Мертвый романтик

Холод. Первое, что я почувствовал, был не мороз за окном, а тот пронзительный, потусторонний холод, который разливается по венам, когда сталь или зубы касаются плоти. В ушах всё ещё стоял этот невыносимый, надрывный свист флейты — звук, от которого сворачивается кровь и хочется содрать с себя кожу, лишь бы не слышать этой дребезжащей мелодии. Я помнил тьму. Помнил безумные глаза матери, превратившейся в нечто... иное. Помнил хруст костей Оли. Своих собственных. Но потом — резкий толчок. Сознание, вышвырнутое из пасти смерти, больно ударилось о реальность. Я открыл глаза. Мой левый глаз — тот самый, который я видел вырванным и съеденным — сейчас смотрел на пыльное стекло старой «Волги». Веки казались свинцовыми. Я моргнул раз, другой, чувствуя, как на ресницах дрожит влага. Жив? За окном тянулась бесконечная, однообразная стена леса. Тайга. Она выглядела как армия мертвецов: голые, почерневшие стволы деревьев, уходящие верхушками в низкое, грязное небо. Снег здесь не был белым; он казался серым, тяжёлым, словно саван, наброшенный на умирающую землю. — Антон? Тоша, ты чего притих? — Голос отца прозвучал как гром среди гробовой тишины. Я медленно повернул голову. Борис сидел за рулём, вцепившись в баранку побелевшими пальцами. Его лицо, осунувшееся и серое от усталости, едва освещалось тусклым светом приборной панели. На нём была та самая старая куртка. Он смотрел на дорогу, но я видел, как подёргивается его веко. Он бежал. Мы все бежали. Из Москвы, от долговых расписок, от бритоголовых людей в кожаных куртках, которые искали его — своего бухгалтера, знавшего слишком много. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, застыла мать. Карина. Она сидела, выпрямившись, как струна, глядя прямо перед собой. Её профиль казался высеченным из льда. В салоне пахло дешёвым табаком, застоявшимся холодом и страхом. Тем самым страхом, который взрослые пытаются спрятать за молчанием. Я перевёл взгляд направо. Рядом со мной, свернувшись калачиком и прижав к себе потрёпанного плюшевого зайца, спала Оля. Моя маленькая сестра. Её дыхание было тихим, едва заметным. В горле встал комок. Я помнил, как она кричала. Я помнил, как этот крик оборвался хлюпающим звуком. Мои руки мелко дрожали. Я опустил взгляд на свои ладони — маленькие, бледные, без единого шрама. Но фантомная боль всё ещё пульсировала в щеке, там, где я явственно ощущал укус. Двадцать седьмое декабря. Или январь? Нет... сейчас начало. Тот самый день, когда мы приехали. Машина подпрыгнула на очередной выбоине, и подвеска отозвалась жалобным лязгом. — Почти приехали, — глухо произнёс отец, не оборачиваясь. — Скоро будет дом бабушки. Потерпите. Там тепло. Натопим печь... «Там нет тепла», — хотел крикнуть я, но голос застрял в сухом горле. — «Там только звери. Там только маски. Там дверь, которую нельзя открывать». Я прильнул лбом к холодному стеклу. Тайга за окном, казалось, начала двигаться быстрее, смыкаться вокруг нашего автомобиля, словно гигантская челюсть. Я знал, что произойдёт через два дня. Я знал, что случится через неделю. Этот мир вокруг — эти обшарпанные ели, этот заброшенный посёлок впереди — всё это было лишь декорацией для бойни, в которой я уже однажды проиграл. Вдалеке, между чёрными стволами, мне на мгновение показался силуэт. Высокий, неестественно тонкий. Или это была просто тень? Я закрыл глаза и прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить призрачную музыку флейты, которая, я был уверен, уже начала звучать где-то там, в глубине чащи. Мы въезжали в посёлок. Слова застряли бы у любого другого мальчика в горле, но не у того, кто уже чувствовал, как его плоть разрывают на части. Я медленно отстранился от холодного стекла. В салоне «Волги» было так тесно, что казалось, будто мы заперты в железном гробу, который медленно катится по заснеженному кладбищу тайги. Я повернул голову к отцу. На моих губах сама собой начала расцветать улыбка — тонкая, лихорадочная, совершенно неуместная в этом промерзшем пространстве. Это была улыбка человека, который знает финал анекдота, пока остальные еще только слушают завязку. — Пап? — позвал я негромко. Мой голос прозвучал на удивление чисто, без дрожи, хотя внутри всё выгорало от осознания абсурдности происходящего. Отец коротко глянул в зеркало заднего вида. Его брови нахмурились, между ними пролегла глубокая складка — след бесконечных бессонных ночей и страха перед тенями из прошлого. — Что, Тош? — буркнул он, снова возвращая взгляд к разбитой дороге. — Потерпи, уже почти приехали. Я тихо усмехнулся. Смешок вышел сухим, как треск ломающейся ветки на морозе. Мать на переднем сиденье едва заметно вздрогнула, но не обернулась. Она была слишком занята тем, что пыталась не существовать. — Знаешь, — начал я, растягивая слова, наслаждаясь тем, как вязко они повисают в воздухе, — к черту всё это. Будь что будет. Я ведь знаю, почему мы здесь. На самом деле знаю. Борис вцепился в руль так сильно, что костяшки его пальцев стали белее снега за окном. Машина слегка вильнула, но он выровнял её. Я видел, как напряглась его шея под воротником куртки. — О чем ты... — начал он, но я перебил его, продолжая улыбаться. Мой взгляд был прикован к затылку матери, которая, кажется, перестала дышать. — Я не злюсь на тебя, пап. Правда. И я даже не разочарован. Это же жизнь, да? Лихие девяностые, долги, бухгалтерия... — я специально выделил это слово, пробуя его на вкус. — Твои «друзья» из ОПГ наверняка очень расстроились, когда ты ушел по-английски. Но знаешь... ты мог бы и не ебать мозги Оле этим переездом. Рассказами про «новую жизнь» и «свежий воздух». Слово, которое не подобало произносить двенадцатилетнему мальчику, ударило по тишине салона, как хлыст. Оля во сне пошевелилась, прижав зайца плотнее к груди, но не проснулась. — Навряд ли кто-либо нас тронул бы, — добавил я, и моя улыбка стала еще шире, хотя в глазах застыл ледяной блеск. — Они ведь тоже люди, у них есть свои дела. А теперь мы здесь. В этом лесу. Где гораздо, гораздо хуже, чем в Москве с любыми бандитами. В машине воцарилась такая тишина, что было слышно, как остывает металл под капотом. Отец медленно, словно через силу, перевел взгляд на зеркало заднего вида, ловя мой взгляд. В его глазах отразился не просто гнев или удивление. Там был первобытный, животный ужас. Он смотрел на своего сына и не узнавал его. Перед ним сидел ребенок с лицом Антона, но с глазами существа, которое уже видело ту сторону. — Антон... откуда ты... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. Мать, наконец, медленно обернулась. Её лицо было бледным, как у покойницы, а глаза расширились от шока. Она смотрела на мою улыбку так, словно я только что признался в убийстве. А я просто сидел и улыбался, чувствуя, как где-то там, за окном, среди вековых елей, кто-то невидимый начинает хлопать в ладоши, предвкушая начало представления. Я знал, что мой отец — мелкая сошка по сравнению с тем, что ждет нас в этом доме. И эта правда казалась мне сейчас бесконечно смешной. — Просто едь, пап, — мягко сказал я, поправляя очки на переносице. — Мы ведь уже почти приехали, верно? Шок в салоне «Волги» был почти осязаемым. Он вибрировал в воздухе вместе с гулом мотора, забивался в легкие, мешая дышать. Я видел, как расширились зрачки отца, как он судорожно сглотнул, пытаясь переварить услышанное. Мои слова о бухгалтерии, о бандитах, о «ебать мозги» — всё это не укладывалось в его образ тихого, напуганного сына, который вечно прячется за обложками тетрадей для рисования. Но страх разоблачения в его глазах быстро сменился чем-то другим. На смену ужасу пришло спасительное, удобное объяснение. Я видел это по тому, как расслабились его плечи, как он на мгновение закрыл глаза, выдыхая. Для него я не стал провидцем или судьёй. Я снова стал просто «больным мальчиком». Мать, Карина, сидела неподвижно, её рука медленно поднялась к горлу, теребя воротник пальто. Она смотрела на меня так, будто я был не её сыном, а каким-то надтреснутым сосудом, который вот-вот разлетится на осколки. В её взгляде не было сочувствия — только холодная, колючая тревога и капля брезгливости. — Борис... — её голос был тихим, похожим на шорох сухой листвы. — Ты слышал, что он несет? Это... это опять начинается. Отец ничего не ответил, лишь сильнее вцепился в руль, глядя на дорогу с удвоенным вниманием, словно пытаясь скрыться за лобовым стеклом от реальности внутри машины. Карина медленно, всем корпусом развернулась ко мне. Её лицо было бледным, как мел, а губы поджаты в узкую линию. Она проигнорировала всё, что я сказал о Москве и бандитах. Для неё это был просто шум. Бред. Продукция его воспаленного мозга. — Антон, — произнесла она, и в её интонации проскользнула та самая сталь, от которой у меня в прошлой жизни (или это была эта?) всегда холодело внутри. — Ты когда в последний раз принимал свои таблетки? В поезде? Или ты их выплюнул? Она не спрашивала, она обвиняла. Её рука потянулась к сумочке, стоявшей у неё в ногах. Послышался характерный, сухой звук — шуршание блистера с таблетками. Этот звук преследовал меня годами. Маленькие белые кругляшки, которые превращали мир в вату, а мои мысли — в ленивых, сонных мух. Они не лечили. Они просто выключали свет в комнате, где бушевал пожар. — Посмотри на него, Борис, — продолжала она, уже не глядя на отца. — У него зрачки расширены. И эта... эта улыбка. Тоша, ты меня пугаешь. Ты снова начинаешь видеть то, чего нет. Слышишь? Никаких бандитов здесь нет. Мы просто переезжаем. Папе предложили работу, мы обсуждали это... Она выудила из сумочки пластиковую пластинку и зажала её между тонкими пальцами. — Сейчас мы приедем, и ты сразу выпьешь лекарство. Слышишь меня? Сразу. Тебе нужно поспать. У тебя явный переутомление на фоне стресса. Ты же знаешь, что бывает, когда ты пропускаешь прием... — Она запнулась, её взгляд на мгновение метнулся к моим рукам. — Опять начнешь кричать по ночам про кровь и зверей. Ты этого хочешь? Хочешь напугать сестру? Оля во сне всхлипнула, словно почувствовав сгустившееся напряжение. Я посмотрел на мать, и моя улыбка, вопреки её ожиданиям, не исчезла. Она лишь стала чуть более грустной. Они думали, что я схожу с ума. Это было так просто. Так удобно. Если сын — шизофреник, то его слова о грехах отца — лишь галлюцинация. Мир снова становился безопасным для них. Но не для меня. — Мам, — мягко сказал я, глядя прямо в её холодные глаза. — Таблетки не помогут от того, что ждет нас в этом лесу. Они просто сделают так, что я не смогу убежать, когда они придут. Карина замерла с блистером в руке. — Борис, прибавь газу, — бросила она, отворачиваясь к окну. — Ему совсем плохо. Господи, за что нам это всё... Машина взревела, преодолевая глубокий сугров на повороте. Впереди, за пеленой серого снега, начали проступать очертания первых домов поселка. Черные, перекошенные избы выглядели как гнилые зубы в пасти леса. Наш новый дом ждал нас. И я знал, что в его подвале уже поселилась тьма, которой плевать на мои диагнозы. Я медленно выдохнул, чувствуя, как горячий воздух обжигает мои обветренные губы. Да, бесполезно. Пытаться достучаться до них сейчас — всё равно что кричать в колодец, забитый мёртвой листвой. Они слышат только эхо своих собственных страхов и удобных диагнозов. Для них я — сломанная игрушка, которую нужно просто вовремя подкрутить правильными таблетками. Улыбка сползла с моего лица, сменившись маской привычной, апатичной покорности. Это была маска, которую я носил годами, и сейчас она легла на лицо как влитая, скрывая под собой бездну, в которой корчился тот, другой Антон — тот, что видел смерть. — Ладно, — тихо сказал я, глядя в окно на проплывающие мимо корявые очертания подлеска. — Простите. Видимо, я действительно... переутомился. Дорога слишком долгая. Я почувствовал, как напряжение в салоне немного спало. Отец шумно выдохнул, его плечи опустились. Мать ещё несколько секунд сверлила меня взглядом, проверяя на искренность, а затем медленно убрала блистер обратно в сумочку. Защёлка замка прозвучала в тишине как выстрел. — Вот и хорошо, — пробормотала она, поправляя волосы. — Приедем — и сразу в кровать. Тебе нужен покой, Тоша. Завтра выспишься, и всё встанет на свои места. «Ничего не встанет на свои места», — подумал я. Сегодня вечер пятницы. За окном сгущаются сумерки, окрашивая снег в грязный фиолетовый цвет. Впереди — суббота и воскресенье. Два дня. Целых два дня тишины перед тем, как распахнутся пасти школьных коридоров. Два дня в этом доме, который уже дышит нам в затылок. Я перевёл взгляд на Олю. Она по-прежнему спала, прижавшись щекой к холодному плечу своей потрёпанной куртки. Её маленькое личико в полумраке казалось фарфоровым, почти прозрачным. Под глазами залегли едва заметные тени — она тоже чувствовала этот лес, даже во сне. Её брови были чуть сдвинуты, словно она видела что-то неприятное: серые коридоры, странные маски или танцующие тени за окном. Я протянул руку и очень осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся её мягких волос, выбившихся из-под шапки. Они пахли детским мылом и дорогой — пылью и старым железом. — Всё хорошо, Оля, — прошептал я так тихо, что только она могла бы услышать, если бы проснулась. Я медленно погладил её по голове, стараясь передать ей ту уверенность, которой у меня самого не было. Моя рука двигалась плавно, ритмично. С каждым движением я словно пытался выстроить вокруг неё невидимый кокон, стену, через которую не проберётся ни один козёл с флейтой, ни одна сова с огромными жёлтыми глазами. Я отгонял от неё это «плохое», которое уже тянуло к нам свои костлявые ветви-руки. Если я здесь, если я вернулся в этот кошмар, то хотя бы она должна спать спокойно. Пусть ей снится Москва, светлые улицы, парки, мороженое... что угодно, только не эта бесконечная, голодная тайга. Оля глубоко вздохнула и чуть заметно улыбнулась во сне, расслабляясь под моей ладонью. На мгновение мне показалось, что темнота за окном отступила, обиженно зашипев. — Мы почти на месте, — негромко сказал отец. Машина свернула с главной дороги на узкую просеку, заваленную сугробами. Впереди, среди частокола елей, показался силуэт старого двухэтажного дома. Его окна были тёмными и глубокими, как глазницы черепа. В одном из них мне на секунду почудился отблеск — словно кто-то стоял там, наверху, и ждал нашего приезда. «Волга» тяжело перевалилась через последний бугор и замерла. Мотор заглох, и на нас обрушилась такая оглушительная тишина, что в ушах снова начал нарастать тонкий, едва слышный свист. Мы приехали.