Точка невозврата

В машине было не продохнуть — питерское лето решило устроить всем бесплатную сауну, и асфальт за окном плавился так, что воздух дрожал. Салон провонял дешевым кофе и горячими хот-догами, но Паша на еду даже не смотрел. Он сидел, вцепившись в руль, и чувствовал, как пот тонкой струйкой бежит по позвоночнику. Солнце безжалостно высвечивало каждую деталь: и резкую складку у него на переносице, и белый воротничок Фомы справа. Семёнов молчал. Внутри всё еще сидела ночная память — чесоточное, острое ощущение чужих ладоней на коже, которое сейчас, в будничном свете дня, казалось почти неприличным. Паша никогда не умел в высокие материи, слова всегда казались ему чем-то вроде бракованных патронов — толку ноль. Но сегодня его накрыло. — Слушай, Лёх, — Паша выдавил это хрипло, будто горло песком засыпали. — Ты вообще… когда в последний раз просто жил? Не тер терки эти бесконечные, не под прицелом в своей золотой конуре… Ты хоть помнишь, когда был счастлив? Просто так, без повода. Фома не шевельнулся. Медленно, почти лениво он повернул голову, и в жестком дневном свете его усталость стала видна как под микроскопом. Взгляд, который обычно работал не хуже ледяного душа, сейчас был каким-то… голым. — Счастлив? — Фома криво усмехнулся, глядя на Пашу так, будто тот спросил дорогу в Нарнию. — Паш, я дышать начинаю, только когда ты рядом. Всё остальное — шум. Шелуха. Паше вдруг стало тесно в собственной машине, как в слишком узком бронике. Он отшвырнул пакет с едой на заднее сиденье и накрыл руку Фомы своей ладонью — горячей, в мозолях от бесконечных стрельб. — Короче, слушай меня сюда. Я не мастер речи толкать, сам знаешь. Но из этой ямы я тебя вытащу. Понял? Ты мне нужен живой. И чтобы рядом. У Фомы под ладонью Паши ощутимо дрогнули пальцы. Он смотрел на Семёнова с той самой дурной преданностью, от которой у Паши внутри всё переворачивалось. В этот момент плевать было на Петербург, на Михайлова с его протоколами и на всю криминальную империю. Был только этот человек, за которого Паша был готов глотки рвать. Семёнов не любил долгих пауз. Он резко сократил дистанцию, одной рукой жестко перехватив Фому за затылок, пальцами зарываясь в его волосы — чертов эстет, даже на трассе выглядит как с обложки. Поцелуй вышел жарким и злым, со вкусом того самого пережженного кофе и осознания потерянных лет. Фома вцепился в него в ответ с какой-то яростной благодарностью, будто этот поцелуй был его персональным ИВЛ. Когда они отстранились, в салоне стало нестерпимо, по-настоящему душно. — Всё, — отрезал Паша, и это слово весило больше любого приговора. — Теперь только вместе. Я тебя больше не отпущу. Он включил передачу, и машина плавно вырулила в поток. Фома молчал, прикрыв глаза. В ярком свете, пробивающемся сквозь стекло, Паша видел, как с лица друга медленно сползает маска «Алексея Леонидовича», оставляя просто Лёху. Вести машину было неудобно. Штаны стали совсем тесными: каждое движение ноги на педалях заставляло ткань тереться о головку члена, всё еще влажную и запредельно чувствительную после их ночного марафона. Паша то и дело ловил флешбэки: Фома, тягучий ритм, и этот хриплый шепот в темноте, от которого Паша до сих пор чувствовал себя слегка не в себе. На светофоре Фома, не открывая глаз, вдруг протянул руку. Его длинные пальцы безошибочно нашли колено Семёнова и медленно, с издевательской неспешностью поползли выше по бедру. — Ты чего творишь? — выдохнул Паша. Голос предательски дрогнул. — Лёха, я за рулем. — Я просто проверяю, — вкрадчиво отозвался Фома, и в его голосе прорезалась та самая бархатная нотка, от которой у Паши по позвоночнику рассыпались искры. — Насколько ты «со мной». Пальцы замерли в опасной близости от паха, чуть надавливая, и Паша почувствовал, как к скулам приливает жар. Он вспомнил, как Фома ночью так же медленно вылизывал его, пока Паша извивался на простынях, не в силах сдержать постыдные, тонкие стоны. Сейчас, посреди залитого солнцем города, это чувствовалось еще острее. — Перестань, — Паша перехватил его руку, сплетая пальцы. — До дома не доедем. Фома открыл глаза. Теперь в них было торжество. Он видел, как Паша на него реагирует — видел и этот румянец, и то, как тяжело вздымается грудь. — А нам и не надо далеко ехать, — тихо сказал Фома. — Ты же сам сказал: теперь вместе. Куда ты, туда и я. Паша сжал его ладонь так, что кольца Фомы едва не впились в кожу. Голод никуда не делся — он только стал злее. Семёнову хотелось прямо сейчас затащить этого чертова аристократа в какой-нибудь тихий двор, заблокировать двери и снова почувствовать, как Фома бережно, но властно забирает его себе. Зеленый свет мигнул, и Паша сорвал машину с места, едва не шлифуя асфальт. Он чувствовал на себе взгляд Фомы — тяжелый, обожающий. И Паша знал: когда они окажутся дома, за закрытыми дверями, он снова позволит Фоме делать с собой всё, что тот захочет, лишь бы видеть это спокойствие на его лице. — Сегодня я никуда не уйду, — бросил Паша, сворачивая к дому. — Маркин пусть хоть обзвонится. Фома улыбнулся — впервые за день по-настоящему тепло. Семёнов никогда не врал, когда дело касалось тех, кого он решил спасти. А спасать Фому оказалось самым приятным, что Паше когда-либо приходилось делать на этой гребаной службе.