ко лбу. Энджел чувствует запах мяты у самого лица, дышит им, прогоняя остатки шума из головы. Тепло резко пропадает, и он открывает глаза.       Комнату наполняет бледно-розовое свечение – лампа на тумбочке. Шторка колышется от ветра. Сквозь неё пробивается тусклый белый свет фонаря с улицы. Энджел переводит взгляд перед собой, всё ещё боясь увидеть жуткие красные глаза Вокса, но его встречают перепуганные оранжево-жёлтые. Его оранжево-жёлтые. Такие знакомые. Такие любимые. - Хаск... – вырывается хриплое и сдавленное. Внутри будто что-то щелкает и Энджела прорывает: он начинает рыдать. Громко. Протяжно. Отчаянно.       Хаск тут же заключает его в объятия. Энджел бросается в них, как в омут, с головой. Хватается за Хаска всеми шестью руками, сжимает. Слышит, как тот облегченно выдыхает и прижимает его ближе. Чувствует, как ему на плечо опускается мягкий подбородок. - Прости меня, Хаск. Прости. Прости, я не хотел... Я не хотел ничего делать, Вокс... Он.. – слёзы душат Энджела, но он не может остановиться. Он слишком долго держал это внутри. - Тшш, – тихо шепчет Хаск. – Не нужно, всё хорошо. - ...красный свет, он... Я пытался сопротивляться, но... Я не хотел, чтобы так всё вышло. Я бы никогда... Правда... Отель...       Хаск отстраняется. Энджел пугается, но в следующее мгновение его лицо обхватывают лапами. Бережно. Энджел замолкает, когда Хаск нежно стирает ещё не высохшие дорожки слез с его щёк. Одними подушечками. Ни намёка на когти. Энджел прикрывает глаза, не в силах смотреть. Концентрируется на ласковых движениях, приникает к ним. Заземляется. Его лба касаются в лёгком поцелуе. - Ты сейчас со мной, детка? – интересуется Хаск спустя какое-то время. Он перемещает одну лапу в волосы. Перебирает. Чуть прихватывает и сразу отпускает. - Да, – Энджел открывает глаза. – Да, я с тобой. - Какого цвета мои глаза? - Как солнце, – Хаск усмехается, но ничего не говорит. Его до сих пор смущает подобное сравнение. Он считает его «пиздец сопливым», но Энджелу плевать. Наоборот, теперь только так и называет. - Что ещё ты видишь? - Милейшие ушки, за которыми так и хочется почесать, – Энджел робко улыбается и тянется к правому уху. Хаск хоть и закатывает глаза, но от прикосновения не отстраняется. Энджел чешет, лёгким движением проходится пальцами по краю раковины, до самой кисточки, которую тоже не оставляет без внимания. - Ну слава Люциферу, – произносит Хаск. Смешно дёргает ушами. Улыбка Энджела становится шире. Блять, как же он обожает этого кота. – Иди сюда.       Они меняют положение: Хаск обнимает со спины. Энджел облокачивается ему на грудь. Он слышит шелест, видит, как большие крылья огибают его с двух сторон, заключая в кокон. Укрывая. - Не хочешь убрать? - Хаск проходится по третьей паре рук. – Сложновато обнимать, когда их так много. - Оу, да, ща, – Энджел втягивает пару. Так куда привычнее. На освободившееся место Хаск тут же укладывает руки. Идеально. – Не заметил, как вытащил. Выключишь свет? - Я заметил, – Хаск хвостом проходится по кнопке ночника. Комната снова погружается в темноту. Единственным источником света остается открытое окно. – Охуел знатно.       Оба молчат. Немой вопрос висит между ними. Первым не выдерживает Хаск: - Думал, ты ничего не помнишь... - И не помнил. До последнего раза. То ли Вокс накосячил, а может и специально, хуй его знает, но я начал вспоминать. До сих пор вспоминаю, потихоньку, – Энджел выдыхает. Необходимость высказаться жжёт внутри похлеще адского пламени. - Больно? – Хаск будто подталкивает, поощряя этот процесс. Энджел ему доверяет. - Не физически. Больше страшно. - Вспомнить всё, что делал? - Потерять контроль, – Энджел чувствует, как Хаск поглаживает его талию, чуть выпускает когти. Приятный контраст. – Я не помню себя... Ни в моменты гипноза, ни в моменты, что были до и после него. Не могу понять, где заканчивался я и начинался Вокс. Всё так пиздецки смешалось, Хаски. Что если он и сейчас в моей голове, а я об этом тупо не знаю? Вдруг всё повторится, и я... - Не повторится, – Хаск прерывает его с уверенностью. Твёрдой и непоколебимой. - Ты не можешь этого знать. - Если бы Вокс хотел и дальше тебя использовать, сделал бы всё чисто. - Да ну? – Энджел запрокидывает голову, чтобы встретиться с Хаском глазами, но тот лишь сам укладывает подбородок ему на голову. - Вокс как Аластор, – Энджел ощущает спиной, как его кота передёргивает. – Делает всё чисто, пока есть интерес. Его интересом был явно не ты, детка. Уверен, Вокс взял с тебя всё, что хотел. - Но.. - А даже если и нет, – Хаск чуть разворачивает его к себе. Заглядывает в глаза. Говорит тихо, но Энджел слышит каждое слово. – Ты не один, с тобой я. Если что-то пойдёт не так, я увижу и... - Аластор рано или поздно объявится, тогда... - Я тебя не оставлю! – обрывает Хаск слишком резко. – И похуй на Аластора!       Кошачьи глаза демонически горят в темноте. Горят уверенностью, от которой внутри всё содрогается в диком, почти животном ужасе. Осознание приходит мгновенно. Прошибает до самых костей. Сильнее тока. В тысячу раз сильнее. Не помня себя, Энджел вскакивает. Секунда – и он уже нависает над удивленным Хаском, обхватывает его лицо и голову всеми руками. - Нет! – Кричит он. – Нет, ты сделаешь так, как он скажет, понял?! - Энджел... - Блять, Хаск! – Энджел смотрит не моргая, буквально впиваясь в него глазами. По испуганному взгляду напротив понимает: сейчас их у него больше чем два. Делает глубокий вдох, усилием заставляя лишние закрыться. – Ты... Ты не будешь его злить, слышишь меня?..       Энджел ослабляет хватку. Хаск заметно расслабляется. - Прошу тебя, Хаск. Не иди ему наперекор, тем более из-за меня. - Ты не понимаешь! - Это ты не понимаешь, долбан! – Обрывает Энджел, повышая голос. – Я не хочу услышать твои предсмертные вопли, и как они разносятся по всему ебанному Аду!       И добавляет уже тише: Я не выдержу этого..       Снова тишина. Звенящая. Пронизанная откровением. Энджел прижимается лбом к чужому. Прикрывает глаза. Руками ласково проходится по лицу, очерчивая и запоминая линии, так, будто не знает наизусть каждую чёрточку и изгиб. Понимает, что плачет, только когда щеки касается тёплая лапа. - Обещай мне, – шепчет он, смотря в золотые, невероятно большие сейчас, глаза Хаска. – Обещай, что уйдёшь, если он попросит. - Обещать? Мы в Аду, детка, забыл? – Хаск пытается разрядить обстановку. – Обещания здесь нихуя не стоят. Тем более наши с тобой. - Мне похуй, и я не шучу, – Энджел запускает пальцы в шерсть у Хаска на шее, сжимает. Не очень больно, но достаточно ощутимо. – Пожалуйста.       Хаск обнимает его за плечи. Сдаётся. Энджел видит это по ушам, прижимающимся к голове в тихом, злом бессилии. По крыльям, что медленно сникают за спиной, меняя решительность на смирение. Короткое «Обещаю» снимает с груди Энджела огромный камень. В том, что сказанное – правда, он не сомневается. - Тогда и ты пообещай, что останешься здесь! Будешь возвращаться до тех пор, пока этот уёбок Валентино не запретит, – просит серьёзно Хаск. А потом добавляет с усмешкой: – Ну или с отелем что-то не случится. Зная нашу принцессу, и её умение ладить с народом, и такое возможно.       Энджел улыбается. Что ж, справедливо. Кивает. - Поцелуй меня, – Хаска не нужно просить дважды. Одним резким движением он усаживает его к себе на колени и утягивает в поцелуй.       Страсть и отчаяние. Энджел узнаёт их вкус в том, как Хаск прикусывает его нижнюю губу и тут же зализывает. Как приникает ко рту, проникает внутрь, как ласкает шершавым языком. И Энджел разделяет с ним эти чувства. Отвечает ему. Сплетается с ним, и кажется, не только физически.       Энджел чувствует крепкие руки на бёдрах, как плавно они перемещаются вверх, оглаживают спину и плечи. Нежно, не причиняя боли. Прижимают ближе. Так хорошо и правильно... Он подаётся вперед, обвивает Хаска руками. Верхней парой скользит по шее, перебирая шерсть. Затем обхватывает лицо, большими пальцами вырисовывает незатейливые линии на щеках. Хаск углубляет поцелуй, но Энджелу мало. Второй парой рук он тянется ещё выше, пока не добирается до ушей. Начинает их чесать и гладить, ни на секунду не прекращая ласки другими руками.       Он знает его тело. Каждую чувствительную точку. И стоит только пройтись... Вот оно! Хаск стонет в поцелуй, и Энджел чувствует, как его тело начинает вибрировать. Он мурчит. И с каждым новым прикосновением звук становится громче. Крылья за спиной слегка покачиваются.       Хаску хорошо, и очень. Энджел заходится внутренней гордостью, ведь именно он – причина его удовольствия. Для котика хочется стараться. С ним Энджелу в кайф самому.       Лёгкие горят от недостатка воздуха, но ни один из них не отстраняется, до последнего стараясь продлить этот желанный момент полного уединения. Момент, в котором нет места проблемам и их вечным обязательствам. Есть только они двое. - Чёрт, Энджел, – хриплый голос кота звучит как музыка. Энджел целует его в лоб, заглядывает в глаза, что сейчас подёрнуты лёгкой дымкой удовольствия и горят ярче любого огня. Он видит в них слишком много из того, о чём нельзя говорить вслух. Сие понимание делает его самым счастливым и самым несчастным грешником во всём грёбанном Аду.       Хаск не остается в долгу: прижимается к шее, целует, лижет шершавым языком непослушную шерсть. Он знает о синяках и намеренно не кусает. Энджела это не устраивает. - Хаск, – он не успевает даже сформулировать просьбу, как шею прикусывают. И Энджелу приходится признать: его тоже знают. Чувствуют и считывают реакции. Его слышат, и дьявол, как же это охуенно! Он всхлипывает слишком стыдно-сладко, когда кошачий язык проходится по самой чувствительной точке, зализывая укус. - Воу!.. - Ну так, – довольно мурлычет Хаск и оставляет его шею в покое. Он чуть подаётся вверх и дарит Энджелу ещё один поцелуй. На этот раз тягучий и сладкий. Медленный, он полон тихой нежности и благодарности. И слов, которые его хозяин никогда не скажет.       Они ещё долго сидят в темноте, прижимаясь к друг другу. Пригрелись так хорошо, что Энджел даже начинает клевать носом. Он вновь прислоняется к Хаску спиной, а тот обнимает, создавая двойную защиту: из рук и крыльев. Самое безопасное и комфортное место, какое Энджел может найти.       Мысль о том, что он в Аду, без души, с вечными цепями на шее, в этот момент не кажется настолько ужасной и подавляющей. Да, сегодня был очень хуёвый день. И завтрашний навряд ли будет лучше. Но пока рядом Хаск, Энджел знает, что сможет стерпеть абсолютно любое дерьмо. Он не один. - Мы чёртовы лузеры, да? – шепчет Энджел сквозь подступающий сон. Хаск тычется носом ему в висок. - Ещё какие, детка. Мы оба...