8.000 Hz

— Смотри как бы поверх камеры, — просит Дендзи, опустившись едва ли не на колени на занесенный пылью пол, и его слова в противовес, отскакивая от стен, поднимаются под самый потолок. Резе переводит изумрудный взгляд чуть в сторону, держа неизменным свое фарфоровое лицо. — Ну да, отвернуться от света — отличная идея, — бормочет себе под нос Пауэр, наблюдающая за творческим процессом с первых рядов. Читальный зал, занимающий почти половину первого этажа, вероятно, когда-то считался сердцем библиотеки. Даже спустя годы запустения с первого взгляда становилось ясно, что это помещение на фоне невзрачного фасада и едва освещенных коридоров задумывалось как нечто особенное. Сложно было выбрать иную локацию для съемок среди повторяющихся хранилищ и архивов. Высокий потолок теряется в сером полумраке под потемневшими балками, широкие окна занимают почти всю южную стену, и тусклый зимний свет украдкой проникает внутрь, хотя разросшиеся снаружи кусты и молодые деревья явно намерены к весне лишить зал солнца окончательно. Ветви стучат по стеклу, раскачиваемые ветром, — нестройная глухая россыпь на фоне гула стремительного воздушного потока в вентиляции. Столы для чтения стоят покосившимися рядами, и отметины на полу напоминают о прежнем порядке теперь, когда часть мебели перевернута или придвинута друг к другу так, будто кто-то пытался соорудить здесь временное убежище. Дальняя часть зала уходит вверх на два уровня открытых книжных секций, соединенных звенящими металлическими лестницами и узкими переходами. Книг не осталось. Только выгоревшие потертые таблички на торцах стеллажей — «История», «Искусство», «Философия» — вместе с редкими обрывками газет, прибившимися к углам и потемневшими от сырости. После остальных помещений библиотеки читальный зал действительно выглядит впечатляюще. Почти грандиозно. Они успели пройти весь первый этаж, и Ангел уже отснял одну пленку, не особенно экономя кадры, а потом еще несколько раз включал рекордер, записывая дрожь оконных стекол под порывами ветра, шелест шагов по пустым коридорам и неестественную акустику лестничных пролетов, где любой звук будто попадал в ловушку, достигал верха, а потом возвращался обратно. Теперь камера лежит у него на коленях, а пальцы машинально крутят колесико перемотки. Он между делом размышляет, стоит ли заправлять новую пленку, потому что большинство комнат оказались до обидного одинаковыми — разлагающимися, выпотрошенными и совершенно безликими. Читальный зал еще держится. Пусть и из последних сил. Ангел тоже держится из последних сил, зевает, закрываясь рукавом. Пока они были в движении и настороженно прислушивались к каждому скрипу впереди, спать не хотелось, но теперь жалкие остатки энергии постепенно покидают его, оставляя только звон в ушах, пустоту в голове и свинцовую тяжесть в теле. Ангел пытается сосредоточиться на голосах, на движениях силуэтов перед глазами. Дендзи с Резе заняли лестницу, ведущую ко второму уровню книжных секций. Он фотографирует ее на свой телефон с разбитым углом экрана, и редкие солнечные лучи цепляются за этот изъян, переливаются бликами. Резе стоит чуть выше на ступенях, держась за ржавые перила, и выглядит слишком аккуратно для этого места, пахнущего сыростью и типографской краской. — Может… Расслабь плечи? — доносится неуверенный голос Дендзи через весь зал. — Мм, нет, не так. Не знаю, — раздаются обрывистые слова, и подросток встает с пола, смотря в экран телефона, что-то листает и настраивает, отходит на пару шагов и возвращается к съемке. — Повернись к окну. Его слышно удивительно хорошо — фразы без труда долетают через пустое пространство, не цепляются за бетон и металлические перекрытия. Резе отвечает что-то тихо, и голос ее тут же вязнет в разделяющих их метрах, словно зал заполнен водой вместо воздуха. Губы шевелятся, но голос съеден помехами, будто девушка экономит интонации, не хочет ненароком сказать что-то лишнее, пока рядом есть другие люди. Ее напряжение читается в редких быстрых взглядах, какими она окидывает всю их скромную компанию. Ангел сидит на краю одного из письменных столов, слегка сутулясь от усталости. Аки устроился посередине, упираясь ладонями в столешницу позади себя, а Пауэр с другой стороны уже минут пять не может найти удобное положение — то болтает ногой, то ерзает, то раздраженно поправляет рукава толстовки. Наблюдать за происходящим ей физически тяжело, и чтобы это понять, не нужно иметь высокую эмпатию. — Он бы еще на калькулятор фоткал, и то бы лучше получилось, — бубнит она себе под нос, глядя в сторону лестницы. — И света тут почти нет. Почему вообще не взял мой телефон? — На калькуляторе нет камеры, — скучающим тоном выдает Аки, наклоняясь вперед и упирая локти в колени. В его пальцах вновь возникает ржавый ключ, подобранный еще у самого входа в библиотеку. — Правда? — саркастично отвечает девушка. — Так в этом весь смысл, — мрачно заканчивает она. Дендзи тем временем зачем-то залезает на стол и пробует сделать фото со вспышкой. — Обычно он всегда просит мой телефон, когда хочет что-то сфоткать, — ворчит Пауэр совсем тихо, но Аки рядом все равно слышит. — Ну так пойди и предложи помощь. — Вот еще, это же и есть его цель! Хочет меня разжалобить. Ангел не участвует в диалоге, но не сдерживает досадливый вздох. — Мне кажется, он о таком даже не думал, — пытается разубедить ее Хаякава. — Конечно, такое когнитивное усилие надо приложить! Аки не обращает внимания на этот выпад Пауэр в сторону друга и продолжает: — Дендзи просто опасается к тебе лезть, он… — Боится? Правильно делает, — огрызается она почти миролюбиво. — Он не знает, как с тобой поговорить, по поводу того, что ты и Резе не можете найти общий язык, — спокойно заканчивает фразу Аки. Пауэр замолкает на долгую минуту, в течение которой она с упрямым выражением разглядывает собственные кроссовки, испачканные бетонной пылью. — Это не значит, что я готова смотреть на то, как Дендзи убивает композицию. Она морщится так, словно воспринимает это как личное оскорбление. — Он опять обрезал ей голову! — сетует девушка в полный голос, в негодовании махнув рукой в сторону друга и уставившись на Ангела и Аки, словно они должны тут же возмутиться такому беспределу, но оба сохраняют молчание, не сговариваясь. — Не обрезал! — возражает Дендзи, окатывая весь зал своим выкриком. — ОБРЕЗАЛ. — Пауэр, сними ты уже его оттуда, пока под ним стол не треснул, — с преувеличенной усталостью просит Хаякава, и этого оказывается достаточно. Пауэр мученически стонет в стиле «опять мне всех спасать», спрыгивает со стола и идет к незадачливым фотографу и модели, доставая из кармана телефон, светит фонариком в сторону лестницы. Топчущаяся там последние полчаса Резе выглядит, как косуля в свете фар грузовика. — Контраста нет вообще. И почему она стоит как на школьной фотографии? Тут заброшка, а не каталог зимних пальто. Резе на это только поджимает губы. — Неплохо сыграно, — замечает Ангел, отвлекаясь от развернувшейся драмы и оборачиваясь к Хаякаве. — Ну, она любит чувствовать свою экспертность. Вопрос лишь в том, смогут ли остальные это выдержать, — пожимает плечами Аки, чуть улыбается уголком рта. — Подожди, дай сюда телефон. Как ты вообще выжил с такими руками? Резе, не двигайся пока. И не смотри так в камеру, это жутко выглядит, как зловещая долина, — командует Пауэр, включаясь в работу. — Ты их очень хорошо знаешь, — делится Ангел еще одним наблюдением, пока девушка стаскивает Дендзи с расшатанного стола. — Давно с ними работаешь? — С Дендзи почти полтора года, — отвечает Аки, смотря за тем, как Пауэр бесцеремонно перехватывает у парня телефон. — С Пауэр чуть меньше, она позже пришла. — Обычно на такой работе быстро выгорают. — Свет внутри погас, но я все еще работаю, — усмехается Хаякава. Впереди Пауэр уже полностью захватила командование над процессом и без смущения раздавала указания. Забрав у Дендзи его телефон, засвидетельствовавший, кажется, еще кембрийский взрыв, она сует ему свой — тонкий, дорогой и непривычно целый, учитывая ее манеру обращения с вещами, — а сама теперь светит фонариком сбоку, щурясь на Резе с такой сосредоточенностью, будто от этой съемки зависит будущее всех троих. — Подбородок чуть ниже. Нет, не настолько. Господи, ты двигаешься, как NPC. — Это оскорбление? — уточняет Резе настороженно, словно решает, стоит ли выпускать когти. — Я здесь не за этим, — вздыхает Пауэр, присаживаясь на колени, и делает еще более серьезное лицо. Дендзи не сдерживает радостный смех, Резе тут же переключает внимание на него, опасно стреляя глазами сверху вниз. — Вы что, шутите надо мной? — произносит она, и в противовес взгляду, холодному не как лед, но как нож, голос ее звучит приторно сладко. — Нет, конечно! Ты очень красиво двигаешься! — спохватывается парень, начиная махать руками и чуть не роняя доверенный ему телефон подруги. Он улыбается открыто, и вся мнительность Резе разбивается о его искренность. Ангел некоторое время молчит, прислушиваясь к их разговору, выцепляет оттенки и интонации — это оказывается занятной игрой. Пауэр раздражена, но пытается сдерживаться, скрывая это за своим привычным напором и резкостью. Резе не понимает, как себя вести, и оттого напряжена настолько, что воздух вокруг нее вот-вот заискрит. Дендзи, кажется, пока еще не понимает, в какой ситуации оказался. Аки продолжает вертеть в пальцах ржавый ключ. Тот тихо позвякивает о кольцо, описывая короткие дуги в воздухе. — Если честно, такой выбор работы кажется мне очень странным, — признается Ангел, не отводя взгляда от его рук. — По своей воле решить каждый день взаимодействовать с практически самыми нестабильными и невыносимыми представителями человечества — это реально что-то за гранью. Услышав это, Хаякава коротко смеется, и внимание Ангела непроизвольно перескакивает с рук на его лицо. Удивительно, как он раньше не обращал внимание на этот тихий теплый звук. — Ты их выставляешь какими-то буйными сумасшедшими, — принимается Аки оправдывать своих подопечных, хотя ироничная полуулыбка и повеселевший тон выдают его истинное мнение. — Они всего лишь дети. — Я так-то все слышу! — вдруг возмущается Дендзи, оборачиваясь. — Сами вы дети! Ангела совершенно по-детски пробирает на дурацкое хихиканье, но и вместо него он начинает зевать, так что Аки отвечает за них двоих: — То есть тебя только это смутило? — Нет, ну типа… Отвлекшись на эту глубокомысленную полемику, парень не замечает, что обе девушки уже с полминуты сверлят его недобрыми взглядами. Казалось бы, всего лишь полминуты, но в случае Дендзи это фатально. — Кх-кхм! — подает голос Резе, зависшая с опорой на одни только ржавые перила в довольно неудобном положении. — А?.. Прости, — тушуется он и возвращается к съемке. — Да нет, ты что, родной, можешь еще поболтать, — добродушно машет рукой Пауэр, но слова ее насквозь пропитаны сарказмом. — Ты тоже не отвлекайся. И прекрати светить мне в глаза! — отвечает Дендзи. Пока они препираются по своему обыкновению, Резе позволяет губам дрогнуть в улыбке. На секунду все становится легко и просто. Настолько, что Ангел почти забывает о тяжести бессонной ночи, засевшей где-то под ребрами. Аки сдвигается назад, выпрямляясь, подворачивает расстегнутые манжеты джинсовки. Свет из окна бликует на металлических пуговицах, путается в темных волосах. Несколько прядей выбились из обычно идеального хвоста, и теперь хотелось распустить его, провести пятерней на манер расчески. Ангел ловит эту мысль, но не спешит отбросить, не отворачивается от нее. Мысль коротко царапает изнутри, пробирается по запястьям и поселяется в кончиках пальцев любопытством, граничащим с наваждением. — Не знаю, — отвечает Аки, возвращаясь к оставленной теме. — Когда пришел в соц.центр, это была просто работа. Потом появились люди, которые привыкли рассчитывать на меня. Наверное, я тоже привык. Слова оседают на пыльный пол, между бетонной крошкой и следами подошв. Ангелу кажется, если потянуть эту нитку чуть сильнее, за ней начнет разматываться что-то слишком личное для этого пустого читального зала с разбитыми окнами и слишком тяжелое для звонких голосов, устремляющихся к потолку. Пауэр победно щелкает пальцами. — Вот! Сейчас хорошо! Резе неуверенно замирает между стеллажами, куда перебралась их фотосессия, будто похвала выбила ее из колеи, хотя лицо приобретает дежурное дружелюбное выражение. — Да, супер! — соглашается Дендзи, забираясь обратно на стол для нового ракурса. Стол под ним жалобно скрипит. Ангел невольно переводит взгляд обратно на руки Аки. Ключ продолжает свой замысловатый танец между пальцами. Старая латунь стерлась по краям, металл потемнел, а на одном боку виднеется почти исчезнувшая гравировка. — От чего он? Хаякава опускает взгляд на ключ, словно успел забыть про эту невзрачную железку. — Без понятия, в холле валялся, — пожимает он плечами. Ангел наклоняется чуть ближе, пытаясь рассмотреть гравировку. Не останавливается вовремя. В этом нет подвоха или злой шутки — просто протягивает руку, чтобы повернуть ключ к свету. Наверное, это статическое электричество от флисовой кофты. Наверное, пальцы его слишком холодные. Потому что Аки резко одергивает руку, будто его обожгло. Ключ выскальзывает из пальцев, ударяется о край стола и со звоном падает на пол. На секунду этот короткий высокий звук кажется оглушительным, но спустя секунду Ангел снова различает голоса Дендзи и Пауэр, стук ветвей по еще уцелевшим стеклам. — Черт, — тихо бросает Аки, слишком быстро наклоняясь за ключом. Движение выходит ломким, неподходящим его обычной собранности. Теряясь в собственной реакции, поднимает ключ со второй попытки, сжимает в ладони, словно это не попавшийся под руку мусор, а что-то важное. — Извини, — говорит Ангел автоматически, скользя взглядом по напряженным плечам. — Нет, все нормально. Ответ поспешный, очевидный, но у Ангела нет сил на хоть какой-то анализ, нет времени. Приходится согласиться на разгадку попроще и пока не лезть в омут с головой. — Курить бросаешь? Всего мгновение Аки кажется удивленным и отчего-то благодарным. Он медленно выдыхает через нос, продолжая смотреть в пол. — Так заметно? — Немного. В глубине зала Пауэр снова раздает команды, кружа возле Резе и подсвечивая фонариком лицо девушки. Затем она вдруг отступает на шаг и замирает в задумчивости. — Нет, не так, — произносит она. — Хм-м… Как бы все хорошо, просто… — старается девушка подобрать слова. — Твое лицо все время типа-а… Как будто ты сейчас начнешь рекламировать зубную пасту. Резе смотрит на нее скептично. — Это комплимент моим зубам? Необычно. — Я скорее не об этом. Аки рядом снова принимается прокручивать ключ на кольце с тихим бряцанием. — Хреново выходит, — говорит он будто в пустоту, прислушиваясь к голосу Пауэр. — Я думал, будет проще. И эта фраза перестает существовать в контексте никотиновой зависимости, она сплетается с разговором подростков, теряя всякий смысл и одновременно приобретая сотню новых. Она внезапно описывает, ну… все. И это оказывается невыносимо больно. Сквозь слова проступает что-то непривычно беззащитное. — Что с тобой? — вдруг спрашивает Пауэр несмело, и этот тон так ей не свойственен. — Я в порядке, — раздается озадаченный голос Резе. — Что ты имеешь в виду? — Плевать, не важно! — девушка машет руками и разворачивается, собираясь уйти, но тут же возвращается. — Я просто не понимаю… — Пауэр? — пробует аккуратно вмешаться Дендзи. — Я не могу понять, ты действительно вот такая? Или все же… притворяешься? Поначалу ее фраза звучит упреком, но к концу дерзость испаряется, позволяя распознать неуверенность и робкую попытку подобрать слова. Брови Резе медленно ползут вверх, делая глаза еще больше, знаменуя провал для Пауэр. Когда девушка оборачивается к Дендзи, будто в надежде услышать какие-то объяснения, челка ее неаккуратно сбивается на лоб, а на лице вместо легкой улыбки застывает обескураженное выражение. Она складывает руки на груди, затем снова опускает их, поправляет челку, но становится только хуже. Дендзи пытается перетянуть на себя внимание, вставая между двумя девушками. — Серьезно, Пауэр, что на тебя нашло? — спрашивает он. Ангелу кажется странным, что парень не обращается в лед, оказавшись в пространстве, где сходятся взгляды Резе и Пауэр. Облако гнетущей атмосферы над ними разрастается, грозя заполнить весь зал. Аки тоже чувствует это и замирает, прислушиваясь. — Ты же понимаешь, о чем я? Дендзи не спешит с ответом. В его сосредоточенном взгляде читается предупреждение, но Пауэр упрямо делает шаг к другу, берет из его рук свой телефон и пролистывает галерею. — Неплохие фотки, но как только ты смотришь в камеру, меня дрожь пробирает, — произносит она тихо, смотря в телефон, словно размышляет вслух. — Не знаю. Ты как будто заранее решила, какой должна выглядеть. — По-моему, это называется позировать, — саркастично говорит Резе, и голос ее ломается. — Не только на фото. Повисает тяжелое молчание, которое нарушает длинный выдох Дендзи вперемешку с именем: — Пауэр… Его голос звучит где-то между просьбой и угрозой. Пауэр вдруг раздраженно взмахивает рукой, болезненно морщится, но не в ее правилах отступать. — Есть другой вариант: ты дурочка с кукольным лицом. Самое отстойное, что Дендзи на это лицо купился, — говорит она как бы в шутку, но в голос украдкой проскальзывает нечто иное — правдивое разочарование или только провокация. Резе молчит, хотя взгляд тяжелеет и норовит прожечь в Пауэр дырку. Ангел осознает, что его внимание оказалось целиком захвачено этим конфликтом, который вспыхнул как будто на пустом месте. Обернувшись на Аки, он замечает такую же сосредоточенность, но к ней примешана и изрядная доля тревоги. Напряжение, охватившее тело, заставляет плечи окаменеть, а пальцы — сжать ржавый потерянный ключ до белеющих костяшек. Снова возникает глупое и казавшееся забытым желание дотронуться, но Ангел останавливает эту идею и только окликает вполголоса: — Аки? Тот вздрагивает и вереводит взволнованный взгляд, сталкиваясь с обеспокоенным лицом Ангела, словно сомневаясь, что это его имя. — Я сейчас, — говорит он, готовый в следующую секунду вскочить. Но не успевает, потому что Ангел без особой надежды ловит его за рукав джинсовки, и это почему-то срабатывает — Хаякава замирает сжатой пружиной. — Подожди. — Чего? Пока они подерутся? — Тогда я ставлю на Резе, у нее реально взгляд убийцы. — Пауэр занималась дзюдо в средней школе. — Ого, и многих покалечила? — Ее попросили уйти раньше, чем появились первые жертвы. Аки опускает взгляд на пальцы, все еще сжимающие его рукав, чуть расслабляется и больше не норовит сорваться спасать ситуацию, но смотрит отчего-то виновато. — Мне кажется, не нужно вмешиваться. — Я понимаю, но это сложно, — вздыхает Хаякава печально, но тут же усмехается собственным мыслям. — Признай, тебе просто интересно, кто победит в драке. Голос Дендзи отвлекает их от разговора. — Просто супер! Ты решила сегодня всех оскорбить? Какой-то праздник что ли?! — говорит парень, подходя к Пауэр и окончательно отгораживая ее от Резе. — Все же нормально было. Чего ты блять хочешь? Он ловит взгляд подруги, и в повисшем молчании чудятся раскаты грома посреди февраля, мерещится запах озона и стенания старых перекрытий под натиском безжалостного ветра. Пауэр смотрит в ответ с вызовом, приближая грядущую бурю. — Хочу понять, зачем она это делает, — прерывает тишину Пауэр, а вместе с ней — и зрительный контакт. Девушка склоняет голову, заглядывая Дендзи за плечо и вновь обращается к Резе: — Ты как будто думаешь, что мы бы бросил тебя еще у метро, если бы ты не давила улыбку все время. Тебя саму это не бесит? Резе остается неподвижной и выглядит очень спокойной, даже безразличной, но вдруг ее трогательные губы в розовом блеске складываются странной болезненной ухмылкой, которая кислотным росчерком разъедает фарфор идеального лица. Уголок рта дергается, словно улыбка пытается вернуться на место, но не находит, за что зацепиться. — Бесишь меня сейчас только ты, — своим обычным дружелюбным тоном произносит девушка. Пауэр озадаченно хмурится, словно могла ослышаться. Дендзи оборачивается к Резе, переставая служить живой преградой между девушками. Ангел не до конца понимает, почему эта подростковая драма заставляет его наблюдать, затаив дыхание. Конечно, судить со стороны гораздо легче, но стремительно летящий к пику конфликт видится надуманным и не стоящим всех этих резких слов. Сам он когда-то был подростком, может быть, чуть менее вспыльчивым, но все же наивным, категоричным и страдающим от непонимания. Сейчас эти воспоминания кажутся отделенными от пасмурного сегодня едва проницаемым экраном, сквозь который видны лишь силуэты, пятна света и обрывки фраз. От них легко абстрагироваться, рассматривать с разных сторон, препарировать и изучать, подобно естествоиспытателю, не находя, в сущности, ничего интересного. Легко разрешить ссору, участником которой ты не являешься, потому что разум твой не затянут пеленой обиды, гнева или страха. Сидящий рядом Аки в тысячный раз прокручивает ржавый ключ на пальце, металлическое бряцание рассыпается по полу. Ангелу кажется, что Хаякаве физически тяжело дается просто наблюдать, как подростки творят очередную глупость, и не вмешиваться. Не пытаться спасти, наладить, починить. Он смотрит на их ссору с вниманием человека, который помимо слов слышит в ней что-то еще — тот едва различимый звук, с которым небольшая трещина разрастается, превращаясь в непоправимое разрушение. И, наверное, поэтому никак не может привыкнуть к мысли, что не всякую трещину нужно спешно заделывать. К тому же, некоторые люди имеют странную привычку сначала громить все вокруг, а только потом разбираться, что же именно им подвернулось под руку. — Ты решила, что можешь давать мне советы? — интересуется Резе, делая шаг к настороженно замершей Пауэр. — Что-то предполагать и делать выводы на мой счет? В ее зеленых глазах плещется яд, уголок несимметричной улыбки нервно дергается, но удивительным образом лицо выглядит более живым, чем все время до этого. — Даже если я лишь дурочка, это тебя не касается. — Оо, ничего подобного! — оживает Пауэр и распахивает глаза в возмущении. — Ты теперь с моим другом, так что это очень даже меня касается, потому что я не хочу… Девушка запинается, но Резе моментально заканчивает за нее: — Что? Остаться одна? Это не звучит издевкой или насмешкой, но бьет гораздо больнее, особенно произнесенное тихо и уверенно, словно Резе и так знает ответ. Стоя напротив, они напоминают отражения друг друга. — Попробуй тогда не указывать всем вокруг, как себя вести, — припечатывает Резе. Жуткая улыбка окончательно стирается с ее лица, голос покидают саркастические ноты. Остается только отчаянная попытка защититься, за которой прячется кто-то ранимый и очень уставший. Резе походит на битый хрусталь — все еще красива, ведь в осколках танцуют и преломляются блики света, но красива иначе, чем когда была целой, и в то же время опасна, ведь эти же осколки могут ранить, впиваясь и разрезая кожу. — Я не указываю, я просто не понимаю. — А мне кажется, ты наоборот решила, что поняла меня. И теперь считаешь нормальным вот так при всех обсуждать свои домыслы. Скажешь мне тоже быть такой? Говорить все, что приходит в голову? Лезть в любой разговор, словно твое мнение самое важное? Дендзи морщится, как от зубной боли. — Резе… Но ситуация уже вышла из-под контроля. — Наверное, очень удобно жить, не считаясь с другими людьми. Пауэр не спешит отвечать, смотря исподлобья и сжимая кулаки. Ангелу на секунду кажется, что их с Аки шутка про драку — вовсе не шутка. — Я хотя бы не вру себе и остальным. — Нет. Ответ прилетает мгновенно. — Ты просто громкая и высокомерная. Это не одно и то же. Повисает тишина. Дендзи рвано выдыхает, первым не выдержав искрящей атмосферы. — Хватит, — тихо, но твердо произносит парень. — Вы обе. Девушки оборачиваются к нему, словно услышав впервые за этот разговор. — Наверное, я зря думал, что вы сможете поладить. Он говорит без злости. В его голосе усталость мешается с разочарованием. — Я… пыталась помочь, — оправдывается Пауэр. — Никто тебя об этом не просил! Слова вылетают раньше, чем он успевает их обдумать. На лице Дендзи тут же появляется сожаление, но уже поздно. Пауэр отводит взгляд. Резе медленно подходит ближе, Дендзи оборачивается на нее, и девушка виновато сжимает губы. — Прости, — произносит она, но не получает ответа, так что спешно проходит мимо к столу, на котором лежит ее сумка. — Мне нравится это место, идея для фото тоже. И я правда хотела, чтобы все получилось, — говорит Резе, не обращаясь ни к кому конкретно. Она поднимает печальный взгляд, пробегается им по всем присутствующим, цепляя и Аки с Ангелом, и в итоге останавливается на Пауэр. — Но если для этого нужно проходить публичный сеанс психотерапии, то, пожалуй, обойдусь, — заканчивает она скомкано. — Я домой. — Резе? — окликает Дендзи. Девушка не отвечает и направляется к выходу из зала. Дендзи застывает на месте каменным изваянием, но затем проводит по лицу ладонью. — Черт, — только и выдает он, хватая свой телефон и на ходу поднимая рюкзак с пыльного пола. — Потом поговорим. Пока, — кидает он в спешке и тоже идет к выходу. — Ага, — безжизненно отзывается Пауэр, смотря куда-то мимо него. Пока шаги затихают в глубине коридора, она остается стоять посреди читального зала, постепенно становясь частью той тишины, для которой это забытое пространство когда-то создавалось. Несколько секунд назад здесь сталкивались голоса, летели колкие упреки, иными словами, звучала жизнь, пусть и не в лучшем своем проявлении. Теперь от всего этого осталось лишь эхо, расходящееся к темным углам зала подобно кругам на воде. Взгляд Пауэр направлен не в сторону дверного проема, где скрылись Резе и Дендзи, а куда угодно еще: на пустые стеллажи, на лестницу, разбитые окна, затянутые узором голых ветвей. Она возвышается среди разрухи немым вопросом — в какой же момент все пошло не так? Аки поднимается с места, тихо ступая по бетонной крошке, подходит к девушке и осторожно кладет ладонь ей на плечо. Пауэр вздрагивает и оборачивается, но лишь спустя пару мгновений, словно прикосновение достигает ее с опозданием. — Пауэр, ты… — Я, наверное, тоже пойду, — глухо и бесцветно произносит она. Голос ее совершенно плоский, без злости или обиды. — Окей, подожди секунду и пойдем все вместе. Хаякава разворачивается обратно к столу, чтобы собрать вещи, но девушка опережает его: — Не надо. Она делает шаг назад, затем еще один. — Мне нужно подумать. На мгновение Ангелу кажется, что Аки сейчас остановит ее, найдет правильные слова. Сумеет каким-то немыслимым образом исправить этот день. В конце концов, ему всегда это удавалось. Но Пауэр уже отворачивается. — Правда. Все нормально, — говорит она, маша рукой и направляясь к выходу. Аки замирает на том же месте, где до этого стояла Пауэр с практически таким же потерянным взглядом, словно на бетоне в том месте нарисован какой-нибудь заколдованный круг. Хаякава не двигается с места, когда девушка шагает в темноту проема, а через несколько секунд ее шаги затихают где-то в коридоре. Они остаются вдвоем, и огромное помещение вдруг кажется еще больше, чем раньше. Ветер гуляет под высоким потолком, перебирает пожелтевшие страницы забытой книги с размытым текстом, лежащей под одним из столов, откуда-то сверху доносится скрип металла. Спустя бесконечно долгую минуту Аки выдыхает, возвращается и тяжело опускается на край стола. — Надо будет потом позвонить им, — говорит он после долгого молчания. — Убедиться, что добрались домой. Ангел только кивает. Конечно. Если катастрофа уже случилась, остается лишь пересчитывать выживших. Аки всегда удивительно быстро ориентируется среди обломков: ищет, что еще можно удержать от окончательного разрушения, кому нужна помощь, предвидит следующий шаг, едва сделав предыдущий. Это можно принять за собранность и хладнокровие. На деле же — скорее привычка не останавливаться, не давать волю мыслям и эмоциям, чтобы не позволить себе осознать происходящее и поддаться панике. Однако осознание приходит рано или поздно и бывает неподъемным. — С ними все будет в порядке, — произносит Ангел, стараясь наполнить голос всеми уверенностью и спокойствием, какие только у него есть. — Наверное, — пожимает плечами Хаякава. Ангел сидит достаточно близко, а в необъятном пространстве библиотеки достаточно тихо, чтобы можно было расслышать не только слова, но и хрупкую дрожь на каждом вдохе и выдохе. — Они подростки, — продолжает он, поворачиваясь и заглядывая в лицо напротив. — Сегодня поругались, через неделю будут вспоминать это и смеяться. Фраза кажется правильной ровно до того момента, пока не оказывается произнесена вслух. Ангел тут же жалеет о сказанном. Последние несколько часов мысли путаются все сильнее, цепляются друг за друга, словно те же тонкие ветви за окнами, и стоит потянуть за одну, как вслед просятся десятки других — ненужных, неудобных, слишком личных. И даже неясно откуда эта путаница в голове: от усталости или от болезненной потребности выдумать что-то действительно успокаивающее, чтобы привести внутренний хаос Хаякавы Аки, неизвестный и оттого неизмеримый, в соответствие с внешней непоколебимой холодностью. — Скорее всего так и будет, просто… Аки замолкает на полуслове, но затем негромко добавляет: — Просто иногда людям кажется, что они переживут что угодно. А потом какой-нибудь мелочи оказывается достаточно. Ангел замирает, чуть не выдав очередную глупость, ловит слова на полпути, и они застревают комом в горле. Что бы он ни сказал, этого будет недостаточно, ведь фраза звучит не про Дендзи, Пауэр или Резе. Кажется, что она про кого-то другого, кого здесь уже давно нет. В голосе Аки проступает нечто другое — старое, затертое временем до едва различимого контура, но от этого не менее важное. Несколько минут они сидят молча, и каждый думает о своем. Воздух в читальном зале кажется тяжелее прежнего, хотя пространство насквозь продувается зимними ветрами. Каждый вдох дается с ощутимым усилием, но Ангел по обыкновению списывает это на недосып. Аки первым не выдерживает бездействия и поднимается на ноги, стряхивает с одежды приставшую пыль. — Идем? — спрашивает он негромко, практически не тревожа густую застоявшуюся тишину, которую несколько минут назад встряхнули, чтобы теперь позволить осесть обратно. Ангел моргает, и это незаметное действие, кажется, занимает с полминуты. — Да, — наконец отвечает он, убирает камеру в сумку, проверяет рекордер по привычке и спрыгивает со стола. Когда они выходят из читального зала тем же путем, которым воспользовались подростки, библиотека встречает их серым полумраком. Глаза постепенно привыкают, и удается разглядеть череду одинаковых дверей по левой стене коридора. После просторного зала с его высокими потолками и длинным эхо пространство внутренних ходов библиотеки кажется преступно тесным. Звук шагов глухо ударяется о стены, наводя на мысли о клаустрофобии. Коридор приводит к лестнице. Лестница — к еще одному коридору. За ним обнаруживается еще одна лестница. Ангел почти уверен, что они здесь уже проходили. Табличка на стене выглядит знакомой, как и трещина на потолке, но сказать наверняка не получается — взгляд не фокусируется, а любая мысль, возникнув из темноты, тут же скрывается обратно. Шаги Аки, размеренные и знакомые, звучат впереди, и Ангел хватается за этот повторяющийся звук, словно за якорь, удерживающий его в реальности. — Мы заблудились? — спрашивает Ангел. — Нет, — уверенно отвечает Хаякава. Спустя еще несколько коридоров и лестниц уверенность пошатывается, но он также сохраняет спокойный вид. — Где-то точно должен висеть план эвакуации, — предполагает Аки. Ангел что-то неразборчиво мычит в ответ, и собственный голос слышится ему будто со стороны. Где-то далеко впереди хлопает дверь. Откуда-то вновь взявшееся эхо пускается в путешествие по этажам, отражаясь от беленых потолков и покрытых трещинами стен, и на мгновение Ангелу кажется, будто библиотека наполнена людьми. Более того, само здание просыпается и потягивается неповоротливым бетонным зверем, перестраивая внутренние пространства. Разговор доносится из-за угла, шелестят страницы книг, колеса архивной тележки поскрипывают и гремят на неровностях пола. Но, разумеется, никого там нет. Они сворачивают еще раз. А когда выходят на очередную лестницу, откуда-то сверху совершенно отчетливо доносится голос Дендзи. Раздается он так близко, словно парень стоит этажом выше и перегнулся через перила, чтобы заново произнести уже звучавшую фразу: — Никто тебя об этом не просил! Как и в читальном зале, следом говорит Резе, но уже не так отчетливо, на одной ноте. Ангел поднимает голову, и Аки повторяет это движение, выискивая взглядом что-то примечательное. Но между этажами только переплетение лестниц, металлических переходов и пустых проемов. — Все в порядке? — Странное место, — бормочет Ангел и продолжает путь. Усталость постепенно растекается по телу. Голова кажется налитым свинцом шаром, а мысли в ней больше не походят на ветви деревьев или на что-то хоть чуть-чуть поэтичное — скорее уж на мусор, плывущий по темной весенней воде. За некоторыми из этих мыслей он не успевает проследить, и они вырываются наружу. — Ты правда думаешь, что они не справятся? Вопрос звучит неожиданно и без какого-либо контекста, повисает в пахнущем сыростью воздухе. Они доходят до конца коридора и оказываются у развилки — дальше либо лестница, либо снова коридор. Ангел не уверен, на каком они этаже, но Аки делает выбор, исходя из ему одному известных данных — то ли по направлению ветра, то ли по трещинам на стенах. В любом случае, они снова идут по коридору, и Ангел почти забывает вопрос, когда Аки отвечает. — В дружбе и отношениях вообще есть критерии, по которым можно определить, справляешься ты или нет? Его негромкий голос сплетается в унисон с редкими здешними звуками. — Наверное, если другие люди не желают тебе смерти в муках, с социализацией справляешься. Аки тихо хмыкает в ворот джинсовки. — Некоторые вещи гораздо более хрупкие, чем кажутся. Наверное, это и про взаимоотношения. Печально вычеркивать кого-то из жизни, особенно из-за сказанных в запале слов. — Им все равно нужно ошибиться, чтобы это понять и научиться вести диалог. Все советуют смотреть на чужие ошибки и не повторять их, но это так не работает. Хотя бы раз на грабли встать придется. — Я знаю, что не могу прожить их жизни вместо них. И это к лучшему — я не то чтобы эксперт. — Пф-ф, никто в этом не разбирается, — усмехается Ангел, и их взгляды сталкиваются на секунду, Аки копирует его полуулыбку. Ангел проводит пальцами по холодным перилам: краска давно облупилась, под ней проступает ржавчина. Они спускаются еще на один пролет, под подошвой хрустит стекло. — Когда-то мне казалось, что если быть достаточно внимательным, можно заранее заметить любую проблему. — Мания контроля, м? — Пока ты не даешь всему околопсихологические названия, это звучит нормально, — говорит Аки, слегка морщась как от неприятного звука. Ангелу отчего-то это кажется забавным, и смешок вырывается сам собой, хоть и звучит устало. — Прости. Это отстойная привычка — навешивать на все ярлыки. Хаякава качает головой, чуть улыбаясь, пока их путь по лабиринту коридоров продолжается. — Это естественное стремление классифицировать и упростить. Просто кто-то использует субкультуры, а ты — психиатрический справочник. — Я извинился. И согласись, в этом есть свой шарм, — настаивает Ангел на своем. — Так что с достаточной внимательностью? Как я понимаю, это не сработало? — Ну, конечно, все не может быть так просто. Он замолкает на несколько мгновений, подбирая слова, а затем продолжает: — Иногда ты видишь, к чему все идет, и все равно ничего не можешь сделать. А иногда ничего и не нужно делать. — Наверное, поэтому я предпочел не выходить из дома. Минимум взаимодействия с людьми — минимум непредсказуемости. — Прогресс не стоит на месте — теперь люди могут генерировать проблемы дистанционно. — Да, этого я не учел… Но идея была многообещающей. Пока очередной коридор подходит к своему логическому завершению, Аки сомневается, кажется, хочет что-то сказать. Что-то важное, но вместе с тем личное и неудобное. Ангел видит проблему, и предпочитает ничего не предпринимать в ожидании неизвестности. Но в этот момент коридор заканчивается. Самое удивительное — он заканчивается не еще одним коридором, лестницей или развилкой, а самой обычной дверью. Чуть покосившаяся и с облупившейся краской, она совершенно не похожа на сказочный предмет, но измотанный мозг сам генерирует неуместные мысли об Алисе в Стране чудес. И Ангел чувствует, что он тоже то слишком велик, то слишком мал для этого странного дня, странного места и странного разговора. Аки подходит и нажимает на ручку, но та не поддается, и Ангел вздыхает раздосадованно. Честное слово, он уже готов вернуться в читальный зал и вылезти через разбитое окно, вот только как туда вернуться — тоже вопрос. Ангел уже разворачивается, но Хаякава останавливает его: — Подожди. И достает из кармана ржавый ключ и несколько секунд смотрит на него, потом вставляет в замочную скважину. — Шутишь? — спрашивает Ангел, стоя вполоборота и неотрывно наблюдая, как пальцы Хаякавы проворачивают ключ. Тот заедает, но вскоре все же раздается щелчок. Аки и Ангел удивленно переглядываются. — Бред какой-то, — заключает Хаякава и вновь нажимает на ручку. В этот раз дверь поддается, а за ней оказывается знакомый серо-зеленый пейзаж. Холодный февральский воздух врывается в тесный коридор. Впереди виднеется знакомая гравиевая дорога, ограда с десятком предупреждений, заросли кустов. Они вышли всего в нескольких десятках метров от того места, где заходили, хотя, по ощущениям, блуждая по лабиринту библиотеки, успели пройти дневную норму в десять тысяч шагов. Возникает мысль даже проверить трекер в телефоне, но Аки сходит с низкого крыльца на размытую дождями землю, и Ангел молча следует за ним. Они снова пробираются через кусты, чтобы найти заветную брешь в ограде. В какой-то момент Ангел теряет равновесие, зацепившись ногой за торчащий корень, и в поисках опоры машинально хватается за рукав Аки. Тот подается ближе, не давая упасть, бормочет что-то про аккуратность, и пальцы сжимают грубую джинсовую ткань куртки. — Извини. — За что? Ангел не отвечает, потому что сам не знает. Путь до станции выдается спокойным, и медленно погружающиеся в сумерки малоэтажные кварталы не вызывают интереса, так что Ангелу кажется, что он засыпает на ходу. В себя он приходит от металлического скрипа, голоса, объявляющего остановку, а еще — от ощущения тепла. Часть дороги удивительным образом стирается из памяти, даже пересадка на другую ветку, и вот они уже на полпути к дому. Поезд слегка покачивается на стрелке, и сознание медленно всплывает со дна тяжелого сна, будто сквозь толщу мутной воды. Гул колес под полом вагона складывается в ровный ритм, рядом кто-то пролистывает видео в телефоне, дальше по проходу негромко смеются школьники, и сознание догоняет происходящее с заметным опозданием. Только тогда Ангел понимает, что голова его не болтается, подобно кукольной, а лежит на плече Аки — вот откуда тепло. Мысль эта оказывается настолько неожиданной, что он какое-то время еще не открывает глаза, словно и дальше притворяться спящим — отличное решение. О, будь это так, он бы использовал этот прием при любой удобной возможности: на редких встречах с матерью, на рабочих созвонах и даже в налоговой. Отличный был бы способ замять неловкую паузу. Тем не менее, действовать как-то все равно придется, так что Ангел выпрямляется слишком резко, тут же жалеет об этом и принимается тереть лицо ладонями, с одной стороны, чтобы прийти в себя, а с другой — чтобы скрыть собственное смущение, которое наверняка предательски проявилось краской на щеках. — Извини, — выдает он, так и не отнимая руки от лица. Голос звучит хрипло и еще тише обычного, так что вряд ли его можно разобрать сквозь шум вагона. Но Хаякава разбирает и лишь качает головой. — Мог бы дальше спать, мы еще не приехали. Когда поезд выезжает из тоннеля на поверхность, за окном тянутся темные кварталы, разрезанные редкими полосами света. Стекло отражает салон так отчетливо, что город кажется лишь призраком или полупрозрачной декорацией. Ангел долго смотрит наружу, пытаясь сфокусировать взгляд, пока воспоминания о прошедшем дне превращаются в театральную постановку, которую смотришь по барахлящему телевизору. В памяти задерживаются только голоса, бесконечные коридоры, запах сырости и ощущение джинсового рукава под пальцами, за которое он держался так, будто это был единственный ориентир в пространстве. До дома от станции метро они доходят почти молча. К вечеру ощутимо холодает, и ветер забирается за ворот, заставляя проснуться и шагать быстрее. Пока они поднимаются по наружной лестнице и выходят на длинный балкон, Ангелу кажется, будто город вокруг наконец затихает после бесконечного дня, возвращается в привычный звуковой регистр. Балконная лампочка загорается, стоит им зайти на третий этаж. — Ты в порядке? Вопрос звучит настолько закономерно, что вызывает улыбку. — В полном, — отвечает Ангел, делая вид, что ищет в сумке ключи, лишь бы спрятать взгляд, потому что даже от такого бытового проявления внимания скулы заливает румянец. Ангелу не требуется зеркало чтобы понять, ведь это странное лихорадочное тепло преследует его от самого метро. Лучше бы простуда, честное слово. — Просто не выспался, это ерунда. На заброшке не покалечился, наверное, и дома выживу. Тот момент, что не покалечился он лишь потому, что Аки периодически уберегал его от столкновения с полом, выбирая обходные пути и подставляя руку, Ангел решает упустить. — Ключевое слово “наверное”, — замечает Хаякава. — Совсем в меня не веришь, — звучит чуть с упреком, но ровно в той степени, чтобы это можно было легко принять за шутку. — Не правда, — отвечает Аки, качая головой и чуть улыбаясь, словно признавая поражение в споре, которого и не было. — Тогда спокойной ночи? На самом деле, Ангелу хочется сказать, что он справится, как справлялся и всегда; что не нужно за него бояться и беспокоиться, словно за тех же подростков; не нужно ловить за секунду до падения, не нужно спасать; что достаточно просто быть… Но мысль получается несуразно длинной и никак не собирается в человеческую речь, только затягивает паузу и заставляет багряные всполохи переброситься с щек на кончики ушей. Он чувствует себя выброшенной на берег рыбой и умудряется только вымолвить скомканное “Спокойной ночи” в ответ. Они расходятся возле квартиры Ангела, и тот некоторое время нарочно долго перебирает связку ключей в пальцах напротив своей двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам, удивительно привычным и наизусть заученным, — ни с кем другим не спутать. Когда-то он записывал этот звук через стену просто потому, что искал материал для трека. Теперь же узнает почти безошибочно, как узнают голос человека среди шума толпы. Это странно и даже немного пугает. Дома усталость окончательно берет свое. Он разувается, не включая свет в прихожей, проходит в спальню, сбрасывает куртку на спинку стула возле кровати, оставляет сумку на письменном столе и на обратном пути цепляется ногой за журнальный столик. Магнитофон, который уже пару месяцев пылится там без дела, опасно съезжает к самому краю. Только каким-то чудом Ангел успевает поймать его прежде, чем тот рухнет на пол. Катушка слегка проворачивается, тонкая магнитная лента поблескивает серебром в свете уличного фонаря. — Ну я придумаю что-нибудь, честно, — устало оправдывается Ангел, двигая прибор обратно на середину стола. Он произносит это вслух, будто магнитофон как-то способен его упрекнуть. Разобрать записи. Отдать пленку на проявку. Закончить несколько повисших еще с прошлого года треков. По работе что-то еще… Список получается длинным и только вызывает страдальческий стон. Кто вообще решил, что написание списков снижает тревожность? Ангел обрывает эту мысль, потому что думать ее почти физически больно. Еще какое-то время тратит на борьбу с собой, но затем на ходу стаскивает одежду, пахнущую старой древесиной, сыростью и пылью, и идет в душ. После на автопилоте добирается до постели и падает поверх покрывала. Кажется, сон накрывает еще до того, как голова касается подушки. На этот раз без образов, голосов и без кошмаров.

***

Следующие несколько недель проходят спокойно. Не случается ничего такого, что заслуживало бы отдельного воспоминания, но именно поэтому Ангел цепляется за каждую мелочь. Пауэр сначала исчезает из ленты, но после принимается постить с пугающей регулярностью. Судя по количеству фотографий и видео, она практически переселяется в кошачий приют. Мяука фигурирует примерно в половине публикаций, остальные посвящены другим обитателям. На одном из видео Пауэр спорит с сотрудницей насчет так называемых “районных кошек”, на другом вещает топ-5 вещей, которые нужно знать, прежде чем завести кошку, лежа прямо на старом диване в комнате отдыха. От Дендзи и Резе ничего совсем не слышно, но это и не выбивается из их нормального поведения — странно, если бы они как-то дали о себе знать именно Ангелу. В то же время, Аки пишет чаще и будто сам ищет повод. Сообщение о том, что наушники оказались удобными, фотография рассвета по дороге на работу, короткий вопрос про обработку звука, ссылка на какую-то статью. Ничего особенного. Наверное, именно поэтому мысли снова и снова возвращаются к нему, цепляясь за самые незначительные детали, будто пытаясь рассмотреть рисунок на поверхности воды. Спокойствие оказывается вещью куда более коварной, чем тревога. Тревога притворяется другом, который печется о твоей безопасности и заставляет всегда быть начеку. Ее можно анализировать, препарировать, даже держать под контролем и делать вид, что ты так и хотел, все в порядке. Когда слишком долго ничего не происходит, обычно Ангел начинал искать подвох. В этот раз он сам не замечает, как отпускает ситуацию. Это все еще тяжело назвать уверенностью, но по крайней мере завтрашний день в несерьезных переписках и обсуждениях очередной инициативы, предложенной Пауэр в соцсетях, перестает пугать. Спокойствие пробирается внутрь, занимает пустующие пространства и вдруг обнаруживается там, где его совсем не ждешь. А когда мыслительный ресурс не расходуется на постоянный панический анализ ситуации и попытки удержать все под контролем, голову неожиданно посещают странные идеи. Так случается и посреди очередного вечера по дороге из магазина. Ангел все еще предпочитает заказывать доставку, здраво оценивая свои физические возможности, но за забытой мелочевкой решает выйти сам. Пакет неприятно врезается в ладонь, когда Ангел замечает знакомую фигуру возле его дома. Некоторое время он просто наблюдает издалека. Человек достает из ящика инструменты, гремит металлом в холодном свете переносной лампы. Снятая куртка, переброшена через ограждение. Вокруг расставлены какие-то банки из строительного. Хаякава Аки собственной персоной чинит несчастную решетку, которую они выломали, пока спасали Мяуку. Несколько секунд Ангел смотрит на происходящее, потом тихо вздыхает. Пока он думает о природе человеческой привязанности и тревоги, Аки думает о сломанной решетке. Все честно. Нет, конечно, это совсем не дело, что железка стоит, как неприкаянная, ничем не держась за стену. В момент самого преступления (aka спасения) он и сам считал, что нужно ее скорее починить. Просто забыл. Да и в управляющей компании наверняка забыли. Или вообще не знали. Ангел подходит и еще с минуту наблюдает с короткой дистанции, прежде чем спросить: — Кто-то из УК заметил? Хаякава поднимает голову. — Что? — Ну. Что эта штука отвалилась. Аки оглядывается на решетку так, будто видит ее впервые. — Если и заметили, то с нами это никто не связал, — пожимает он плечами. — М-мм, — многозначительно отвечает Ангел и ставит пакет на ступеньку, пока Хаякава возвращается к работе. Он проверяет крепление, слегка нажимает ладонью на металлические прутья, затем добавляет: — Просто, ну… это же мы ее оторвали. Была у меня надежда, что рабочие от компании отремонтируют, но она как стояла, так и стоит. Ангел невольно усмехается. Потому что если что-то сломано, это нужно починить, а некоторые люди просто не умеют проходить мимо. И тогда в голове возникает спонтанная глупая идея. Ему бы домой пойти, а то мороженое в пакете тает, да и некрасиво вот так над душой стоять. Несмотря на это, Ангел не двигается с места, пытаясь сообразить, как бы аккуратно облечь мысль в слова. И вообще-то он не любит внезапных решений, но… Сердце почему-то ускоряет темп. — Слушай. Аки отвлекается от решетки. — М? — У тебя есть планы на эти выходные? — Вроде нет. — Я все собирался съездить до Омэ. Вот. Не хочешь… тоже? В смысле, со мной поехать. На выходных. Сбивчивое и рваное подобие вопроса повисает между ними вместе с холодным вечерним воздухом. — Это по работе? Почему-то именно этот ответ вызывает легкое раздражение, и Ангелу хочется залепить себе раскрытой ладонью по лбу, но он сдерживается. Открывает рот, собираясь придумать что-нибудь убедительное, но вместо этого говорит правду: — Нет, просто так. Ну, и записать что-нибудь тоже, конечно, но вообще не по работе. Просто так. Хаякава смотрит внимательно, словно пытается разгадать тайный смысл этого предложения. Он пару раз сложно моргает, но затем кивает: — Хорошо. — Хорошо? — Хорошо. Ангел не уверен, исходя из каких соображений Аки согласился и что за мысли роились в его голове, но от этого единственного слова странное искрящееся чувство бенгальским огнем зажигается в груди. Почему-то Ангел чувствует себя до одури легко. Он обещает скинуть детали в Лайне и, подобрав пакет с расплывающимся мороженым, поднимается по лестнице, едва не проходя мимо своего этажа. Мысли закономерно отправляются к месту, где он не был, кажется, целую вечность и которое всегда ассоциируется с детством. Они бывали там с мамой, гуляли в горах и фотографировали. Он будто бы и забыл обо всем этом за столько лет, прячась и ища вдохновения по опустевшим кварталам, заброшенным зданиям, катакомбам и кладбищам. Наверное, боялся вернуться и обнаружить, что память приукрасила реальность, боялся испортить сияющие перламутром детские воспоминания. Но какая разница, если можно создать новых?