So what if I call?

Четыре часа утра. Снова. Уилл, как по часам, каждый день просыпается в это время. Он начал думать, это самый бесполезный час в сутках. Не ночь и не утро, а какой-то бесконечный, тягучий промежуток, где повисает вся мировая тоска. Уилл стоял на балконе босиком, курил и смотрел на пустынную улицу, усыпанную коричневым тающим декабрьским снегом. Где-то вдалеке, на соседней улице, всё ещё горели гирлянды — дурацкие, навязчиво-весёлые. «Счастливого Рождества». Хер тебе, а не счастливого. В легких привычно саднило — не от сигарет, а от этой, казалось, вечной утраты, которая теперь жила у него внутри, раздуваясь с каждым днём. Он разорвал их полгода назад, в июле. Сказал Майку, что у него больше нет сил любить. Что Майк заслуживает кого-то целого, а не вот этого — сломанного, вечно уставшего существа, которое даже позавтракать нормально не может или как-либо функционировать без того, чтобы не почувствовать себя дерьмом. «Так будет лучше для нас обоих», — солгал он тогда, глядя куда-то мимо карих глаз, потому что видеть в них боль было невыносимо. Ошибка. Ложь. Чудовищная, наглая ложь. Лучше не стало никому. Просто теперь его ад более осязаемый. Он мог неделями не вставать с постели, мог резать кожу на бедрах лезвием от точилки для карандашей, мог напиваться в хлам один в своей пещере, пытаясь затопить внутренний холод, который не проходил даже в ту июльскую жару. Всё это теперь было «правильным решением». Он «освободил» Майка. А себя приговорил к пожизненному одиночеству в компании собственных демонов. Он избегал Майка как чумы. Обходил стороной их старые места, на вынужденных вечеринках у общих друзей держался в противоположном углу, прикидываясь увлечённым созерцанием узора на обоях. Каждая такая встреча украдкой — а он всё равно искал его глаза в толпе, чёрт побери, — оставляла на душе свежие, кровоточащие раны. Уилл даже перестал слушать их общий плейлист, выдраил из своей жизни все следы, кроме одного — фото в бумажнике, которое он физически не мог выкинуть. На нём они смеются, у Майка на голове дурацкая бумажная корона из бургерной, а за окном — снег. Прошлогодний снег. А в трёх километрах отсюда, в своей пустой однокомнатной квартире, Майк лежал на кровати, пялясь в потолок. Он тоже не спал. Рядом с ним, в центре комнаты, стояла наряженная ёлка — маленькая, искусственная, купленная по глупому импульсу две недели назад. Уиллер думал, может, это поможет. Создаст иллюзию праздника, заполнит тишину, которая стала громче с тех пор, как Уилл ушёл. Но гирлянды мигали уныло и однообразно, отражаясь в стекле виски в его стакане. Иллюзия не сработала. Всё, чего Майк добился — это подчёркивало пустоту. В квартире пахло хвоей и одиночеством. Парень смотрел на огоньки и думал, прокручивал одну и ту же навязчивую мысль, которая появилась в голове с самого кануна Рождества. А что, если позвонить? Не для того, чтобы что-то выяснять, требовать. Не для сцен. А чтобы услышать хотя бы что-то другом конце. Просто чтобы знать, что они существуют под одним и тем же небом в эту самую минуту. Чтобы использовать этот дурацкий, всеобщий праздник как оправдание, как хлипкий мостик к своему собственному призраку — к призраку Уилла, который жил в каждой пылинке этой квартиры, в каждом мерцании гирлянд. А что, если он возьмёт трубку? Что, если он такой же одинокий, и холодный, и разбитый, как и ты? Что, если за эти полгода ничего не изменилось, кроме масштаба катастрофы? И что, если у тебя появится шанс, один-единственный, выдохнуть в эту ледяную тишину между ними: «Я скучаю по тебе. С Рождеством. Я скучаю». Рука сама потянулась к телефону, лежавшему под одеялом рядом с разрядившимися наушниками. Палец замер над именем в контактах. Просто «У». Без глупых ников, которые были раньше, даже без имени. Одна только буква. Просто факт его существования. Самый болезненный факт. Он нажал вызов. Сердце замерло, душевная боль перетекла в физическую. Сигарета Уилла прогорела, обжигая пальцы. Он бросил окурок в пустую банку из-под дешёвого пива — их на полу было уже штук пять, которые должны были скрашивать его бессонной ночи. Хмель в голове гудел тупой, тяжелой волной, но не заглушал главного. Одиночества. Того, что звенело в ушах с тех пор, как он перестал слышать чужой смех, рассуждения о смысле бытия до самого утра. И тогда зазвонил телефон. Что-то внутри, полгода дремавшее в апатии, рванулось в горло диким, болезненным скачком. На экране горело имя, от которого свело желудок. Майк. Рука дрогнула. Инстинкт, выдрессированный месяцами отчаяния, кричал: «Не бери! Сбрось! Ты же всё испортишь снова!». Но другая часть — израненная, истерзанная, всё ещё живая, та, что замирала каждый раз, когда в дверь соседнего подъезда заходил кто-то со стрижкой как у Майка, — уже нажала кнопку ответа. Он поднес трубку к уху. Не сказал ни слова. Просто дышал, сжавшись в комок на холодном балконном подоконнике, и смотрел, как его собственное дыхание запотевает на стекле, стирая мир за окном. Майк услышал щелчок ответа и затем — тихое, прерывистое дыхание. Его собственное сердцебиение заглушило все звуки вокруг. Он не смог вымолвить заготовленное «с Рождеством». Слова застряли в горле комом ледяной ваты. Всё, что он мог — это дышать в трубку, прижав её так крепко к уху, будто через неё можно было передать тепло, расстояние, тоску. Мигающая гирлянда на ёлке отражалась в его стеклянном взгляде. Он смотрел на неё, но как будто не видел, вместо этого перед ним явился отсчет бесконечных секунд тишины, которые он сейчас делил с человеком, которого больше не имел права называть своим. И тогда слова вышли сами. Без его ведома. Шёпотом, сорвавшимся с самого дна души, туда, где больше не было ни гордости, ни злости, только голая, ноющая правда. — Я скучаю. Два слова. Простых. Обычных. Они вонзились в Уилла точнее любого лезвия, разрывая старые швы на душе. Горло сжалось так, что стало нечем дышать. Глаза застилала мутная пелена, которую не получилось сморгать. Байерс прикусил губу до боли, до вкуса крови, чтобы не выдохнуть в ответ всё, что копилось в нём эти полгода. Чтобы не зарыдать, не закричать: «Я тоже, я скучаю так, что, кажется, сейчас умру, я помню каждый твой смех, каждую твою дурацкую шутку, я до сих пор покупаю твое любимое печенье и потом не могу его есть, и я ненавижу Рождество, потому что оно должно быть нашим, а теперь оно ничьё». Но он промолчал. Потому что его любовь к Майку была болезнью, морозом внутри костей, от которого не спасали ни алкоголь, ни сигареты. А Уилл не имел права заражать его снова. — Знаю, — прошептал он наконец, и голос его звучал сломанно и чуждо, будто принадлежал совсем не ему. — И я. Это была правда. И одновременно — новая ложь. Потому что «скучаю» не передавало и сотой доли того страдания, в котором он жил. Той бездны, что стала такой же частью его, как эти свежие царапины, спрятанные под рукавами. С другого конца снова донеслось тяжёлое дыхание. Потом — слабый, сдавленный звук, похожий на рыдание. Уилл представил его: Майк, сидящий, наверное, тоже у окна, в комнате или на кухне, где на полке всё ещё пылится криво слепленная Уиллом в керамической мастерской кружка. И за его окном — те же самые бессмысленные гирлянды, которые теперь светят в никуда. — Почему ты сделал это, Уилл?» — голос Майка дрогнул, в нём послышалась детская обида, которую Уилл так боялся услышать. — Я говорил… Мне было не важно. Я тебя принимал. Любил. Всё равно любил, даже когда ты был пустым. — Потому что я ебаный трус! — крикнул Уилл внезапно, и его собственный голос оглушил его, сорвавшись с привычной петли самоедства. — Потому что смотреть, как ты тратишь свою светлую, нормальную жизнь, свой ебучий свет, и своё тепло на прогнившее дерьмо вроде меня — это было невыносимо! Лучше уж быть просто одиноким уродом, чем обузой для самого лучшего человека в моей жизни! Я не хотел, чтобы ты в конце концов возненавидел меня. Наступила пауза. Долгая. Мучительная. В тишине Уилл услышал, как на другом конце кто-то — Майк — с силой выдохнул дым. Он тоже курил. Майк, который всегда морщился от запаха табака. Что ещё изменилось за эти полгода? — Ты никогда не был обузой, — наконец сказал Майк, и в его голосе пробивалась усталая, измотанная нежность. — Ты был моим Уиллом. Моим идиотом, поющим противные девчачьи песни в душе. Уилл закрыл глаза. По его щекам текли слёзы, горячие и беззвучные, оставляя солёные дорожки на коже, которая давно забыла, что такое прикосновения. — Я всё ещё идиот, — хрипло выдохнул он, стирая тыльной стороной ладони слезы с лица. — Да, — тихо согласился Майк. И после паузы добавил, глядя на украшенную ёлку, которая была свидетельницей его одинокого праздника. Больше они не говорили. Не про «прости», не про «вернись». Просто слушали. Слушали молчание, наполненное дыханием друг друга, редкими глотками, скрипом пола под ногой на другом конце провода. Эта тишина не была пустой. В ней было всё: невысказанные «я тоже скучаю», несбывшиеся «счастливого Рождества», боль от старых шрамов и слабая, едва теплящаяся надежда, похожая на огонёк далёкой гирлянды в соседнем окне. Через несколько минут, которые показались вечностью, Уилл услышал мягкий гудок отбоя. Майк не сказал «пока». Не сказал «счастливо». Он просто положил трубку. Может, потому что не мог. Может, потому что это «пока» звучало бы как приговор. Может, потому что всё, что он хотел сказать — эти четыре слова о празднике и тоске — уже прозвучали, пусть и в урезанном, скомканном виде. Майк опустил телефон. Он был тяжёлым, как гиря. Он посмотрел на стену, обвешанную огоньками. Гирлянда мигнула ещё раз, и ему вдруг страшно захотелось сорвать её и выкинуть нахуй. Всё это фальшивое сияние. Вместо этого он просто закрыл глаза. В ушах всё ещё звенел тот шёпот. «Знаю. И я». Этого было и слишком много, и катастрофически мало. Но лёд точно тронулся. Треснул. От этого телефонного звонка. Уилл сидел так ещё долго, с телефоном в онемевших пальцах, глядя, как за окном ночь медленно сменяется серыми, зимними сумерками. В легких всё так же болело. Пустота никуда не делась, этот вечный внутренний холод. Но где-то в самой её глубине, словно на дне ледяного колодца, теплился крошечный, неуверенный огонёк. Не спасение. Не обещание, что всё наладится. И уж точно не «хэппи-энд». Просто понимание. Понимание, что он не один в своём страдании. Что где-то там, в этом же самом утре, под этим же самым грязным снегом, Майк тоже не спит, и его тоска — того же цвета, того же вкуса. Их одиночество теперь было общим. Разделённым. И от этого оно не уменьшилось, но стало менее невыносимым. Уилл сполз с подоконника, налил в стакан остатки виски из последней бутылки. Поднял тост в пустоту, к призраку в окне, к призраку в телефонной трубке. — За нас, придурков, — прошептал он осипшим голосом и выпил залпом. Горло горело. За окном светало, окрашивая снег в грязно-сизый цвет. Новый день, двадцать шестое декабря, приносил с собой старую боль, с которой нужно было как-то существовать дальше. Но теперь, возможно, существовать будет чуть менее тяжело. Потому что он больше не был один в этом болоте. В нем теперь навсегда, как самая дорогая, чувственная и самая мучительная рождественская открытка, жили два простых слова, сказанные сквозь мороз и расстояние, сквозь мишуру и боль. «Я скучаю». Опять же: солнце не станет светить ярче. Но иногда, чтобы в темноте перестать спотыкаться, достаточно и этого маленького луча. А чтобы согреться, исцелиться, возможно, нужно больше, чем один телефонный звонок. Но это был первый шаг. Или первый вдох после долгого удушья. Пока что — и этого было достаточно.