Любимый бортпроводник.

Самолет был почти полон, и последние пассажиры неторопливо рассаживались по местам, набивая полки ручной кладью. Антон Андреевич — старший бортпроводник, с профессионально-бесстрастным лицом наблюдал за процессом, мысленно отмечая потенциально проблемных — тех, кто уже сейчас искал место для своей гигантской сумки, или тех, кто пытался устроиться поудобнее, игнорируя соседей. Его взгляд скользнул по рядам, и сердце резко, до боли, стукнуло о ребра. В шестом ряду, у иллюминатора, в простой черной футболке, накинув на колено темную куртку, сидел Арсений. Его Арсений. Парень смотрел прямо на него, и в уголках его губ играла едва уловимая, знакомая только Антону улыбка — смесь нежности, ирозы и того самого темного, властного огня, от которого у Антона всегда подкашивались ноги. «Что он здесь делает?»— пронеслось в голове Антона, сметая всю профессиональную выдержку. Они не обсуждали этот рейс. Арсений сказал, что задержится на работе. Ложь? Сюрприз? Игра? Адреналин ударил в виски, окрасив мир в более яркие, острые тона. Профессиональная маска вернулась на лицо, но внутри все закружилось, заныло от предвкушения. Он видел, как взгляд Арсения медленно, оценивающе скользнул по его фигуре в отутюженной форме, задержался на поясе, на губах. Пришло время инструктажа. Антон взял микрофон, и его голос, ровный и четкий, разлился по салону. Но это был уже не просто голос стюарда. Это был перформанс. Для одного-единственного зрителя. –Дамы и господа, добро пожаловать на борт…— он стоял в начале центрального прохода, спиной к Арсению, но прекрасно чувствовал его взгляд на себе, будто физическое прикосновение. Антон наклонился, демонстрируя, как пристегнуть ремень безопасности, и сделал это с такой плавностью, такой мягкой подачей бедер, что это никак нельзя было списать на необходимость. Он выпрямился, повернулся, и его глаза на секунду встретились с глазами Арсения. –В случае разгерметизации салона кислородные маски выпадут автоматически…— Антон жестом показал на себя, и его пальцы медленно, почти ласково провели по контуру воображаемой маски от макушки до подбородка. Он ловил взгляд Арсения и тут же отводил свой, играя в кошки-мышки. Он проходил по проходу, объясняя про аварийные выходы, и его походка из деловой превратилась в неторопливую, раскачивающуюся провокацию. Каждый шаг отдавался легким, сдерживаемым напряжением в ягодицах, которые, он знал, прекрасно обтянуты тканью брюк. Он довыебывался. И понимал это с каждой секундой. Видел, как пальцы Арсения, лежавшие на подлокотнике, сжались, костяшки побелели. Видел, как его взгляд из теплого и игривого становился тяжелым, темным, полным немого обещания. Арсений все еще сидел в кресле, откинувшись назад, казалось бы, расслабленно. Но Антон, знавший каждую его эмоцию, видел, как напряжена его шея, как учащенно бьется пульс в основании горла. Он заводился. Молча, почти не двигаясь, но заводился так, что Антону стало трудно дышать. Инструктаж закончился. Самолет взлетел. Началась рутинная раздача напитков. Каждый раз, проходя мимо шестого ряда, Антон чувствовал, как воздух вокруг Арсения наэлектризован. Он ловил его низкий, тихий голос, когда тот заказывал воду: –Спасибо, Антон Андреевич. Его имя на его устах прозвучало как приговор и приглашение одновременно. Когда трапеза была закончена, а свет в салоне приглушен, Антон не выдержал. Он проскользнул в хвостовой туалет, его сердце колотилось где-то в горле. Он даже не успел запереть дверь на все замки, как она приоткрылась, и внутрь вписалась знакомая, крупная фигура. Арсений вошел, щелкнул замком «Занято» и повернулся к нему. В тесном пространстве его присутствие было подавляющим. –Игра окончена,— тихо произнес Арсений, и в его голосе не было ни капли игривости. Только хриплый, плотный шёпот. Он прижал Антона к прохладной пластиковой стене, его руки, сильные и властные, мгновенно нашли его запястья, прижали их над головой. Его губы нашли губы Антона в жестком, захватническом поцелуе, в котором было все: и злость за публичную игру, и нетерпение, и накопившееся за день желание. Антон издал подавленный стон, потерявшись в этом поцелуе, в знакомом вкусе и запахе. Арсений отпустил его запястья, и его руки опустились вниз, резко расстегивая ремень, пуговицу, молнию на брюках Антона. Ткань грубо стянули вниз по бедрам. –Нагнись, — приказал Арсений, и Антон, дрожа, послушался, опершись ладонями о раковину. Он видел в зеркало свое раскрасневшееся лицо, полуоткрытый рот и глаза, полные мольбы и темного восторга. Он услышал, как Арсений открывает свою сумку, звук молнии в тишине туалета был неприлично громким. Потом — шуршание упаковки лубриканта. Холодная капля геля заставила его вздрогнуть, но почти сразу ее растерли, размазали, и палец Арсения, уверенный и требовательный, вошел в него. Антон закусил губу, чтобы не закричать. Палец двигался внутри, растягивая, готовя, и тут же нашел то, что искал — чувствительную, скрытую точку. Электрическая волна удовольствия ударила от самого копчика, заставив ноги Антона подрагивать. Он выдавил из себя сдавленный, хриплый звук, уткнувшись лбом в зеркало. –Тише, — прошептал Арсений у него в ухо, вводя уже два пальца. Его дыхание было горячим и неровным. — Всем слышно». Ощущение было невыносимым и божественным. Антон мог только кивать, кусая собственную ладонь, чтобы заглушить стоны. Его тело плавилось от нарастающего давления, от мастерских движений пальцев Арсения, который знал каждую его эрогенную зону. Пальцы убрались. И прежде чем Антон успел пожалеть об их уходе, он почувствовал прижатый к себе, обжигающе горячий и твердый, член Арсения. Медленно, неумолимо, с непрекращающимся давлением на ту самую точку, Арсений вошел в него. Воздух вырвался из легких Антона беззвучным криком. Он был полон. Невыносимо, потрясающе полон. Каждый сантиметр, каждое движение отзывалось гулом во всем теле. Арсений замер, давая ему привыкнуть, но его руки, впившиеся в бедра Антона, дрожали от сдерживаемой силы. А потом он начал двигаться. Медленно, глубоко, с такой мощной, раскачивающей амплитудой, что Антону приходилось стискивать зубы, чтобы не выдать их звуком. Каждый толчок был точным, безжалостно попадая в простату, заставляя звезды взрываться перед закрытыми глазами. Ощущение было всепоглощающим: тесное пространство, запах лубриканта и их тел, глухой стук тела Арсения о его тело, приглушенный одеждой, прерывистое, горячее дыхание в его ухе. Арсений ускорился. Его движения стали резче, жестче, будто он хотел стереть грань между ними. Антон, теряя последние остатки контроля, глухо стонал в сжатый кулак, его собственное возбуждение болезненно билось о холодную поверхность раковины. Волна оргазма накатывала на него не как взрыв, а как медленное, глубокое, сокрушительное цунами, идущее из самой глубины, от той точки, которую так безжалостно и точно штурмовал Арсений. Тело Антона сжалось в немом крике, его ноги едва удерживали его. Это, кажется, сорвало последние предохранители у Арсения. Он прижал Антона к себе еще сильнее, его движения стали совсем короткими, быстрыми, финальными. Он впился зубами в ткань формы на плече Антона, заглушая собственный хриплый рык, и Антон почувствовал внутри горячие спазмы, заполняющие его. Они замерли, прислушиваясь к гулу двигателей, к собственному бешеному дыханию. Арсений медленно высвободился, его руки стали нежными, почти извиняющимися. Он помог Антону выпрямиться, поправить одежду, но не выпускал его из тесных объятий, прижимая спиной к своей груди. В зеркале их отражение было размытым, смущенным, порочным. – Довыебывался?- тихо, все еще хрипло, спросил Арсений, целуя его в висок. Антон, не в силах вымолвить ни слова, только кивнул, уткнувшись лицом в его шею. Самолет мягко покачивался в потоке, унося их в ночь, а они стояли, сплетенные в самом запретном месте, дыша в унисон, уже сожалея о скором возвращении к обязанностям, к публичности, где он снова станет просто Антоном Андреевичем, стюардом. Но здесь и сейчас он был только его. И это стоило любых последствий.