8.000 Hz

Ангел долго смотрит без капли осмысленности в экран, не моргая, и буквально начинает чувствовать, как высыхают глаза. Ночь выдалась долгой, а треков в альбоме слишком много. Готовить музыку к релизу на стримингах — не самая его любимая задача, потому что помимо работы непосредственно со звуком приходится делать множество других вещей: вбивать названия, указывать авторов, проверять длительности треков. Энергия заканчивается еще на моменте выбора демок поприличнее, затем Ангел поправляет панораму, сдвигая партии к правому или левому каналам, чистит частоты. Теперь нужно выровнять громкость, и он переслушивает один неудачный зацикленный пятисекундный кусок уже сотый раз, но никак не может сосредоточиться. Звук теряет всякий смысл и гармонию, растекается грязными разводами. Ангел откидывается на спинку стула, но почти сразу возвращается обратно к монитору, будто, отдалившись, он пропустит и окончательно потеряет тот незначительный нюанс, который бы позволил устранить этот бьющий по ушам изъян. Процессор ноутбука греется под рукой, монитор даже в ночном режиме и с темным интерфейсом рабочей программы, кажется, светит слишком ярко. На столе справа кружка с остывшим кофе, пустой стакан, пара смятых обёрток, вкладыш из жвачки. Джиглипафф с помятого вкладыша смотрит на Ангела то ли с жалостью, то ли с презрением — сложно понять по этой лупоглазой мордашке. Ангел щелкает мышкой, останавливая воспроизведение, снимает наушники, и без них пустая квартира встречает его монотонным звоном, источник которого обосновался прямо в голове. Он поднимает взгляд на окно, пытаясь угадать время без часов, но снаружи какой-то из этих странных моментов, не поддающихся описанию. Ночной мрак ещё цепляется за живую изгородь в сквере, но далеко между домами небо уже сереет, наливаясь сизой дымкой в предвкушении рассвета. Оконное стекло, запылившееся после зимы, отражает его самого — тусклый безликий силуэт с размытым контуром. За этим отражением проступают спящие соседские окна, голые ветви на фоне светлеющего неба. Еще пару секунд Ангел силится угадать час — по оттенку неба, по отражению, по привычке. Отчаявшись, бросает эту затею, смотрит в угол экрана, но там почему-то красуется ровное 00:00. Сбившееся на ноутбуке время переполняет чашу терпения, так что Ангел издает раздосадованный вздох, откатывается на кресле, поднимается и собирает со стола посуду и мусор. Снова играет в гляделки с Джиглипаффом — теперь тот и вовсе смотрит с вызовом, так что Ангел кладет его в коробку, не так давно обосновавшуюся в углу стола, к коллекции записок. Он проходит по коридору, почти не глядя по сторонам — привычное расстояние, четыре шага, поворот. На кухне темнее, чем в комнате, так что приходится включить настенную лампу, разливающую вокруг теплый оранжевый свет. Ангел ставит кружку в раковину, аккуратно, чтобы не нарушить тишину. Но керамика все равно жалобно звякает о металл. Этот короткий звук на мгновение повисает в воздухе, словно не находя себе места, а затем исчезает без следа, проглоченный молчанием. Ангел прислушивается, ищет, за что зацепиться, но тишина плотная и жадная, она ловит звуковую волну, не давая ей пройти и пары метров. Старые дома шумят даже в три часа ночи: кто-то двигает стул ножками по неровному полу, где-то льется вода, телевизор работает на фоне, трубы и вентиляция отзываются на любое движение. Но в этот раз — ничего. Он смотрит на кружку в раковине, на свои руки, на оранжевую настенную лампу, и на секунду думает, что предостережение матери сбылось: он постоянно сидел в наушниках и теперь оглох. Финита ля комедия. Это кажется полнейшей глупостью, но ни одна скрипучая половица, ни одна рассохшаяся створка не подают голоса сквозь тонкие стены. Тревога начинает аккуратно подтачивать его уверенность, и Ангел медленно выдыхает, возвращается к бытовым делам и складывает мусор в ведро. Крышка закрывается мягко, без привычного щелчка, но Ангел намеренно не обращает внимания, а потом спешит уйти, чтобы скорее обратно надеть наушники, где его ждет хоть и несуразный, разваливающийся на составляющие, но все-таки звук. Он идет через коридор и почти достигает единственной комнаты, но зачем-то останавливается, зацепившись взглядом за входную дверь. Поворотная ручка замка оставлена вертикально. Ангел смотрит на нее, не сразу понимая, что именно не так. Это старая больная привычка, от которой не удалось избавиться даже за годы терапии, вкупе с дефектом замка: Ангел всегда на автомате не отпускает ручку после последнего оборота, а доводит до упора, когда она встаёт наискосок. Так замок становится невозможно открыть ключом снаружи. Он понимает, что это короткое ежедневное действие уже намертво въелось в быт и только подсвечивает его недоверие к внешнему миру. Чистая компульсия. Но теперь ручка повернута ровно вверх. Наверное, он просто забыл, как это бывает с людьми. Пытается убедить себя в этом и даже делает шаг в комнату, но сдается и идет к двери. Пальцы ложатся на холодный металл, пробуют повернуть ручку — сначала аккуратно, потом сильнее, но она не двигается ни в одну сторону. Он хмурится, сильнее нажимает, но металл остаётся неподвижным, как будто это не механизм, а монолитная деталь, где ничего и не должно вращаться. Стараясь не поддаваться накатывающей тревоге, Ангел нажимает на ручку и переносит вес вперед, пытаясь открыть дверь. Ничего не происходит — металл равнодушно сносит его усилия, кажется, даже не шевельнувшись. Он на секунду отходит, потом машинально тянется к карману куртки, нащупывает ключ. Достает, вставляет в замочную скважину. Пробует провернуть, но тот просто стоит на месте. Все это выглядит, как полнейший бред. Он еще раз дергает ручку — уже не проверяя, а с усилием, почти резко, как будто что-нибудь внутри замка встанет на место и прекратит сопротивляться. Это не так уж страшно — рядовая ситуация, в которой может оказаться каждый. Сейчас нужно пойти спать, а днем вызвать кого-нибудь из коммунальщиков. Но в груди медленно начинает холодеть, несмотря на все увещевания голоса разума. Этот холод колкий, пронизывающий, словно внутренности покрываются неровной ледяной коркой. Ангел делает шаг назад, отводит взгляд от двери и опускается на пол, прислоняясь спиной к стене. Пол тоже холодный. Ангел упирается ладонями в гладкую поверхность плитки, стараясь найти в этом какую-то осязаемую опору и убедить себя, что он дома и все в порядке. Дыхание сбивается — он ловит этот момент и пытается выровнять его привычным способом. Вдох-пауза-выдох-пауза. Совсем немного, но это помогает. Тишина не исчезает, она только плотнее обступает его, как если бы из его квартиры вытянули весь воздух. Даже собственное дыхание звучит глухо, как будто проходит через ткань. Ангел поднимается, почти сразу, не дожидаясь, пока восстановится пульс и отступит тошнотворное чувство опасности. Он идет к ванной — по памяти, почти не глядя, — и на секунду становится легче от того, что все вокруг выглядит привычно: тот же узкий коридор, та же пошарпанная дверь. Он открывает ее. И выходит в коридор. Делает шаг вперед, прежде чем останавливается, и только потом растерянно замирает. Обернувшись, видит за спиной привычную обстановку ванной. Дверь приоткрыта, внутри темно, оранжевый свет оставляет редкие блики на плитке, в зеркале над раковиной Ангел видит свое побледневшее отражение. Он переводит взгляд обратно. Коридор. Словно сам Ангел стоял на месте, а пространство повернулось вокруг него. Боясь спровоцировать еще какой-нибудь локальный катаклизм, он остается на месте, не шевелясь и дыша как можно тише, прислушивается. Возникает ощущение, что это совсем не его квартира, а ловушка, притворявшаяся безопасной, и теперь дверца клетки захлопнулась. Вокруг по-прежнему ни звука, пространство замирает вместе с Ангелом. Бездействие заставляет тревогу снова подступить к горлу, поэтому, продолжая следить за обманчивым окружением, делает шаг, а за ним еще один. Сперва кажется, что все в порядке и ничего не происходит, но спустя четыре привычных шага случается пятый, шестой, а коридор так и не заканчивается. Приходится идти быстрее, чтобы догнать знакомую геометрию пространства, вернуть его в привычные рамки, но вместо этого замечает, что светильники на стенах повторяются, мелькая на периферии оранжевыми пятнами света, отмеряют длину коридора, подобно уличным фонарям. Один, потом второй, потом третий — каждый на одинаковом расстоянии, но это расстояние слишком большое, чтобы их свет перекрывал друг друга. Между ними остаются участки вязкой темноты, в которые приходится погружаться, словно в стоячую цветущую воду. В этих промежутках мрака звук исчезает полностью, и Ангел не слышит ни собственных шагов, ни сбившегося снова дыхания. Спустя неопределенное количество шагов начинает казаться, что плиточный пол больше не твердый. Это нечто достаточно плотное, чтобы сделать очередной шаг, но если остановишься, то пол поглотит тебя подобно зыбучим пескам. Ангел закрывает глаза и наугад сворачивает с прямой траектории, надеясь попасть в комнату и рассчитывая хотя бы на окно, через которое можно выбраться. Проем действительно оказывается там, где он ожидает, но вместо комнаты Ангел снова оказывается в коридоре. Те же стены, тот же свет, только повторённый множество раз, словно кто-то без устали нажимал по очереди ctrl+C и ctrl+V. Тревога собирается мерзким комом в горле, проверенная дыхательная техника больше не помогает: вдох выходит слишком коротким, поэтому спустя минуту Ангел уже хватает воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба — слишком быстро и поверхностно. Он закрывает рот ладонью, пытаясь восстановить контроль хотя бы над собственным телом, заставить себя дышать медленнее, через нос. Когда он приходит в себя, пол действительно проминается под его ногами, словно болото. Сдерживая ужас, Ангел пробует повторить фокус с взявшимся из ниоткуда дверным проемом: снова закрывает глаза и на автомате сворачивает. Вместо комнаты отказывается в кухне. Здесь нет источника света, только рассеянные оранжевые лучи из злосчастного коридора. Стол, раковина, плита — всё выглядит привычным, но как будто чуть сдвинутым, как если бы пропорции изменились на долю сантиметра. Недостаточно, чтобы заметить изменение сразу, но достаточно для дискомфорта. Но это все не важно, потому что на кухне есть балконная дверь, и Ангел даже не против сигануть с третьего, лишь бы выбраться из этого пространства, которое перестало быть замкнутым в привычном смысле. Тёмное стекло, за которым ничего не видно, отражает его силуэт. Ангел без раздумий подходит ближе, тянется к ручке. В этот момент он ясно чувствует, что кроме него в лабиринте квартиры есть кто-то ещё. Он не успевает отреагировать, когда что-то резко тянет его назад за плечи, а затем с силой прижимает к двери, которая секунду назад казалась спасением. Приложившись о стекло виском, Ангел на мгновение теряет себя в пространстве, а затем чувствует болезненный захват, с силой сдавливающий запястья за спиной. Он пытается обернуться, но движение обрывается на середине, потому что его снова ударяют о дверь, будто безвольную куклу. Болезненный вскрик раздается глухой тенью себя самого, потому что ладонь грубо закрывает рот. Мягкий кокон тишины остается целым. Сразу же на него обрушивается давление, чудом не разбивая стеклянную дверь. Запястья сжимают сильнее, еще ладонь ложится на затылок, беспощадно давит, лишая всякого движения. Руки держат его за шею, впиваясь ногтями в кожу до царапин, за плечи, ведут с нажимом пальцами между ребер. Рук становится слишком много, чтобы отследить, где находится каждая из них, и все ощущения сливаются в одну только боль. Ключицы ноют от того, как руки сведены сзади, во рту ощущается металлический привкус, а затем кровь капает чернилами из носа, попадает на стекло. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть, да и держат слишком крепко — не дернуться. Ангел знает, кто это. Это знание не связано с тем, что он видит — он не может повернуть голову, не может даже зафиксировать точку, на которой можно было бы сфокусироваться. Но тело узнаёт раньше, чем мысль успевает оформиться. У него давно нет имени или лица. Все это было милосердно уничтожено механизмами психики, чтобы сохранить разум. Но ощущение слишком знакомое, чтобы ошибиться. Человеческая душа так хрупка, белые полосы шрамов ложатся на нее узором. «Да что с тобой? Не придуривайся, тебе не больно.» В груди начинает жечь, перед глазами темнеет, и пространство сжимается до узкого, давящего коридора, из которого уже невозможно выйти. Он предпринимает ещё одну попытку закричать — и просыпается. Напряженное, словно сжатая пружина, тело затекло и ощущается еще более уставшим, чем после ночи, проведенной в попытке угнаться за дедлайном. Сердце отбивает рваный ритм, отдается где-то в горле, в висках. Приходится приложить сознательное усилие, чтобы разжать вцепившиеся в одеяло пальцы. Не двигаясь, Ангел смотрит в потолок, на секунду ловит фокус, но он тут же сбивается. Взгляд скользит по комнате, скачет с одного предмета на другой, ни за что не цепляясь. Постепенно приходит осознание, что снаружи уже светло. Шторы пропускают свет, тонкие лучи чертят белые полосы по стенам, подсвечивают пылинки на столе. Эта идиллия контрастирует с темнотой и давящим ужасом, которые подкинуло Ангелу сознание. Спустя время напряжение покидает плечи, руки, больше не сводит челюсть, не ломит запястья и шею. Так проходит минута за минутой, солнечный росчерк крадется по стене, подобно стрелке часов. Комната собирается в привычную картину: стол, ноутбук, кресло, магнитофон. Ничего лишнего, странного, чужого. Он садится на край кровати и на мгновение замирает, прислушиваясь — по трубам течет вода, выше этажом скрипит пол. Поднявшись, Ангел следует в коридор, по дороге не вписывается в поворот и задевает плечом косяк, машинально оборачивается на входную дверь. Ручка замка по обыкновению повернута наискосок. Коридор тоже привычный — четыре шага, не больше. Он проходит их, заставляя себя не считать. Кухня на месте. Ангел останавливается у раковины, наливает в стакан воду, отпивает. Повернувшись, опирается на столешницу и задумчивым, почти отсутствующим взглядом натыкается на балконную дверь. Ее бы протереть после зимней непогоды от пыли, от смазанных следов пальцев возле рамы. Но даже если смотреть придирчиво, ничего кроме старых разводов нет. Он подходит ближе, и ладонь ложится на ручку. Дверь открывается без особого усилия, в кухню сразу врывается холодный воздух. Резкий и свежий, он чувствуется на коже, стелется по полу, приносит с собой привычный фоновый гул города, чьи-то голоса. Очертания реальности обретают яркость, становятся четче и увереннее. Этот человек не снился Ангелу очень давно, но от этого новая «встреча» не стала более радостной. Меняется обстановка, декорации, но впечатление остается прежним: страх, боль, отсутствие выбора и пути к отступлению. Мысль возникает среди еще медленного потока ослепительной вспышкой, раздается с горькой иронией, словно поджидала подходящего момента: «Подсознание сработало безупречно». Стоило только приблизиться, перестав удерживать границы, как оно тут же подсуетилось и услужливо подкинуло friendly reminder, чем это может закончиться. Никаких образов, ведь достаточно и ощущения, знакомого до тошноты. Иллюзий насчет тараканов в собственной голове у Ангела давно не осталось, и после сотни разговоров с психотерапевтом это не пугает так, как раньше. Скорее раздражает своей предсказуемостью, этой упрямой способностью возвращать к одному и тому же, как будто другого сценария для него не предусмотрено. И все же в последнее время было иначе. Может быть, не лучше — боязно называть это именно так, — но странным образом легче, как если бы часть его прошлого начисто стерли и позволили переписать историю. Это изменение не свалилось снегом на голову, а происходило по миллиметру, поэтому, обнаружив себя непозволительно близко, Ангел не отпрянул в панике. Даже не удивился. Нет ничего страшного в том, чтобы делить на двоих пространство февральской ночи, говорить шепотом и знать, что тебя услышат, чувствовать живое тепло. Касаться. Впервые за долгое время в этом нет ничего страшного. Ангел готов считать это каким-то из видов магии, хотя Кишибе, конечно, скажет, мол, таблетки помогают, а магии не существует. Поэтому Ангел не собирается спешить и выкладывать все терапевту. Он дает себе время понаблюдать, настроить гипотез и собрать статистику. Подход сугубо научный, и все его теории вертятся вокруг одного конкретного человека. Он ощущается синонимом недосказанности и больной заботы на грани с самопожертвованием. Собранный и структурированный, встроенный в монотонный предсказуемый ритм, но без точного внутреннего определения. Как разлинованный лист без единой фразы, как само его имя, написанное катаканой — Аки. В нём по-прежнему ясно виден надлом, а подобное тянется к подобному. Нарочно или нет, но Хаякава напомнил Ангелу давно забытое чувство. Доверие, кажется?... Искалеченные в прошлом, они странным образом совпали своими ранами-трещинами и острыми краями, словно элементы паззла. Находиться рядом с ним не требует усилий, потому что не нужно неловко подбирать слова, когда говорить совсем не хочется, или просчитывать каждое движение наперед, боясь потемок чужой души. Вероятно, все это раз за разом подталкивает Ангела ближе. В кои-то веки ощутив безопасность, он завороженно шагает перед, ошеломленный тишиной в голове вместо панического воя сирен, сопровождавшего его последние несколько лет. А еще — любопытство. Следить за собственными реакциями ему не в новинку: давать названия эмоциям, рефлексировать, проживать и еще сотня техник, которые звучат как бред, но позволяют не рухнуть в очередной депрессивный эпизод, способный вычеркнуть полгода жизни. Наблюдать за реакциями Аки — досуг иного ранга, и не только благодаря новизне. Он осторожный до боли, наблюдательный, тихий. Наверное, впервые в жизни Ангел оказывается источником непредсказуемости, а не объектом ее воздействия. Аки косится украдкой, стоит Ангелу качнуться к нему, чтобы расслышать короткую фразу среди шума салона автобуса, или сесть не на противоположный край скамейки в коридоре ветклиники. Он замирает в непонимании, ища подвох, словно завороженный, и взгляд его мечется пойманной в силок птичкой. Боится шевельнуться, боится навредить. Это ощущение кажется неправильным. Ангел не до конца понимает, что проверяет на прочность, — свою взявшуюся из ниоткуда смелость или терпение Хаякавы. Однако продолжает сантиметр за сантиметром сокращать расстояние между ними, каждый раз ожидая, что вот сейчас что-то сломается с треском, и он столкнется с той самой границей, за которой темнеет в глазах и паника накатывает багровой волной, снося всякую рационализацию. Но этого не происходит. Он не знает, где такая точка, и начинает сомневаться, есть ли она вообще. Мысль об этом не успокаивает — наоборот, вносит толику отрезвляющей, практически родной тревоги, как если бы он заходил в водоем, о глубине которого не имеет ни малейшего представления. Странная смесь эмоций отдает горечью и звучит, как расстроенное фортепиано, но от этого не кажется менее притягательной. Наверное, поэтому Ангел ловит себя на том, что наблюдает за Аки почти так же внимательно, как за звуком — пытаясь уловить закономерность, понять, где именно проходит эта невидимая граница и что произойдет, если подобраться к ней еще ближе. На неприлично короткой дистанции напряженный взгляд голубых глаз резонирует с больным ангельским любопытством. Ночной воздух, табачный дым, рассеянный в темноте, и этот случайный разговор, которого могло и не быть. Разговаривать о смерти нужно всегда с иронией, цинизмом и в неподходящем контексте, иначе всем станет очевидно, сколько же предрассветных часов ты провел в размышлениях на эту тему. Даже если подобные мысли в прошлом. Так что Ангел сорит глупостями, но, судя по отклику, угадывает безошибочно. Какая удача. Какая жалость… Пытаясь спасти ситуацию, не разрушьте все окончательно. Ангел выбирает не сомневаться и рушить сразу, когда отбирает чужую сигарету, и сам почти задыхается — вот тебе и разговоры про рак легких. Поражает резкость крохотного ощущения, когда чужое тепло оказывается слишком явным, способным воспламенить и сжечь до пепла. Кончиками пальцев, невесомо касаясь, он чувствовал его так отчётливо, и чужой выдох скользнул по ладони, оставив после себя пламенеющий след. Слишком остро, но все еще не страшно. И это, пожалуй, хуже всего.

***

Следующие несколько дней проходят почти незаметно, растворяясь в привычной рутине. Они с Аки не пересекаются — ни случайно, ни намеренно. Ангел не ищет встречи специально, хотя мысль о такой возможности возникает подозрительно часто. При этом ощущение присутствия Хаякавы никуда не девается, только меняет форму, становясь менее осязаемым. Оно проявляется в мелочах, которые Ангел всегда ловил особо внимательно: в глухом скрежете замка за стеной, когда Аки возвращается слишком поздно, в едва различимых шагах вдоль по коридору, в коротком звуке закрывающейся двери. На время этого оказывается достаточно, чтобы дорисовать обветренные кисти и острую линию профиля, выстроить наугад последовательность действий. Ангел думает об этом слишком много — осознает почти сразу, но не останавливается. Мысли не переходят в действие, поэтому ничего не значат, хоть и занимают неприлично много времени. В редкие моменты, когда в голове неожиданно пусто, внимание смещается на вещи более простые и будничные, не требующие принятия решений и поиска ответов. Пауэр начинает всё чаще появляться в ленте: сначала с фотографией найденной кошки, затем с короткими видео, снятыми наспех и обработанными так, что дешёвые, почти нелепые спецэффекты делают их почему-то только выразительнее. Они не претендуют на аккуратность или вкус, но в этой небрежности есть свой стиль, который легко считывается. Ангел сначала пролистывает их и лайкает, почти не глядя, но спустя десяток роликов настойчивость девушки его все-таки цепляет. Из отдельных деталей постепенно складывается картина: одинаковый фон, повторяющиеся кадры и звуки. Не нужно много времени, чтобы понять, что вечера она проводит в приюте при клинике. Когда в профиле, помимо найденной котосемьи, начинают появляться и другие животные, вывод напрашивается сам собой: Пауэр уверенно движется к неофициальному званию амбассадора этого места, хотя вряд ли цель ее именно такова. Она оставляет контакты приюта в описании видео и в угрожающей манере просит неравнодушных скинуться животным на корм. Ангел задерживается на очередной истории с Мяукой — имя явно авторства Пауэр, — когда вверху экрана возникает уведомление. [potatodoggo] Привет! хотел спросить, будешь ли ты выкладывать тот трек на саунд клауд ну, который для Резе делали Он что-то еще долго печатает, но затем внезапно прекращает. Ангел сомневается над ответом, но в итоге пишет: [room.of.angel] Это же работа на заказ в каком-то смысле Плюс там твой голос В общем, я бы выложил, но только с твоего согласия [potatodoggo] Да, было бы очень круто Я просто тут подумал Прилетает пост с каруселью из фотографий заброшек. Они все разные, но похожи по атмосфере и обработке фото. Чем-то похоже на шумный и простой стиль съемки Ангела. [potatodoggo] На четвертой знаешь место? Это библиотека и туда не так много народу таскается пока Короче, очень атмосферно внутри Мне показалось, что было бы круто пофоткать для обложки, сочетается с твоими другими треками Долистав до четвертой фотографии, Ангел присматривается. Ему всегда нравилось снимать локации, оставленные человеком, забытые и опустевшие. Когда он стал публиковать музыку, весь архив фото оказался полезным. Даже удивительно, что раньше он не знал об этой библиотеке. [room.of.angel] Должно хорошо получиться А где находится? [potatodoggo] Пошли с нами на выходных Покажем где локация [room.of.angel] Звучит очень подозрительно Надеюсь, меня не найдут через полгода под сосной возле этой библиотеки [potatodoggo] Конечно, нет Мы избавимся от всех улик Ангел смотрит в экран несколько удивленно, хотя собеседник этого не видит. [potatodoggo] Прости В голове это звучало смешно Хмыкнув почти-одобрительно, Ангел тратит полминуты на размышления и все-таки соглашается. Решающим аргументом «за» становится вероятность, что Аки тоже приглашен на эту закрытую вечеринку.