в ожидании грозы.

Очки соскальзывают по влажной переносице, и зелень за окном превращается в смазанное пятно с редкими желтыми всполохами. Листья уже обрастают золотыми каемками, хотя на дворе едва-едва начало июня — солнце жарит нещадно, выжигает все живое и неживое. Виджет погоды на экране ноутбука неутешительно оповещает: тридцать шесть градусов по Цельсию, понижения температуры в обозримом будущем не планируется, как и каких-либо осадков. Последнее, может, и к лучшему — влажная духота после небольшого дождя губительнее сухой жары. Ноутбук на коленях готовится к взлету. Кулер заходится мощным «вр-р-р» и обдает колени залпом раскаленного воздуха почти до ожога. Аль-Хайтам закрывает крышку и откладывает близкую к смерти технику на соседнее свободное сиденье — рукопись все равно не идет. За последние полгода документ пополнился парой жалких страниц, содержание которых стыдно перечитывать. Чертов писательский кризис, свалившийся из ниоткуда. Приди он на пару месяцев позже, отпечатанный тираж романа сейчас находился бы в стадии рассылки по магазинам. Аль-Хайтам косится на табло над дверями в вагон. Бегущая строка с названием следующей остановки слегка подвисает — буквы движутся справа налево дергано, часть пикселей выбивается. Не очередная мировая война уничтожит человечество, а жара — перед ней слабы все, даже технологии. Хотя кондиционеры, которыми оснащен поезд, по-прежнему исправно пашут — не справляются на все сто, но поддерживают терпимую температуру. Стоит этим насладиться — в автобусе от станции до бабушкиного дома таких изысков не предусмотрено, максимум открытые настежь узкие оконца, через которые внутрь салона прохлада проникает вместе с дорожной пылью и автомобильными газами. И только в том случае, если скорость транспорта превышает десяток километров, что не всегда возможно из-за пробок — и в захолустьях они бывают, если посреди единственного шоссе (если так можно назвать две узкие полосы) проложить железную дорогу, по которой осуществляются торговые поставки. Если в детстве ожидание открытия переезда не казалось чем-то утомительным, то сейчас, в тридцать, это невыносимая пытка. Еще и усугубляемая погодой. Старушка спереди остервенело обмахивается импровизированным веером из журнала и стонет так, будто ее сердце на пороге остановки. Ее компаньон и вовсе выглядит как растекшееся по сиденью безжизненное тело с закатившимися глазами. Аль-Хайтам предпочитает не смотреть в их сторону. Но больше и не за что зацепиться. По сторонам — непроходимая зелень лесов. На обочине уставший водитель легковушки справляет нужду, даже не прикрывшись дверью машины. Названия компаний на цветных вагонах уже третьего по счету товарняка не блещут разнообразием и уже прогуглены. Другие пассажиры автобуса представляют из себя не менее плачевное зрелище. Когда Аль-Хайтам наконец ступает на твердую землю рядом с сиротливой лавкой под покосившимся ржавым навесом, он выжат сильнее, чем после самой изнурительной тренировки в зале или автограф-сессии с парой сотен посетителей. Хочется простого человеческого лечь где-то в тени под кустом и не вставать до захода солнца. На финишном отрезке пути не открывается второе дыхание, волевые усилия даются со скрипом. Что-то воодушевляющее мелькает на краю сознания, стоит свернуть в густую лесополосу, отделяющую проезжую часть и деревню. Когда солнце не печет макушку через ткань бейсболки, жить легче. На самую малость, поскольку утомленность сменяется раздражением от зудящих над ухом и норовящих присосаться к телу мошек. Подошвы кроссовок перестают мягко пружинить, когда настил из хвои сменяет асфальтная крошка. Двести метров до победы, шаг замедляется. Тяжело. Приезжать сюда каждый раз — странно. Скрипящая железная калитка открывает проход в прошлое, которое отличается от настоящего прошлого. Тот же гараж с облупившейся краской на стенах — только внутри уже не стоит старенький синий «форд», его место занял черный внедорожник, купленный вскладчину с местным вездесущим смотрителем-садовником. Та же тропинка, выложенная каменными плитами, но уже изношенными и стоптанными, со сколотыми углами. Тот же сад, пестрящий разными красками, но обустроенный по последнему писку моды и слову технологий, вроде эргономики пространства и автоматических поливалок. Та же деревянная бытовка, поросшая плющом и использующаяся как отстойник, хотя именно с нее когда-то начиналась жизнь на этом клочке земли. Тот же трехэтажный дом с небольшой террасой для вечерних посиделок, только его дверь теперь не распахивается с приветливыми охами-ахами и обещаниями сию секунду накрыть на стол и сварить кофе. Мысли сковывает когнитивный диссонанс, несоответствие далеких воспоминаний и безбожно жестокой действительности. Аль-Хайтам поднимается по ступенькам. Доска на самой верхней ходит ходуном, грозится отвалиться, если неосторожно наступить и неверно распределить массу тела. Стул, принявший на свою нелегкую долю тяжелую спортивную сумку с ноутбуком и вещами на ближайшие три месяца, так же стенает в предсмертной агонии. Под плетеным лоскутным ковриком — треснувшая пластиковая сидушка. Заменить бы — свое этот стул отслужил, — но что-то внутри сопротивляется, вгрызается в отжившую ветошь невидимыми когтями и не отпускает: «моё, моё, не отдам». Ключ проворачивается в замочной скважине нехотя, будто оттягивает время, дает возможность отказаться от затеи, пока не поздно. Аль-Хайтам лишь чертыхается и с усилием подкручивает кистью. Щелчок. В нос ударяет запах запущенности — застоявшейся сырости и пыли, — пусть пространство и не похоже на обветшалую рухлядь. Чистое зеркало на шкафу в прихожей, коробочки специй на открытой кухне, чуть подвявший букет люпинов в вазе на обеденном столе, взбитые подушки на диване, моргающая цифровыми часами телевизионная приставка на полке. Все же не зря он платит Тигнари — тот выполняет свою работу на отлично, даже не скажешь, что дом пустует несколько лет. Разве что проветривать стоит почаще. Аль-Хайтам открывает на первом этаже все окна, на которых есть сетки. Не хватало, чтобы всевозможная живность ломанулась внутрь и плотно здесь обосновалась — купить ловушки для мух пока не успелось, это планы грядущих дней, где-то между ленивым утренним кофе и работой над седьмой главой книги.

***

Город — история о быстротечности времени: едва проснулся, как уже наступает вечер, так же молниеносно переходящий в глубокую ночь. Здесь же, в богом забытом месте, все наоборот. Аль-Хайтам устраивается на шезлонге и тяжело вздыхает. Найти постельное белье и обеспечить себя комфортной кроватью, разложить вещи по нужным местам, проверить всю сантехнику, обойти территорию по периметру, поматерить единственного не поставившего глухой забор соседа — позади столько дел, а прошло от силы полчаса. В общем-то, грех жаловаться — ради этого эффекта планеты Миллер все и затевалось. Даже если отвлекаешься, успеваешь больше — будто в сутках времени значительно прибавляется. И отвлекающих факторов не то чтобы много: каждый дом сосредоточен сам в себе, существует автономно от других, а вышки сотовой связи передают сигнал слабо, с перебоями. Может, правда, заглянуть Тигнари — праздно справиться о делах или взять машину, чтобы съездить в супермаркет, — но эти пять минут в масштабах загородного вакуума ничто, пролетают быстрее, чем успеешь моргнуть. Ледяное пиво из холодильника проносится по телу едва уловимой вспышкой удовольствия. Конденсат с банки смешивается с выступившим на ладонях потом. Аль-Хайтам небрежно обтирает влагу о штанину свободных шорт — пока еще сухих, в отличие от футболки на спине и под мышками. Видимо, счета за воду к концу писательской изоляции будут катастрофическими — прохладная ванна видится единственным доступным способом для выживания. Правда, только в том случае, если ее сначала отмыть. Вода в глуши железистая, за десятки лет она успела проесть покрытие чугунной ванны и обосноваться на его шершавости желто-коричневым налетом. Аль-Хайтама передергивает — возможно, на адаптацию к месту уйдет больше времени, чем планировалось. — Эй! Кто-нибудь здесь? Сколько бы лет ни прошло, Аль-Хайтам узнает этот голос с первого звука. Тигнари по-прежнему звучит чуть гнусаво и округло, но не раздражающе. Так мог бы говорить сказочный персонаж — помощник или советник главного героя. Даже в гневе Тигнари вписывается в этот образ — интонации назидательные и не то чтобы довлеющие. — На газоне за старым домом, — откликается Аль-Хайтам и поворачивается к дорожке, чтобы поприветствовать, глядя глаза в глаза. Минимальный этикет никто не отменял. — Невероятно, — тянет Тигнари с притворным удивлением во вскинутых бровях. — Честно не верил, что ты действительно приедешь. В какой-то момент даже подумал, что то предупреждение написал кто-то, решивший запутать расследование твоей смерти. — Боги, стоит запретить тебе смотреть тру-крайм, — раздается горестное из-за спины Тигнари. Только после этого Аль-Хайтам замечает еще одного гостя. Загорелый мужчина в шортах с дурацким гавайским принтом позади Тигнари не вызывает доверия. Навскидку их ровесник, с блуждающим взглядом, который мог бы показаться скучающим, если бы не периодические прищуривания. Аль-Хайтам неопределенно поводит рукой с банкой пива в воздухе. Тигнари легко подхватывает невыраженную мысль: — Это Сайно, главный по деревне. Многие земельные участки наконец обзавелись жильцами в последнюю пару лет. За новенькими нужен глаз да глаз — участились случаи перерасхода электроэнергии, потому что некоторые умники в обход подключают дома к линии. Сайно как раз этим и занимается. Выслеживает нарушителей, контролирует всякие бытовые штуки и занимается бюрократией. — Приятно познакомиться. Аль-Хайтам даже встает, чтобы пожать Сайно руку — с таким человеком лучше не вступать в конфликты. Хотя бы по первости. — Взаимно, — серьезно произносит тот, с силой сжимая протянутую ладонь. Хватка крепкая, как у среднестатистического чиновника или бывшего военного. Аль-Хайтам ставит на второй вариант — вокруг их странноватого поселения множество тренировочных полигонов и баз. Собственно, основные блага цивилизации вроде электричества появились здесь именно благодаря военным, которые и заняли часть земли, понастроив себе полноценные резиденции. — Когда собираешься обратно в город? — вновь вступает в разговор Тигнари. — Пока не знаю, — пожимает плечами Аль-Хайтам. — Зависит от того, как будут идти дела с книгой. Может, через месяц, может, через три. — О-о-о! Пишешь что-то новое? Глаза Тигнари загораются фальшивым интересом. Тот не интересуется ничем, кроме ботаники и смежных сфер — Аль-Хайтам знает наверняка, он видел эту огромную библиотеку, книги в которой были исполосованы личными заметками как на полях, так и в самих текстах. И среди них нет ни единого тома художественной литературы. — Ага, — коротко отвечает Аль-Хайтам. Разговор начинает утомлять настолько, что просыпается желание заняться бытовыми делами — маркер надвигающейся социальной усталости. — Как закончу, обязательно пришлю тебе экземпляр. С автографом, разумеется. Тигнари продает эти книги буквально на следующий день после получения, и Аль-Хайтам нисколько не уязвляется, считая, что таким образом дает заслуженные чаевые, даже не залезая в кошелек. Выгодная сделка. — Договорились, — кивает Тигнари и тянет Сайно обратно к калитке, схватившись за его запястье. — Тогда мы пойдем, чтобы тебя не отвлекать от работы. Если что-то понадобится, просто набери меня. Аль-Хайтам усаживается обратно на шезлонг еще до того, как в отдалении скрипнут старые петли. Теперь-то он точно один на один — с собой и необходимой тишиной.

***

Аль-Хайтам страдальчески топит лицо в подушке. Из приоткрытого окна раздаются удары молотка — громче, чем если бы соседи по городской квартире делали ремонт. Следом вступает что-то визжаще-скребучее — лобзик или электропила. Это продолжается уже несколько дней, с того момента, как на участок, не занесенный сквозным забором и вызвавший раздражение еще по приезде, заселился его владелец. Аль-Хайтам его толком не видел, разве что макушку и спину, мелькающую то тут, то там — преимущественно на крыше, шифер с которой исчезал с поразительной скоростью. Поначалу это было даже любопытно — что может быть лучше, чем смотреть, как кто-то работает? Особенно, пока расслабленно сидишь в тени и потягиваешь черте знает какую по счету чашку кофе. Но чем дальше, тем тяжелее было выносить шум: сосед вскакивал раньше первых петухов и брался за дело, гремя инструментами и трескающимися прогнившими досками. Признаться, шум достаточно эффективный, лучше любого будильника, но Аль-Хайтам здесь не для того, чтобы подрываться ни свет ни заря и работать минимум двадцать часов в сутки. — Тише можно? — высунувшись в небольшое окно спальни кричит Аль-Хайтам. Хотя он не уверен, что его услышат — между ним и соседом, орудующим за импровизированным верстаком из табуретки, расстояние в три этажа под углом сорок пять градусов. Далековато, в общем. Мешают еще и надрывные потуги ручной электропилы — Аль-Хайтам наконец рассматривает вторую виновницу дерьмового утра. Сосед все-таки оглядывается. Утирает тыльной стороной ладони лоб, откидывая налипшие на него волосы, и оглядывается по сторонам в поисках источника шума. Находит достаточно быстро. — Здрасьте! — салютует он. — Что-то не так? Наружу рвется гневное «да, все», но Аль-Хайтам осаживает себя. Технически, сосед соблюдает кодекс о шуме — как минимум потому, что они не в Нью-Йорке и в этом захолустье попросту не существует такого понятия. Здесь все держится на клятом добрососедстве и межличностных связях. Поладишь с окружающими — обнаружатся компромиссы, устроишь скандал — получишь слив стоковых вод под свой забор. Поэтому Аль-Хайтам, думая, что дружелюбно улыбается, натянуто скалится, прежде чем рявкнуть: — Вы время видели? Можно потише? — Для умасливания добавляет безликое и лизоблюдское: — Будьте добры. Сосед задумчиво косится куда-то в сторону, выражение его лица приобретает виноватый вид. — Да, конечно. Прошу прощения, если разбудил, — откликается он. Аль-Хайтам не удостаивает его даже сухой благодарностью — закрывает окно и валится обратно на постель. Сон уже не идет, но ничего — чувство безоговорочной победы залечивает раны со скоростью света.

***

Шелест воды создает идеальный умиротворяющий фон. В него изредка вплетаются шорохи листвы и травы, которых касается ветер. В жизни это все ощущается не так, как на записях из плейлиста «Звуки природы». Аль-Хайтам прослеживает взглядом скачущие по водной глади солнечные блики — они будто отскочившие от костра искры, стремительно проносятся и затухают. Завораживающе настолько, что ноутбук, тяжко вздохнув кулером, уходит в режим сна. В тени высокой сосны на берегу озера Аль-Хайтам находит укрытие от назойливого ремонтного саундтрека, который не выключить и который теперь стоит на повторе с десяти утра до семи вечера. К сожалению, у него недостаточно полномочий, чтобы свернуть чужую стройку, поэтому приходится изворачиваться — сбегать туда, до куда не доносится шум. Мера не самая эффективная — путь до озера занимает полчаса в одну сторону, а заряда ноутбука хватает лишь на страницу текста. Мысли входят в колею и синхронизируются с руками лишь тогда, когда на экране загорается уведомление о скором выключении техники. Возможно, стоило бы брать с собой блокнот и ручку или в крайнем случае наговаривать на диктофон, но это неудобно. Перепечатывать с листа, править кривую ИИ-расшифровку аудио — лишняя морока. Немного постыдно-неловкая. Аль-Хайтам не перечитывает написанное, оставляет все так, как вышло. Что до ошибок — редакторы и корректоры разберутся. Его дело лишь слить содержимое черепной коробки на лист, упорядочив мысленный сумбур. Так все работало раньше, почему сейчас должно быть иначе? Спина затекает от долгого нахождения в одном положении. С футболки сыплется мелкая крошка коры. Следом за ней в полет отправляется шальной муравей, затерявшийся в складках ткани. Аль-Хайтам поднимается на ноги и слегка разминается. Внимание привлекает резкий всплеск и заливистый смех — на другой берег подтянулась небольшая компания и сиганула в озеро, даже не расстелив на будущее пледы поверх травы. Сумасшедшие. Вода мутная, непроглядная, местами поросшая ряской. Илистое дно наверняка устлано мусором, в лучшем случае пластиковыми упаковками от готовой еды, в худшем — битым стеклом. Ни один человек в своем уме по доброй воле не рискнул бы заходить в озеро, даже чтобы помочить ноги.

***

— Поблизости, случаем, нет строительного магазина? Аль-Хайтам, замирая на месте, поднимает глаза от телефона и ловит секундный ступор. Он явно не похож на человека, которому стоит задавать такие вопросы. Даже приходится оглянуться по сторонам, чтобы убедиться — рядом на дороге никого, кроме него, нет. — Раньше был, где-то километрах в пяти. Как сейчас — не знаю. Ответ срывается с губ по наитию, будто в глубинах сознания что-то щелкнуло и выбросило на поверхность забытые воспоминания. Да, действительно, когда-то давно, в детстве, в округе находился магазин. Работал в нем один человек — его же владелец, мужчина пожилых лет. Сбоку от здания росла дикая яблоня — Аль-Хайтам приходил к ней, собирал полный подол футболки плодов, а потом смотрел, как их плющат колеса проезжающих по шоссе машин. И где-то за магазином скрывалось еще одно озеро — еще более непригодное к купанию чем то, к которому сбегал от соседа сейчас. В нем разве что рыбу можно было ловить. Сосед задумчиво пожевывает нижнюю губу. Мысок его кроссовка зарывается в асфальтную крошку. Ему очевидно неловко, но все же он произносит: — А у вас вроде есть машина, да? Не то чтобы я хотел попросить ее одолжить, это как-то неудобно. Да и вряд ли вы дадите ключи незнакомому человеку… Но вдруг вы могли бы свозить меня туда? Не рассчитал с материалами, а заказывать пока бесполезно — объем небольшой, доставка выйдет дороже. С меня будет причитаться! — тараторит сосед, на последних словах зажмуриваясь и втягивая голову в плечи, словно он не просьбу озвучил, а сознался в смертельном грехе, требующем немедленного наказания. Аль-Хайтам позволяет себе долгую паузу. Беззастенчиво оглядывает соседа, видя его впервые так близко. Тот ведет себя как ребенок, хотя позади лет тридцать жизни. Забавно, если они ровесники — видимо, в этом возрасте всех потихоньку начинает тянуть прочь из города. На периферии сознания зарождается интерес — а что привело его в эту глушь? Даже в испачканных и драных вещах, годящихся скорее для половых тряпок, сосед — слишком симпатичный и ухоженный. Даже лощеный. Вероятно, сынок богатых родителей или нишевый популярный блогер с рекламными контрактами на сотни тысяч. Аль-Хайтам послушал бы его историю — вдруг пригодится для следующей книги. Он взмахивает пакетом, зажатым в руке: — Занесу продукты в дом и выкачу машину из гаража. Сосед взрывается восторженными благодарностями, чрезмерными для ситуации. Аль-Хайтам никак не комментирует, просто делает то, что обещал — неспешно и ленно. Авто вторит его настроению, заводится нехотя, будто простаивало без дела веками, прогнило и проржавело. А может, Аль-Хайтам просто отвык — иметь машину в городе в принципе невыгодно, но если ты еще и интроверт, просиживающий бóльшую часть времени дома, то вовсе бессмысленно. Пассажирская дверь распахивается, и сосед ловко запрыгивает на сиденье, тут же пристегиваясь. Он склоняет голову в полоборота и улыбается. — Я Кавех, кстати. — Аль-Хайтам. Так начинается странное путешествие — не по чужой истории, а собственной. Пальцев рук хватит, чтобы подсчитать количество предложений, которым они обменялись. Кавех не пускается в описания и объяснения, лишь вставляет неожиданные замечания, указывая куда-то пальцем. Через его скупые реплики Аль-Хайтам собирает по крупицам то, что кануло в Лету. Выставленный вдоль дороги урожай на продажу, заливистый лай сторожевых собак на привязи, окрашенные медным купоросом кусты гортензии — мелочи, которые были когда-то частью жизни, а теперь выпавшие из нее настолько, что на них не обращаешь внимание. Окружающая реальность обретает краски, становится чуть ярче, слабо резонирует с чем-то внутри. Аль-Хайтам силится определить, что это за чувство, пока в ожидании стоит у машины, опершись о капот. Простирающийся до горизонта питомник с растениями по ту сторону шоссе — скучное зрелище. И тем не менее есть в нем что-то заманчивое и любопытное — словно там скрыта тайна, о которой знаешь только ты. — Я все! Кавех хлопает Аль-Хайтама по плечу. Указывает большим пальцем позади себя, на машину. — Откроешь багажник и опустишь пассажирское? Брус длинный, по-другому не влезет. На обратном пути в зеркале заднего вида отпечатывается момент, как ветер из опущенного окна ударяет Кавеху в лицо — растрепывает светлые волосы, оставляет налет блаженства на раскрасневшихся веснушчатых щеках. Аль-Хайтам просит закрыть — в ушах шумит и мешает.

***

«С меня причитается» в понимании Кавеха — ежедневные подношения всего, что попадется под руку. Аль-Хайтам гипнотизирует взглядом ряд пластиковых бутылок с домашним лимонадом на дверце холодильника. Их количество множится, благо, не в геометрической, а в арифметической прогрессии. И этот процесс явно не собирается останавливаться. Аль-Хайтам тоже не в силах ему противиться — Кавех лучится неподдельной радостью, вручая очередную бутылку. Пробовать пойло желания нет. В каких условиях оно сделано, стерилизована ли тара, что там с составом — загадка за семью печатями, вскрывать которые — риск для пищеварительной системы, как минимум. Лучше на скорую руку организовать литр эспрессо-тоника — в морозилке как раз поспела новая партия льда. Аль-Хайтам бесшумно выскальзывает из дома — медленно-медленно нажимает на ручку и прикрывает дверь. Устраивается со стаканом на своем наблюдательном пункте — террасе, частично скрытой деревянной решеткой. Стул противно поскрипывает, напоминая о необходимости замены, но делает это недостаточно громко, чтобы выдать чье-то присутствие. По крайней мере, Кавех не отвлекается от распила остатков старой облицовки своего дома. В гостиной на первом этаже остался ноутбук с открытой вкладкой поисковика: «Упражнения для писателей» — Аль-Хайтам считает, что их придумали для творческих импотентов, но неосознанно берется за одно из них. Оценивает мизансцену, отслеживает каждое движение Кавеха, строит логические связи в попытках понять, что за сюжет разворачивается по ту сторону забора. Его все еще очень интересует, чем живет человек рядом с ним, но спросить напрямую — самую малость бестактно. Не то чтобы Аль-Хайтаму знакомо это понятие, просто он тоже не любит, когда лезут туда, куда не просили. — Черт! Несмотря на чистейшее небо и яркое солнце, с неба мелко накрывает. «Грибной» — сказала бы бабушка. Только здесь ее нет, но есть Кавех — чертыхающийся и суетящийся над материалами под короткой пародией на дождь. Праздного интереса ради Аль-Хайтам проверяет погоду на телефоне. Как и полторы недели назад — жара-жара-жара. Происходящее сейчас — погрешность, которой быть не должно и которая забудется через мгновение в полуденном зное. У природы мнение, правда, оказывается иным. К вечеру дождь усиливается. Льет не стеной, но близко к тому. Бьет по окнам и крыше. Затапливает газон до состояния верхового болота. В доме сквозит влажной прохладой — она облизывает босые ступни, щекочет икры и вынуждает подогнуть ноги под себя. Аль-Хайтам, сидя на стуле, обнимает подтянутое к груди колено, и пробегается по последнему написанному абзацу — десятому за прошедший час. Дело, наконец-то, идет. Но спонтанно начавшееся, оно так же спонтанно заканчивается. Аль-Хайтам всматривается в ручейки воды, собирающиеся из капель и стекающие по стеклу. Из-за дождя за окном темнее, чем обычно в это время. И ни единого просвета на небе — зарядило минимум до утра. Аль-Хайтам вспоминает раскуроченную крышу соседнего дома. Он мысленно повторяет, что это не его проблема. Пока сидит в гостиной за столом. Пока ищет сапоги и дождевик в шкафу. Пока бежит к сетчатому забору под дождем по новому болоту. Пока ждет, что ему ответят. У Кавеха на случай непогоды расставлена палатка, прямо посреди одной из комнат его дома. Для Аль-Хайтама это сомнительное решение. Он с нажимом просит —требует на самом деле — не валять дурака. Сиюминутная вспышка альтруизма не меркнет, когда Кавех, получив разрешение на благодарность в виде ужина, открывает холодильник и бухтит на повесившуюся внутри мышь. О непочатых бутылках лимонада — от него ни слова. И ведет он себя в целом неслышно — совсем не так, как обычно. Снует по кухне без единого шороха. — Гостевая спальня на втором этаже, первая дверь слева. Постельное белье в верхнем ящике комода, — инструктирует Аль-Хайтам после ужина, пока Кавех убирает тарелки в посудомоечную машину. — Если что-то понадобится, моя спальня на третьем. — Понял, — кивает Кавех, захлопывая дверцу. Индикатор загорается красным, машинка принимается ворчаще бурлить при подаче воды. Аль-Хайтам собирается вернуться к брошенной рукописи — неплохо бы закончить главу до конца дня, осталось-то страницы две от силы. Его останавливает негромкое: — Спасибо, — говорит Кавех, — что предложил переночевать у тебя. Получается, уже второй раз приходишь на помощь. Это… Просто спасибо. — Не за что, — отмахивается Аль-Хайтам. И думает, что проснется завтра в пустом доме.