Часть 7 Среда НОВЫЙ ГОД ЮХУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ
28 декабря 2025 г., 19:16
Я встал с кровати, чувствуя, как ночная прохлада щиплет кожу. Сон окончательно выветрился, оставив после себя лишь горьковатый привкус того школьного воспоминания. Взгляд невольно упал на стену, где в лунном свете портрет счастливой Кати казался почти призрачным.
— Хей, не грусти ты так! Всё будет в ажуре, Антош, — раздался вкрадчивый, бархатный голос из самого темного угла.
Зайчик не прыгал и не кривлялся, как раньше. Он сидел на моем рабочем стуле, закинув ногу на ногу, и лениво поигрывал карандашом, вертя его между пальцев с изяществом заправского фокусника. Его взгляд был острым, проницательным, а на морде застыла та самая улыбка, которая обещала либо великое приключение, лучшее в жизни, либо катастрофу вселенского масштаба.
— Сны — это всего лишь эхо того, что было, — продолжал он, наклонив голову. — Но ты ведь художник, Петров. Ты сам рисуешь свою реальность. Зачем тебе старая Катя, когда у тебя есть та, которую ты создал сегодня? Но если хочешь выгнать этих призраков из головы...
Он спрыгнул на пол и грациозно прошелся по комнате, указывая на старое ведро в углу.
— Лучше приберись. Пол помой. Труд даст тебе сил, очистит разум от этой липкой дряни. Не унывай, Ромео. Твоя Джульетта завтра придет в твою крепость, и тебе лучше бы встретить её в чистоте, — он подмигнул мне, и в его глазах блеснула искра чистого озорства.
Я хмыкнул. Его новый тон мне нравился больше. Меньше шутовства, больше... вызова.
Я начал с зарядки. Приседания, наклоны, планка. Мышцы, не успевшие полностью отдохнуть, отзывались острой болью, но я намеренно шел на этот дискомфорт. Физическая нагрузка вытесняла из головы образ Кати, защищающей Бабурина.
Закончив, я взял ведро, тихо прокрался на кухню, набрал воды и вернулся. Я тер пол с каким-то остервенением, вымывая каждый угол, каждую пылинку под кроватью. Зайчик следовал за мной по пятам, то присаживаясь на край кровати, то зависая под потолком, словно гравитация для него была лишь условностью.
— Вот так, Антоша. Смывай прошлое. Завтра — чистый лист. И только от тебя зависит, какой штрих ты на нем оставишь, — шептал он, и его голос больше не раздражал, а странным образом подбадривал.
Когда я закончил, комната пахла свежестью и влажным деревом. На часах было 04:20. Сон так и не шел, но на душе стало удивительно спокойно. Я сел на вымытый пол, прислонившись спиной к кровати.
— Спасибо, — тихо сказал я в пустоту.
— Всегда к твоим услугам, мой юный творец, — отозвался голос из теней. — А теперь попробуй закрыть глаза. Нам обоим нужны силы, чтобы завтра разыграть этот спектакль безупречно.
Я откинулся на кровать прямо поверх покрывала, чувствуя, как после уборки и физической нагрузки по телу разливается тяжелое, свинцовое тепло. Зайчик, устроившийся на подоконнике, лишь молча кивнул мне, салютуя двумя пальцами, и растворился в предрассветных сумерках.
Глаза закрылись сами собой. На этот раз не было ни школьных коридоров, ни лиц из прошлого, ни шепота леса. Наступила абсолютная, благословенная тишина — глубокий сон без сновидений, который бывает только тогда, когда совесть чиста, а тело выжато до предела.
07:30 утра.
Свет зимнего солнца, еще холодный и бледный, робко коснулся моих век. В комнате было свежо, пахло чистотой и тем особым уютом, который бывает в доме перед большим праздником. Я открыл глаза и пару секунд просто лежал, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам просыпающегося дома.
На кухне уже слышалось приглушенное позвякивание посуды и шум воды — мама явно встала пораньше, чтобы начать кулинарную магию. В коридоре тяжело прошагал отец, направляясь к входной двери — видимо, проверить, насколько сильно замело двор за ночь.
Я сел на кровати, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Странно, но ночная встряска не вымотала меня, а наоборот, дала какой-то жесткий внутренний стержень.
— С добрым утром, сиятельство, — раздался негромкий голос Зайчика. Он сидел на моем чистом полу, рассматривая свое отражение в начищенном паркете. — Три часа забытья — и ты снова в строю. Посмотри в окно: природа сделала тебе подарок.
Я подошел к окну. Буран действительно утих окончательно. Поселок утопал в огромных, чистых сугробах, а небо было пронзительно-голубым, без единого облачка. Идеальный день для гостей.
— Сегодня, — прошептал я себе под нос.
Я быстро заправил кровать и вышел из комнаты. В коридоре уже витал густой аромат свежезаваренного чая и чего-то сладкого — мама явно затеяла праздничный пирог.
— С добрым утром, мам! — бодро бросил я, направляясь в ванную.
После ледяной воды, окончательно прогнавшей остатки сна, я заглянул на кухню. Мама в фартуке, с мукой на щеке, сосредоточенно раскатывала тесто. На столе уже стояли миски с начинкой и гора начищенных овощей.
— О, проснулся, помощник! — она улыбнулась, не отрываясь от дела. — Видела я, как ты ночью тут хозяйничал. Пол в комнате так блестит, что я чуть не ослепла, когда заглядывала. Молодец, Антоша.
Я замялся, чувствуя, как краснеют уши. — Да так... не спалось. Давай, командуй, что делать? Я в твоем полном распоряжении.
— Внимайте, о кухонные боги! — Зайчик вальяжно развалился на хлебнице, подперев голову лапой. Его тон был полон ироничного почтения. — Наш рыцарь сменил меч на нож для картошки. Какое благородное падение! Но помни, Петров: путь к сердцу «принцессы» лежит через идеально нарезанный салат. Не опозорь честь мундира.
Мама кивнула на большую кастрюлю с картофелем и миску с овощами. — Тогда так: картошку почисть, только аккуратно. Потом помоги мне с салатами — нужно всё мелко порезать. Оля еще спит, так что у нас есть время подготовить основу в тишине. А папа на улице тропинку расчищает, ему тоже помощь не помешает, когда закончишь здесь.
— Понял, приступаю, — я взял нож и принялся за дело.
Работа спорилась. Под тихий шепот Зайчика, который теперь рассуждал о том, что кулинария — это тоже своего рода алхимия, я методично превращал гору овощей в аккуратные кубики.
— Мам, — спросил я, стараясь говорить непринужденно, — а Лилия Павловна... она строгая? Ну, ты её давно знаешь?
Мама на секунду задумалась, посыпая противень мукой. — Мы не то чтобы близкие подруги, Тош. Она женщина непростая, с характером, жизнь в поселке её немного ожесточила. Но она мать, и Катю очень любит. Так что не бойся, мы найдем общий язык. Главное — гостеприимство.
— Ожесточила, говоришь? — Зайчик лениво зевнул, потянувшись всем телом. — Будь начеку, Антоша. Мамы таких «принцесс» обычно обладают нюхом на художников-бунтарей. Но ты сегодня — само очарование и трудолюбие. Просто продолжай резать.
Я отложил нож, вытерев руки о полотенце. Гора нарезанных овощей выглядела внушительно — мама одобрительно кивнула, оценив мой кухонный подвиг.
— Всё, мам, с картошкой и салатами покончено. Пойду батю сменю или хотя бы подсоблю, — сказал я, глянув на часы.
На циферблате было 8:13. Самое время для «ледяной терапии» на свежем воздухе.
— Давай, сынок, — мама поправила мне воротник. — Только оденься потеплее, мороз кусается, хоть ветра и нет.
Я натянул свитер, куртку и те самые варежки, про которые вчера говорил отец. В прихожей Зайчик уже ждал меня, прислонившись к косяку. На его морде блуждала тонкая, почти аристократическая улыбка.
— Ну что, пахарь? — пропел он, когда я открыл массивную входную дверь. — От кухонного пара — к морозному безмолвию. Посмотри на этот мир: он сверкает так ярко, будто специально нарядился к визиту твоей дамы. Белизна ослепляет, не находишь? Словно холст, на котором еще нет ни одной кляксы.
Я вышел на крыльцо. Воздух был такой чистый и холодный, что в легких закололо. Отец уже вовсю махал широкой деревянной лопатой, расчищая путь от калитки к дому. Снега за ночь навалило по колено, и он искрился под утренним солнцем мириадами крошечных алмазов.
— О, подмога пришла! — отец воткнул лопату в сугроб и вытер пот со лба, несмотря на мороз. — Ну давай, бери вторую, она за сараем. Пробьем дорогу для наших гостей, а то Смирновы в своих сапожках тут как в болоте увязнут.
— Сейчас сделаем, пап, — я бодро спрыгнул с крыльца, провалившись в мягкий пух по самые бедра.
Я достал вторую лопату. Работа на улице шла веселее: снег был легким, рассыпчатым. Мы работали в паре, ритмично откидывая белые пласты в стороны.
— Копай, Антоша, копай! — Зайчик устроился на верхушке забора, балансируя как канатоходец. — Расчищай путь для судьбы. Но помни: чем шире дорога, тем легче по ней пройти не только друзьям, но и... незваным гостям. Впрочем, сегодня мы об этом не думаем, верно? Сегодня мы — образцовая семья из советской открытки.
Отец посмотрел на меня, щурясь от солнца. — Вижу, настрой у тебя боевой. Это хорошо. Вечер будет непростой, Лилия Павловна дама строгих правил, но если увидит, что в доме хозяин есть — всё пойдет как по маслу.
Мы закончили основную тропинку и принялись за площадку перед воротами. Время шло, работа согревала лучше любого чая. К девяти часам утра наш двор выглядел идеально: четкие линии дорожек, аккуратные валы снега по бокам.
— Ну вот, — отец довольно оглядел результат. — Теперь не стыдно и на порог пускать.
Я остановился, вогнав лопату в сугроб и тяжело опираясь на черенок. Пар от моего дыхания густыми клубами поднимался в морозный воздух. Слова отца кольнули меня странным несоответствием.
— Пап, постой, — я нахмурился, глядя на него из-под запотевших очков. — Откуда вы столько о ней узнали? Я маму на днях спрашивал про Смирновых, она ответила: «Ничего не знаю, не знакома». А сегодня и ты, и она уже вовсю предостерегаете меня о характере Лилии Павловны. Как же так, отец?
Отец замер, его рука в грубой рукавице медленно опустилась. Он посмотрел на меня, и в его взгляде на мгновение промелькнуло не то замешательство, не то тяжелое раздумье. Он поправил шапку, стряхивая с неё иней, и вздохнул так, что из груди вырвался целый столб пара.
— Понимаешь, Тоша... — он заговорил медленно, подбирая слова. — Поселок у нас маленький. Пока ты в школе пропадаешь или дома рисуешь, новости разлетаются быстрее, чем ветер по лесу. Мать твоя... ну, она, видимо, не хотела тебя раньше времени грузить этими сплетнями. А вчера, когда ты сказал, что они придут, она, видать, поспрашивала у соседок, в магазине.
Он подошел ближе и положил руку мне на плечо.
— В таких местах, как Чернуха, репутация идет впереди человека. Про Лилию говорят разное: и что мужа потеряла рано, и что дочку в ежовых рукавицах держит, и что характер у неё — кремень. Мать просто не хотела тебя пугать, пока всё было на уровне разговоров. А теперь, когда гости на пороге — пора и карты вскрыть.
— Ох, как складно поёт наш капитан! — Зайчик, сидевший на заборе, склонил голову набок так сильно, что хрустнули шейные позвонки. Его голос звучал как вкрадчивый шепот прямо в мозгу. — Слышишь, Антоша? «Соседки сказали», «в магазине услышала»... Как удобно! Словно у них тут общая сеть вещания под названием «Сарафанное радио Чернухи». А может, они просто знают о Смирновых чуть больше, чем хотят тебе признаться? Ложь во спасение — это ведь тоже часть семейного уюта, верно?
Я посмотрел на отца, пытаясь понять, говорит ли он всю правду. Его лицо оставалось спокойным и серьезным, но какая-то тень в глубине глаз заставляла меня сомневаться.
— Значит, просто сплетни? — переспросил я, не унимаясь.
— Просто жизнь в деревне, сын, — отрезал отец, возвращаясь к работе. — Тут стены имеют уши, а сугробы — глаза. Давай заканчивать, а то замерзнешь.
Я снова взялся за лопату.
Я вогнал лопату в последний плотный пласт снега у калитки и с силой откинул его в сторону. Подозрения, конечно, зудели где-то на периферии сознания, но вид работающего отца и чистый утренний воздух подействовали отрезвляюще. В конце концов, в таком месте, как наше, слухи — это единственная валюта, которая никогда не обесценивается.
— Ну лан, слухи слухами, — сказал я, вытирая пот со лба и глядя, как отец ровняет края тропинки. — Главное, чтобы на Новый год всем весело было. Праздник всё-таки. Не хочется, чтобы чьи-то «железные характеры» его испортили.
Отец на мгновение остановился, посмотрел на ровную, чистую дорожку, ведущую к нашему порогу, и скупо кивнул. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Правильный настрой, Антоха, — глухо отозвался он. — Главное — дом подготовить и встретить по-человечески. А остальное... перемелется. Мука будет.
— Аминь! — Зайчик на заборе театрально сложил лапки на груди, изображая святошу. — Веселье, мандарины и звон бокалов! И никаких скелетов в шкафах, правда? Только представь: Катя, Игорь, гирлянды... Если это не идеальный фасад, то я — плюшевый мишка. Копай-копай, Ромео, ты почти расчистил взлетную полосу для своей судьбы.
К десяти часам с двором было покончено. Мы с отцом, раскрасневшиеся и тяжело дышащие, зашли в дом, топая сапогами, чтобы стряхнуть снег. В прихожей нас встретил уже не просто запах пирогов, а настоящий аромат торжества — мама начала запекать мясо с травами.
— Ну, работнички, заходите скорее! — крикнула она из кухни. — Оля уже проснулась и требует «праздничного завтрака». Умывайтесь и за стол, а потом... — она выглянула из-за двери, потирая руки, — начнем украшать зал!
Я стянул куртку, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. Ночной сон про подножку и Катину стервозность казался теперь совсем далеким. Сейчас, в этом светлом утре, всё казалось возможным. Даже то, что Смирновы окажутся просто людьми, а не персонажами из мрачных поселковых легенд.
— Оля, смотри, кажется, я нашёл настоящего восточного джинна! — я вбежал в зал, на ходу накинув на голову пушистое полотенце на манер чалмы.
Оля, которая сидела на диване и сонно ковыряла ложкой в тарелке с кашей, тут же встрепенулась. Её глаза округлились.
— Ты не джинн, ты Антоша-полотенце! — хихикнула она.
— Ошибаешься, принцесса Жасмин! — я принял величественную позу и низким, напыщенным голосом произнёс: — Слушаю и повинуюсь! Какое будет твоё первое желание? Только чур не просить ещё одну порцию каши!
Оля залилась звонким смехом, спрыгнула с дивана и начала прыгать вокруг меня. — Хочу, чтобы ёлка была самая-самая блестящая! И чтобы на макушке была звезда!
В этот момент сверху, с чердака, донёсся тяжёлый топот и приглушённое кряхтение отца. Спустя минуту он показался в дверном проёме, бережно удерживая огромную картонную коробку, от которой пахло пылью, хвоей и старой бумагой.
— Так, команда, принимайте груз! — выдохнул он, водружая коробку в центр зала. — Сокровища Али-Бабы доставлены в целости и сохранности.
— О-о-о, посмотрите-ка! — Зайчик моментально материализовался прямо на краю коробки. Он запустил лапу в груду мишуры и вытащил тонкую стеклянную сосульку. — Старые игрушки... Осколки памяти в хрупком стекле. Смотри не разбей, Петров, а то сказка быстро превратится в драму с порезами на пальцах.
Я проигнорировал его ехидство и запустил руки в коробку. Оля тут же оказалась рядом, с восторгом вытаскивая ватных Дедов Морозов и блестящие шары.
— Оля, держи гирлянду, ты у нас сегодня главный осветитель! — я протянул ей спутанный моток разноцветных фонариков.
Мы принялись за работу. Отец устанавливал ёлку, подрезая ствол, чтобы она стояла ровно, а мы с Олей начали развешивать игрушки. Я подхватывал сестру и поднимал её высоко вверх, чтобы она могла дотянуться до самых верхних веток.
— Выше, Тоша! Ещё выше! — командовала она, вешая золотистый шар.
Зал постепенно преображался. На стенах заблестел дождик, по углам заструилась мишура, а запах живой ели начал смешиваться с ароматами из кухни. Мама изредка заглядывала к нам, поправляя шары и улыбаясь.
— Знаешь, Антоша, — прошептал Зайчик, который теперь раскачивался на ветке ёлки, как безумная белка, — у тебя получается неплохой фасад. Если бы я не знал, что ты вчера чуть не выплюнул легкие на отжиманиях и видел во сне Катьку-стерву, я бы сам поверил в эту идиллию. Но блеск шаров так хорошо скрывает тени в углах, не правда ли?
Я посмотрел на Олю, которая с серьезным видом распутывала гирлянду, на отца, ворчащего над крестовиной для ёлки, и почувствовал, как внутри разливается спокойная уверенность.
— Помогай давай, критик, — шепнул я Зайчику. — Или хотя бы не мешай под ногами путаться.
На часах было 10:45. Дом сиял и искрился. Оставалось всего несколько часов до того, как в калитку постучат первые гости.
Я уже накинул куртку и потянулся к шапке, готовый выйти в морозный полдень, когда мама высунулась из кухни, вытирая руки о передник.
— Тоша, постой! — она протянула мне клочок бумаги, вырванный из блокнота. — Созвонись с ней перед тем, как идти. Я тут номер её домашний раздобыла, Лилия Павловна дала вчера. Мало ли, может, им помочь донести что-то нужно или они задерживаются. Созвонись, так приличнее будет.
Я замер с поднятой рукой. Внутри всё предательски ёкнуло. Номер Кати. Настоящий, осязаемый, написанный маминым аккуратным почерком.
— О-па! — Зайчик, который до этого лениво жевал край мишуры на ёлке, в один прыжок оказался на тумбочке рядом с дисковым телефоном. — Ну что, Ромео, настал час расплаты? Сейчас узнаем, какой у «принцессы» голос в трубке. А вдруг она там сидит и когти точит, а, Антоша? Или, может, она вообще забыла, что ты её звал? Давай, крути диск, не тяни кота за хвост!
Я подошел к телефону, чувствуя, как вспотели ладони. Цифры на бумажке казались какими-то магическими знаками.
— Давай, Тош, смелее, — подбодрил отец из зала, поправляя последнюю гирлянду. — Учись общаться с дамами.
Я снял тяжелую трубку, услышал гудок и начал медленно набирать номер. Тррр-чик... Тррр-чик... Каждый поворот диска отдавался ударом сердца в ушах.
— Смотри не обляпайся, художник, — хихикнул Зайчик, усевшись прямо на рычаг телефона, едва не сорвав звонок. — Скажи ей что-нибудь умное. Ну, типа: «Алло, это отдел доставки счастья, заказывали?» Хе-хе-хе!
— Замолкни, — шикнул я на него, прижимая трубку к уху.
В трубке раздались длинные, гулкие гудки. Раз... два... три... На четвертом гудке послышался щелчок, и я услышал знакомый, чуть с хрипотцой, уверенный девчоночий голос:
— Да? Слушаю.
У меня в горле мгновенно пересохло.
Я откашлялся, пытаясь вернуть себе дар речи, и покрепче сжал трубку. В голове на секунду возникла пустота, но потом всплыл образ Аладдина и весь тот утренний настрой «скалы».
— Э-э... алло, Кать? Привет. Это Антон. Слушай, я тут это... я тут пол утра тренировал сугробы во дворе, чтобы они перед тобой расступались, но они оказались очень упрямыми. Так что я лично выдвигаюсь к вам в качестве официального ледокола.
В трубке повисла короткая пауза. Я уже успел трижды пожалеть о сказанном, а Зайчик рядом на тумбочке просто покатился со смеху, зажимая рот лапами.
И вдруг из трубки донесся смешок — чистый, звонкий, но с той самой знакомой «перчинкой».
— Ледокол Петров, значит? — Катя хмыкнула, и я прямо почувствовал, как она на том конце провода насмешливо вскинула бровь. — Ну, для ледокола ты слишком много рисуешь и слишком мало гудишь, Антоша. Но юмор я оценила. Глуповато, конечно, зато оригинально. Мама как раз заканчивает собираться, она полчаса не могла решить, какой платок ей к лицу.
Я выдохнул, чувствуя, как невидимые тиски отпускают грудь.
— Главное, что оценила. В общем, я выхожу. Встречу вас на полпути, чтобы вы точно не заблудились в наших бескрайних «арктических» снегах. Ждите, скоро буду.
— Ну иди, иди, спасатель, — в её голосе проскользнула едва уловимая теплота, скрытая за привычной колкостью. — Смотри только сам в сугробе не застрянь, а то выковыривать тебя оттуда я не буду — маникюр жалко. Давай, ждём.
В трубке раздались короткие гудки. Я медленно положил её на рычаг и обнаружил, что стою с дурацкой улыбкой на всё лицо.
— «Ледокол Петров»! — Зайчик вскочил на ноги и начал маршировать по тумбочке. — Ту-тууу! Полный вперед, капитан Очевидность! Она тебя подколола про маникюр, а ты и рад! Видишь, как она тебя на крючке держит? Но молодец, на, не растерялся. Почти как настоящий самец.
— Да иди ты, — беззлобно буркнул я, натягивая шапку и поправляя воротник куртки. — Она посмеялась, а это главное.
Я вышел на крыльцо. Морозный воздух после теплого разговора показался мне еще более бодрящим. Снег под ногами скрипел весело, а солнце слепило так, будто само подмигивало мне. Я зашагал в сторону центра поселка, к дому Смирновых.
Снег под сапогами Антона хрустел мерно и сухо, отдаваясь в морозном воздухе короткими, четкими звуками. Солнце, висевшее низко над заснеженными верхушками елей, слепило глаза, выбивая из сугробов мириады ледяных искр. Путь к дому Кати пролегал через окраину, где редкие заборы казались черными костями, торчащими из белого савана.
Впереди показалась знакомая коренастая фигура. Игорь шел, не разбирая дороги, задевая плечом нависшие над тропинкой ветки кустов. Его голова была опущена так низко, что капюшон старой куртки почти полностью скрывал лицо. Вся его обычная пружинистая энергия, эта нагловатая готовность в любой момент сорваться с места, куда-то испарилась.
— Эй, Игорь! Привет! — Антон притормозил, прищурившись. — Чего тут ходишь один?
Мальчишка вздрогнул, плечи его резко дернулись вверх. На долю секунды, прежде чем он успел отвернуться, Антон увидел его лицо: красные пятна на щеках, блестящие от влаги глаза и распухший нос. Игорь яростно, почти зло, полоснул рукавом по лицу, втирая слезы в кожу с такой силой, будто хотел содрать ее.
Когда он обернулся к Антону, на его губах уже кривилась привычная, но какая-то вымученная, надломленная ухмылка.
— Че те надо, городской, на?! — выпалил он, делая резкий шаг вперед, словно пытаясь напугать. — Вылупился, как на витрину! Иди куда шел, на! Не видишь — занят я, дела у меня пацанские!
В голосе бурята звенело не столько злое раздражение, сколько отчаянное желание защититься, закрыться колючками своего «авторитета». Он стоял, сжимая кулаки в дырявых карманах, и весь его вид кричал о том, что еще одно слово — и он либо ударит, либо снова разрыдается.
Антон почувствовал, как внутри что-то екнуло. Он помнил Катю из «прошлой жизни», помнил Бабурина, но этот грустный, озлобленный Игорь сейчас не вписывался в его воспоминания. Почему он плакал? Что случилось в том доме, из которого он так спешно ушел?
— Ой-ой-ой, посмотрите-ка на него, — прошелестел Зайчик, материализуясь на верхушке обледенелого заборного столба. Дух склонил голову, его пустые глаза-пуговицы внимательно изучали дрожащего Бяшу. — Маленький хищник попал в капкан? Смотри, Антоша, как он топорщит шерстку. Знаешь, почему он злится? Потому что ты увидел его слабым. А в лесу слабых едят первыми, на...
Антон не стал отвечать Духу. Он смотрел на Игоря — не как на задиру из подворотни, а как на человека, которому сейчас чертовски паршиво.
— Ладно, Игорь, — спокойно сказал Антон, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, но без капли жалости, которую тот бы не принял. — Я не допрашивать тебя пришел. Просто... Ты, короче, как успокоишься — загляни ко мне. Сегодня. Домой заходи, посидишь с моей семьей, познакомлю со всеми. Мама пироги печет. А то на тебе лица нет, честное слово.
Бяша замер. Его напускная ярость на мгновение дала трещину, и в глазах промелькнуло чистое, детское недоумение. Он шмыгнул носом, отвел взгляд в сторону чернеющего леса и сплюнул в снег.
— Посидишь... — буркнул он под нос, уже без былого огня. — Тоже мне, благодетель выискался, на. Иди уже, Катька твоя сожрет тебя, если опоздаешь. А я... я погляжу. Может, и заскочу, если масть попрет.
Игорь развернулся и побрел в противоположную сторону, снова пряча голову в капюшон. Антон постоял минуту, глядя ему в след, а затем поправил шапку и двинулся дальше. До дома Смирновых оставалось всего несколько сотен метров.
Дом Смирновых выделялся на фоне остальных построек поселка своей массивностью и какой-то суровой опрятностью. Высокий забор из плотно подогнанных досок, выкрашенных в темно-зеленый цвет, скрывал внутренний двор, но даже снаружи чувствовалась твердая рука хозяйки.
Едва Антон подошел к калитке, она со скрипом отворилась. Первой на морозный воздух вышла Лилия Павловна. Она выглядела именно так, как описывал отец: статная, в тяжелом пальто с меховым воротником, с идеально повязанным пуховым платком. В ее руках были два увесистых пакета, которые, судя по характерному позвякиванию стекла, таили в себе не только праздничные деликатесы, но и горячительное для взрослого стола. Следом за ней выпорхнула Катя. На фоне зимней белизны она казалась ярким пятном: щеки раскраснелись, глаза блестели из-под пушистой шапки, а из пакета, который она несла, доносился тонкий аромат мандаринов и домашнего салата.
Антон сделал шаг вперед, стараясь держаться уверенно, как и подобает «официальному ледоколу».
— Добрый день, Лилия Павловна, — вежливо произнес он, слегка склонив голову, как учила когда-то мама. — Давайте я помогу. Вам до нас идти прилично, а сугробы сегодня капризные.
Он мягко, но настойчиво протянул руки, перехватывая самые тяжелые пакеты у женщины. Лилия Павловна замерла, окинув Антона пронзительным, оценивающим взглядом. Ее губы, поджатые в тонкую линию, на мгновение дрогнули — не то в удивлении, не то в скупой попытке улыбнуться.
— Надо же, какой галантный городской кавалер, — голос Лилии Павловны был низким и ровным, в нем слышалась привычка командовать. Она выпустила ручки пакетов, позволяя Антону забрать ношу. — Ну, здравствуй, Антон. Мать говорила, ты парень работящий. Посмотрим, насколько крепкие у тебя руки.
Катя, стоявшая чуть позади матери, лукаво прищурилась. Она поправила свой пакет, в котором угадывались контуры контейнеров с едой, и заговорщически подмигнула Антону.
— Видишь, мама, я же говорила — он у нас ответственный, — ввернула она с той самой колкостью, которую он слышал по телефону. — Только смотри, Петров, не урони ничего. Там мой фирменный салат, я над ним два часа колдовала. Если он превратится в кашу — ледокол пойдет ко дну прямо на месте.
— Ой, мамочки, какие мы важные! — Зайчик, который теперь невидимой тенью кружил вокруг Кати, коснулся лапой ее мехового помпона на шапке. — Смотри, Антоша, как она красуется. «Фирменный салат», «два часа»... А глаза-то как горят! Ей нравится, что ты пришел. А вот матушка ее... у-у-у, эта видит тебя насквозь, на. Веди себя прилично, а то превратит в сосульку одним взглядом.
— Не беспокойтесь, Катя, всё доставлю в лучшем виде, — Антон улыбнулся, чувствуя приятную тяжесть пакетов. — Мы с отцом всё утро тропинку расширяли, так что дойдем с комфортом.
Они двинулись в сторону дома Петровых. Впереди шла Лилия Павловна, задавая размеренный, тяжелый темп, а Антон с Катей пристроились чуть позади. Снег под их ногами скрипел в унисон, и в этом совместном пути по замерзшему поселку было что-то странно-правильное, будто сцена из старого фильма, которую Антон уже когда-то видел, но теперь проживал по-настоящему.
Я бы хотел спросить: стоит ли Антону по пути завести с Катей какой-то более личный разговор, пока Лилия Павловна идет чуть впереди, или лучше сохранять вежливое молчание, чтобы не злить «королеву-мать»?
Снег под ногами скрипел размеренно, выбивая ритм их неспешного шествия. Лилия Павловна, шедшая в паре шагов впереди, казалась со спины несокрушимым ледоколом; её тяжелое пальто едва колыхалось при ходьбе, а взгляд был устремлен строго вперед. Однако, чуткое ухо женщины явно ловило каждый звук за спиной. Заметив, как Антон старательно подстраивается под шаг Кати, и как та то и дело поправляет выбившийся из-под шапки локон, Лилия Павловна чуть прибавила ходу. Она словно невидимой чертой отсекла себя от них, давая молодежи ту самую зыбкую свободу, которая возможна только под присмотром старших, но на почтительном расстоянии.
Катя шла рядом, изредка задевая плечом рукав Антона. От неё пахло морозом, мандаринами и какими-то едва уловимыми духами — сладковатыми, совсем не похожими на резкие запахи местной лавки.
— Ну, скажи мне, ледокол Петров, — Катя нарушила тишину первой, внимательно глядя на его профиль через запотевшие стекла очков. — Только честно, без городского пафоса. Что ты на самом деле думаешь о нашем поселке?
Она обвела свободной рукой окрестности: покосившиеся заборы, утонувшие в синеватых тенях избы и бескрайнюю стену тайги, которая подступала к домам так близко, будто ждала момента, чтобы поглотить их окончательно.
— Только не говори, что тут «сказочно красиво» и «чистый воздух», — добавила она с легким прищуром. — Это мы и от заезжих геологов слышали. Ты ведь здесь уже не первый день. Почувствовал местный вкус?
Антон перехватил поудобнее тяжелые пакеты. Вопрос был с подвохом, он это чувствовал. В её голосе слышался вызов — она словно проверяла, насколько он готов быть искренним.
— О-о-о, пошла проверка на вшивость! — Зайчик, забавно семеня на задних лапах по самой кромке глубокого сугроба, заглянул Антону в лицо. — Ну, что ты ей скажешь, Антоша? Что это дыра, где волки воют громче, чем люди поют? Или что тебе страшно засыпать под этот шепот веток? Давай, соври что-нибудь поэтичное, на! Девочки любят сказки про «таинственную глушь».
Антон помедлил, глядя на то, как солнце играет на ледяной корке сугроба.
— Знаешь, Кать... — начал он, подбирая слова. — Первое время мне казалось, что я попал в какой-то зал ожидания. Будто время здесь замерло где-то в восьмидесятых, и все просто ждут, когда оно снова пойдет. Тишина здесь... она не такая, как в Москве. Там тишина — это просто отсутствие шума. А здесь она густая. Как будто лес стоит и слушает, о чем мы говорим.
Он украдкой глянул на Катю, опасаясь, что она сейчас рассмеется. Но она слушала серьезно, даже чуть замедлив шаг.
— Иногда здесь чертовски неуютно, — признался он. — Все эти сплетни, про которые отец говорил, эти тени... Но в то же время, здесь всё как-то... резче, что ли? Люди, если злятся — то в лицо. Если зовут в гости — то с полной сумкой еды. Поселок похож на старую картину, которую долго держали в подвале. Мрачноватая, местами потрескавшаяся, но настоящая. В Москве всё было слишком... пластмассовым.
Катя слегка склонила голову, переваривая его слова. Снег под её сапожками хрустнул особенно звонко.
— «Зал ожидания», — негромко повторила она, и в её голосе впервые не было колкости. — Красиво завернул. Только вот многие в этом зале проводят всю жизнь, так и не дождавшись своего поезда.
Она на мгновение замолчала, а потом снова глянула на него со своей привычной искрой в глазах.
Катя слегка замедлила шаг, так что расстояние между ними и удаляющейся спиной Лилии Павловны увеличилось ещё на метр. Она повернула голову к Антону, и мех на её капюшоне коснулся его плеча. Искорка иронии в её глазах на мгновение угасла, уступив место какому-то странному, почти взрослому испытанию.
— А меня? — тихо спросила она, и её голос на фоне морозной тишины прозвучал неожиданно чисто. — Меня ты тоже считаешь «настоящим» человеком, Антон? Или я для тебя — просто ещё один персонаж с этой твоей потрескавшейся картины? Часть массовки в этом «зале ожидания»?
Она смотрела прямо на него, не отводя взгляда, и в этом вопросе было гораздо больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд. В поселке, где каждый знал о каждом всё, но никто не знал правды, Катя привыкла носить манеру стервозности и недоступности как прочную броню. И сейчас она словно приоткрывала забрало, проверяя, что именно видит в ней этот странный городской мальчик, который смотрит на мир сквозь толстые линзы очков, но замечает то, чего не видят другие.
Пакеты в руках Антона стали казаться тяжелее, но он этого почти не замечал.
— У-у-у, тонкий лед, Петров! — Зайчик, который теперь балансировал на верхушке покосившегося штакетника, забавно подпрыгнул, хлопая лапками. — Слышишь, как хрустит? Один неверный шаг — и ты в ледяной воде. Скажешь «да» — решит, что льстишь. Скажешь «нет» — и прощай, «весь этот мир», Аладдин недоделанный. Ну же, покажи ей, какой ты философ!
Антон не спешил с ответом. Он вспомнил свой вчерашний рисунок, ту линию губ и блеск глаз, которые он пытался поймать карандашом. Вспомнил сегодняшний сон, где она защищала Бабурина. И посмотрел на неё сейчас — живую, настоящую, с капелькой инея на ресницах.
— Ты самая настоящая из всех, кого я здесь встретил, Кать, — сказал он наконец, и его голос звучал твердо. — Даже когда ты пытаешься казаться колючей и язвительной. Настоящий человек — это не тот, кто всегда добрый, а тот, у кого внутри что-то горит. В тебе это есть. Это... — он замялся, подбирая слово, — это невозможно нарисовать просто как часть фона. Ты всегда будешь в центре.
Катя вдруг отвела взгляд, и Антону показалось, что она чуть сильнее втянула голову в воротник, скрывая нижнюю часть лица. Снег под её сапожками хрустел теперь чаще — она явно заволновалась.
— Ну ты и сказочник, Петров, — пробормотала она, но в её голосе уже не было былой колкости. Скорее, легкое замешательство. — «Что-то горит»... Главное, чтобы пожарные не приехали.
Она резко вскинула голову и снова посмотрела на него, на этот раз с вызовом.
— А ты не боишься, что если подойти слишком близко к тому, что «горит», можно и обжечься? Или городские привыкли, что всё под контролем?
Лилия Павловна впереди внезапно остановилась у поворота к дому Петровых и обернулась, внимательно глядя на отставшую пару.
— Ну что вы там застряли? — её голос пролетел над сугробами, как хлесткий удар кнута. — Скоро пакеты к земле прирастут! Идите живее!
Катя тут же выпрямилась, её лицо снова приняло привычное выражение легкой надменности.
— Идём, мам! — крикнула она и, обернувшись к Антону, шепнула: — Поторопись, ледокол. А то «адмирал» сейчас начнет отдавать приказы о расстреле за дезертирство.
Воздух в комнате Антона казался иным — густым, пропитанным тонким ароматом графита, старой бумаги и едва уловимым шлейфом масляных красок, которые остались здесь еще с его московских времен. После суеты внизу, звона посуды и громкого смеха, здесь, на втором этаже, воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким поскрипыванием замерзших веток за окном.
Антон прошел к своему столу, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения. Это был не просто рисунок. Для него, знающего о неумолимом беге оставшихся двух недель, каждый штрих становился способом оставить след, запечатлеть жизнь, которая могла оборваться слишком скоро.
— Я же кое-что обещал тебе, принцесса, — нарочито официально, с легкой долей театральности произнес Антон, не оборачиваясь.
Он начал методично собирать свои инструменты: видавший виды альбом с плотными листами, набор мягких карандашей и уголь. Катя стояла посреди комнаты, неловко переминаясь с ноги на ногу. Её маска сарказма на мгновение дала трещину, обнажив обычное девчоночье любопытство и капельку смущения.
— Нарисовать тебе портрет, — закончил он, наконец поворачиваясь к ней с альбомом в руках.
Катя фыркнула, пытаясь вернуть себе прежний боевой настрой, но её взгляд то и дело соскальзывал на чистую страницу альбома.
— Ну надо же, Петров, ты всё-таки не забыл, — она пригладила свои волосы, которые после шапки слегка пушились, создавая вокруг головы мягкий ореол. — Надеюсь, ты не сделаешь из меня какую-нибудь лесную кикимору? А то я тебя знаю, художники — народ со странностями.
— Кикимору? — голос Зайчика раздался откуда-то сверху, из тёмного угла над платяным шкафом. Дух сидел там, свесив длинные, призрачные лапы, и насмешливо щурил пустые глаза. — О нет, Антоша, она боится правды. Она хочет быть богиней на бумаге, чтобы забыть, как скрипит под ногами здешняя гниль. Ну же, покажи ей, что ты видишь...
Антон проигнорировал Духа, сделав глубокий вдох. Он подошел к Кате и указал на край своей аккуратно заправленной кровати.
— Садись, — он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде была такая несвойственная ему серьезность, что Катя невольно притихла. — Сейчас я попытаюсь передать всю красоту, что таится в тебе, Екатерина.
Она послушно опустилась на покрывало, расправляя юбку. Её пальцы нервно теребили край свитера, а взгляд метался по комнате, прежде чем замереть на лице Антона.
Антон сел на свой стул, пристроил альбом на коленях и взял карандаш. В комнате стало так тихо, что было слышно, как бьется его сердце. Солнечный свет, пробивающийся сквозь морозный узор на стекле, падал на лицо Кати, подчеркивая линию её подбородка и упрямый изгиб губ.
— Не двигайся, — шепнул он, нанося первую, почти невесомую линию на бумагу. — Просто... будь собой.
Катя замерла. Её напускная дерзость окончательно растаяла, сменившись каким-то хрупким ожиданием. Она смотрела на Антона, и в этом взгляде больше не было колкости — только немой вопрос и доверие, которое он боялся не оправдать.
Карандаш мягко зашуршал по плотной бумаге, издавая сухой, ритмичный звук, который в тишине комнаты казался необъяснимо громким. Антон сосредоточился на линии её плеча, стараясь не смотреть слишком долго в глаза — там, за карей радужкой, плескалось что-то такое, что заставляло его руку едва заметно вздрагивать.
Катя сидела на краю кровати, выпрямив спину, но в её позе не было прежней заносчивости. Она смотрела в окно, где за стеклом застыл мёртвый январский полдень, и только её пальцы, нервно теребившие край старого покрывала, выдавали волнение.
— Знаешь, Петров, — негромко произнесла она, не поворачивая головы, — ты сейчас выглядишь так, будто решаешь сложную теорему. У тебя даже морщинка на лбу появилась. Не боишься, что лицо таким и останется? Будешь ходить по школе угрюмым стариком.
Она бросила на него быстрый взгляд, и в нём мелькнула привычная искра, но колкость прозвучала мягко, почти ласково, лишенная своего обычного ядовитого жала.
— Чтобы нарисовать тебя правильно, нужно думать не меньше, чем над теоремой, — ответил Антон, осторожно растушёвывая тень под её подбородком. — Ты же не просто «девочка из посёлка». Ты... как пазл, у которого половина деталей спрятана в лесу.
Катя усмехнулась, и этот звук был коротким, горьковатым.
— В лесу, значит? — она наконец посмотрела прямо на него. — Там много чего спрятано, Антон. Иногда мне кажется, что этот посёлок — просто большая морозилка. Мы все здесь лежим, замороженные, и ждём, когда кто-нибудь нажмёт кнопку «оттайка». Но кнопка сломана. А ты... ты приехал из своей Москвы такой «правильный», чистенький. Думаешь, сможешь здесь не замерзнуть? Или, может, ты и есть тот, кто пришёл нас разморозить?
— Ой, какие высокие материи! — Зайчик, сидевший на шкафу, свесил голову вниз, его заячьи уши забавно колыхались. — Размораживатель Петров! Смотри, Антоша, она ведь правду говорит. Она чувствует, что ты «другой». Только не проболтайся ей, что твоя «оттайка» закончится через две недели в сугробе. Испортишь девчонке аппетит перед оливье.
Антон сжал карандаш чуть сильнее. Слова Кати попали в самую цель. Он знал, что через четырнадцать дней его собственное время остановится, и эта мысль придавала каждому мгновению здесь, в этой комнате, невыносимую остроту.
— Я не знаю насчёт «разморозить», Кать, — тихо сказал он, переходя к прорисовке её глаз. — Но я точно знаю, что не хочу видеть тебя замороженной. Ты слишком... живая для этого места. Иногда мне кажется, что ты специально колешься, чтобы люди не подходили близко и не заметили, как ты дрожишь от этого самого холода.
Катя вздрогнула. Её маска на мгновение соскользнула, открыв испуг и глубокое, затаённое одиночество. Она быстро отвела взгляд, и её голос стал чуть более резким, возвращая её в привычное русло защиты:
— Ой, всё, замолчи, художник-психолог. А то сейчас нарисуешь мне вместо глаз две дырки в космос. Рисуй давай, а то я решу, что ты просто тянешь время, чтобы подольше на меня смотреть. Хотя... — она снова обернулась и слабо улыбнулась, — смотреть на меня полезно для зрения. Это тебе любой окулист скажет. Даже в Москве.
— У меня хорошее зрение, Кать, — Антон поднял голову и посмотрел на неё поверх очков. — Даже слишком хорошее. Я вижу то, что ты изо всех сил пытаешься спрятать под своими шутками.
В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не давящей, а наполненной чем-то общим, тайным, что рождалось прямо сейчас между штрихами грифеля по бумаге. За окном пролетела ворона, тяжело взмахивая крыльями, и этот звук напомнил Антону, что мир снаружи всё ещё существует, и он всё так же опасен.
— И что же ты видишь? — почти шепотом спросила Катя. Её сарказм окончательно испарился, оставив лишь хрупкое ожидание ответа.
Тишина в комнате стала почти осязаемой, тяжелой и сладкой, как липовый мед. Солнечный луч, пробившийся сквозь морозные узоры на окне, медленно полз по дощатому полу, подбираясь к ногам Кати. В воздухе лениво кружились пылинки, подсвеченные этим умирающим январским светом. Антон замер, чувствуя, как грифель карандаша едва касается бумаги, но не решаясь сделать следующий штрих.
Катя сидела неподвижно, её дыхание стало едва заметным, а взгляд — глубоким и безоружным. Она ждала.
— Ну же, Антоша, не тупи... — прошелестел Зайчик. Он плавно соскользнул со шкафа и теперь стоял прямо за спиной Антона, положив свои длинные, холодные лапы ему на плечи. Его голос звучал прямо в голове, вибрируя где-то у самого основания черепа. — Смотри, как она замерла. Слышишь? Её сердце стучит сейчас быстрее, чем твои карманные часы. Она открыла дверцу, Петров. Заходи, пока не захлопнулась. Скажи ей про свет... скажи, что она — единственное, что здесь не пахнет тленом.
Антон сглотнул, чувствуя, как слова Духа смешиваются с его собственными чувствами, обретая форму. Он отложил карандаш на край стола и медленно поднял глаза на Катю.
— Я вижу свет, Кать, — тихо произнес он, и его голос в этой тишине показался ему самому удивительно глубоким. — Тот самый свет, который не дает мне окончательно провалиться в эти сумерки. Знаешь, в Москве всё было ярким, но каким-то дешевым. А здесь... здесь темно, холодно и страшно. Но когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я нашел единственную искру во всей этой черной тайге.
Он сделал небольшую паузу, не отрывая взгляда от её карих глаз, в которых сейчас отражалось небо.
— Я вижу девочку, которая так сильно боится, что её обидят, что окружила себя целой армией из колкостей и шипов. Но под ними... — Антон подался чуть вперед, сокращая расстояние между ними, — под ними прячется кто-то настолько хрупкий и прекрасный, что у меня перехватывает дыхание. Я рисую не твоё лицо, Катя. Я пытаюсь поймать то мгновение, когда ты забываешь, что должна быть «сильной Смирновой», и становишься просто собой.
Катя судорожно вздохнула. Её губы чуть дрогнули, но она не отвела взгляда. В этот момент она действительно была похожа на принцессу из старой, немного печальной сказки — ту, что заточена в ледяном замке собственных страхов.
— Красиво поешь, соловей, — хмыкнул Зайчик, прижимаясь мордой к уху Антона. Его дыхание было ледяным. — Смотри, она почти верит. Дотянись до неё. Коснись этой искры, пока она не обожгла тебя своим одиночеством.
Антон медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся тыльной стороны ладони Кати, лежащей на покрывале. Она не отстранилась. Напротив, её пальцы едва заметно дрогнули навстречу его прикосновению.
— Ты — самое живое, что случилось со мной в этом месте, — прошептал он. — И если мне суждено замерзнуть здесь, то я хочу, чтобы это случилось, пока я смотрю на тебя.
В комнате стало совсем тихо. Казалось, даже время, о котором Антон помнил с такой болезненной четкостью, замедлило свой бег, давая им эту крохотную передышку в бесконечной зимней ночи. Катя медленно накрыла его руку своей ладонью, и Антон почувствовал, как тепло её кожи прошибает его до самых костей, заставляя на мгновение забыть о лесе, о волках и о том, что его ждет через две недели.
— Ты сумасшедший, Петров... — выдохнула она, и в этом слове не было ни капли прежней язвительности. Только нежность, которую она больше не могла скрывать. — Совсем сумасшедший городской художник.
Она чуть наклонила голову, и прядь её волос скользнула по плечу. Расстояние между ними сократилось до предела, и теперь они могли чувствовать тепло дыхания друг друга.
Антон неохотно отнял руку от ладони Кати. Это мимолетное тепло всё еще покалывало кончики пальцев, но работа требовала завершения. Он снова взял карандаш, стараясь не расплескать то хрупкое состояние тишины, которое установилось между ними.
Карандаш зашуршал быстрее, увереннее. Антон больше не смотрел на Катю каждую секунду — её образ теперь стоял у него перед глазами так четко, будто был выжжен на сетчатке. Он добавлял последние штрихи: мягкую тень у виска, едва заметный блик в глубине зрачка, ту самую упрямую, но сейчас смягченную линию губ. Он растушевал уголь подушечкой большого пальца, добиваясь мягкости, почти эфирности кожи на бумаге.
— Ну, всё... финишная прямая, художник, — прошептал Зайчик, склонившись над самым ухом Антона. Его длинные тени ложились на лист, причудливо переплетаясь с графитовыми линиями. — Ты вырвал этот миг у вечности, на. Посмотри, она там живее, чем в зеркале. Теперь показывай. Показывай, пока солнце не скрылось за елями.
Антон сделал последний, едва заметный штрих в углу листа — свою подпись — и замер. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он боялся. Боялся, что не справился, что она увидит в этом портрете что-то не то, или, что еще хуже, увидит в нем слишком много правды.
— Готово, — выдохнул он. Голос прозвучал сипло.
Катя, которая всё это время сидела почти не шевелясь, вздрогнула и медленно подняла на него глаза. В них читалось непривычное для неё опасение. Она словно боялась увидеть свое отражение в чужой душе.
Антон медленно развернул альбом к ней.
На белом листе, окруженная мягкой дымкой штриховки, жила Катя. Это не была просто красивая картинка. С портрета смотрела девочка, в чьих глазах застыла немой крик о понимании, и чья улыбка была одновременно и щитом, и приглашением. Антон поймал ту самую «искру», о которой говорил — свет, пробивающийся сквозь ледяную корку.
Катя подалась вперед, вглядываясь в рисунок. Она молчала долго, слишком долго. Её пальцы замерли в сантиметре от бумаги, боясь коснуться графита. В комнате стало слышно, как на первом этаже тихонько звякнула посуда и приглушенно рассмеялась Оля, но здесь, наверху, мир сузился до этого листа бумаги.
— Это... — она запнулась, и Антон увидел, как её ресницы задрожали. — Это правда я?
Она подняла на него взгляд, и в нем не было ни капли прежнего сарказма. Только изумление и какая-то болезненная благодарность.
— Ты видишь меня такой? — прошептала она, и одна одинокая слеза, которую она не успела смахнуть, сорвалась и упала ей на колено. — Такой... настоящей?
Антон почувствовал, как к горлу подступил комок. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент он понял, что ради этого выражения её лица он был бы готов прожить эти две недели снова и снова, даже зная финал.
Катя молчала еще несколько секунд, и это молчание казалось Антону бесконечным, натянутым, как струна, готовящаяся лопнуть. Но вместо колкости или очередной ироничной маски, она вдруг резко подалась вперед. Альбом соскользнул с колен Антона на пол, а Катя почти запрыгнула на него, обхватывая руками за шею и пряча лицо в изгибе его плеча.
Она прижалась к нему так крепко, будто искала защиты от всего мира, от этого леса и от самой себя. Антон почувствовал, как тепло её тела проникает сквозь слои одежды, а запах мороза и тех самых сладковатых духов окутал его с головой.
— Спасибо, Антоша... — прошептала она прямо ему в ухо, и её дыхание обожгло кожу. — Это самый... самый настоящий подарок в моей жизни. Никто никогда не видел меня такой. Даже я сама.
Антон, ошеломленный этой внезапной вспышкой искренности, не сразу нашел в себе силы пошевелиться. Но потом его руки сами собой легли на её талию. Он приподнял её, чувствуя её легкий вес, и начал кружиться на месте прямо посреди своей тесной комнаты. Скрипучие половицы отбивали чечетку под их ногами, а солнечные блики на стенах пустились в безумный пляс.
— Ха-ха-ха! — Антон рассмеялся, и в этом смехе было столько облегчения, что он сам испугался своего голоса. — Кать, я так боялся! Честное слово, я думал, ты скажешь, что я всё испортил, или просто посмеешься!
Катя не отпускала его, её ноги в теплых колготках смешно болтались в воздухе, пока они кружились в этом маленьком вихре среди книг и красок. Она тихонько смеялась вместе с ним, и этот звук был для Антона слаще любой музыки. В этот момент время действительно замерло. Не было никакого «через две недели», не было бандитов, не было пугающих теней за окном. Был только этот светлый круг посреди зимы.
— Ну, Петров, ну даешь! — Зайчик, который теперь болтался вниз головой на люстре, раскачиваясь вместе с ними, весело хлопал в ладоши. — Смотри-ка, приручил тигрицу! Кто бы мог подумать, что обычный карандаш бьет сильнее, чем кастет Бабурина, на? Хватай момент, Антоша! Держи крепче, пока она не вспомнила, что она — «королева школы». Сегодня ты здесь главный волк, и это твоя добыча... добрая и теплая.
Антон плавно остановился, но не спешил выпускать Катю из объятий. Она всё еще висела у него на шее, тяжело дыша, и её раскрасневшееся лицо было совсем близко.
— Ты сумасшедший, — повторила она, глядя ему прямо в глаза, но теперь в этом слове звучало только восхищение. — Мой сумасшедший художник.
Снизу донесся отчетливый стук в дверь и приглушенный голос отца, который пошел открывать. Атмосфера таинства начала понемногу рассеиваться, напоминая о том, что праздник продолжается и другие гости уже на пороге.
— Кажется, Бяша всё-таки дошел, — шепнул Антон, невольно улыбаясь.
— Пусть подождет, — ответила Катя, на секунду прижавшись своим лбом к его. — Дай мне еще минуту побыть просто собой.
— Ладно, — выдохнул я, закрывая глаза и утыкаясь носом в её мягкие, пахнущие морозом волосы. — Давай еще минуту так постоим. Только одну.
Время в комнате окончательно загустело, превратившись в тягучую патоку. Я чувствовал, как под моими ладонями мерно вздымается её спина, как быстро и часто бьется её сердце, откликаясь на мой собственный бешеный пульс. Весь остальной мир — заснеженная тайга, пугающие тени в углах, холодный взгляд Лилии Павловны — всё это осталось где-то за порогом, в другой вселенной.
Я чуть отстранился, но не выпустил её из объятий. Катя подняла на меня взгляд, и в её глазах, обычно таких колючих и насмешливых, сейчас плескалось нечто совершенно беззащитное. Мои очки чуть сползли на переносицу, но я не стал их поправлять. Я подался вперед, медленно, почти невесомо, давая ей возможность отвернуться, съязвить, разрушить этот момент… но она не шелохнулась.
Когда наши губы встретились, мир вокруг просто перестал существовать. Это был короткий, робкий и вместе с тем оглушительный поцелуй — украденное мгновение тепла посреди вечной мерзлоты. Вкус гигиенической помады, легкий привкус мандаринов и электрический разряд, прошивший меня от макушки до пяток. Катя ответила — мягко, едва заметно, но этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя самым живым человеком на планете.
— Уррааа! Красавчик! Мы победили! — Зайчик в моей голове буквально зашелся в восторженном вопле. Он кувыркался на невидимой трапеции под потолком, размахивая лапами. — Видал, Петров?! Ледокол пробил-таки главную льдину! Ну всё, теперь ты официально завидный жених Чернухи, на! Прямо гордость берет за тебя, художник!
Я медленно отстранился, чувствуя, как лицо пылает так, будто я только что стоял перед открытой топкой печи. Катя смотрела на меня, чуть прикусив нижнюю губу, и в её глазах прыгали искорки такого счастья, которое невозможно было сыграть.
Я не удержался и коротко поцеловал её еще раз, на этот раз в раскрасневшуюся щеку.
— Так-с, принцесса, — прошептал я, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал от избытка чувств. — Пора возвращаться в реальность. Я пойду приму Игоря, он там внизу, кажется, в дверь ломится. Его же тоже надо со всеми познакомить. Негоже другу в такой праздник за порогом стоять.
Катя глубоко вздохнула, поправляя растрепавшиеся волосы, и одарила меня самой теплой улыбкой из всех, что я когда-либо видел.
— Иди уже, спасатель обиженных и оскорбленных, — она легонько подтолкнула меня к двери. — А я пока… я пока лицо в порядок приведу. А то мама сразу поймет, что ты тут не только портреты рисовал.
Я кивнул, еще раз взглянул на неё — сияющую, живую, настоящую — и вышел в коридор. Снизу уже доносился характерный голос Бяши, который пытался звучать уверенно, но заметно тушевался под взглядом моего отца.
Я буквально скатился по деревянной лестнице, едва не перепрыгивая через две ступеньки. Сердце всё ещё колотилось в ритме того поцелуя наверху, а на губах, казалось, застыл привкус мандариновой помады. В прихожей, зажатый между массивным шкафом и моим отцом, стоял Игорь. Он выглядел маленьким, взъерошенным и каким-то непривычно тихим, комкая в руках засаленную шапку.
— Игорь! Ты пришёл! — я выскочил к нему, сияя так, будто за моей спиной только что зажгли все гирлянды посёлка сразу. — Я так рад, на! Как дошёл? Не замерз?
Я подошёл к нему вплотную и крепко хлопнул по плечу, чувствуя, как он вздрогнул. Бяша поднял на меня глаза, и в них всё ещё читалась та недавняя горечь, смешанная с диким смущением. Его руки были пусты. Ни пакета, ни коробки конфет — ничего, что обычно несут в гости. Я заметил, как он судорожно сжал пустые пальцы, бросив короткий, виноватый взгляд на моего отца. Стыд за пустые руки и за то, что творилось у него дома, явно жег его изнутри.
— Да я это... — Бяша шмыгнул носом, пытаясь вернуть голосу былую дерзость, на. — Догрёб как-то. Сугробы у вас тут... по пояс, на.
— Да брось ты, проходи давай, раздевайся! — я начал буквально стаскивать с него куртку, не давая ему опомниться и зациклиться на неловкости. — Знакомься, это мой отец, Борис. Самый понимающий человек в этом доме.
Отец широко улыбнулся и протянул Игорю руку. — Здравствуй, Игорь. Антон о тебе рассказывал. Проходи к нам, гостем будешь.
— А там, в зале, Оля — моя сестрёнка, — я кивнул в сторону комнаты, откуда выглядывала любопытная мелкая. — А на кухне командует Карина, моя мама. Иди, сейчас я тебя со всеми сведу!
— Посмотрите на него, на нашего дипломата! — Зайчик спрыгнул с перил лестницы и закружил вокруг Бяши, обнюхивая его поношенную куртку. — Петров, ты прямо как клей — всех склеиваешь. Смотри, как пацан дёргается. Он же ждал, что ты его сейчас при всех про те слёзы спросишь или про мать-пьяницу. А ты его — как родного, на! Даже мне его жалко стало... почти.
Мой бодрый, почти напористый тон сделал своё дело. Мысли Игоря об «алкашке» матери и о том, что он пришёл с пустыми руками, начали отступать под напором этого домашнего тепла. Он неловко стянул ботинки, пряча дырку на носке под пятку, и несмело шагнул за мной.
— Ну ты это... Тох... — пробормотал он так тихо, чтобы слышал только я. — Спасибо, на.
— Не за что, на, — передразнил я его любя и подтолкнул в сторону кухни, где как раз показалась Лилия Павловна, вытирающая тарелку.
При виде «железной леди» Игорь снова вытянулся в струнку, но мой радостный настрой уже было не остановить. Праздник, настоящий и шумный, окончательно вступал в свои права.
Игорь замер на пороге кухни, словно наткнулся на невидимую стену. Его кадык судорожно дернулся, когда он увидел Лилию Павловну. В школе один её взгляд заставлял самых запеклых хулиганов вжиматься в парты, а тут она стояла без своего строгого пиджака, в домашнем фартуке, с мягкой, почти ласковой полуулыбкой на лице.
— Ой, — только и смог выдавить Бяша, непроизвольно делая шаг назад и едва не наступая мне на ногу. — Лилия Павловна... здрасьте, на.
— Здравствуй, Игорь, — певуче отозвалась она, откладывая полотенце. Она не стала отчитывать его за неопрятный вид или поправлять его вечное «на». Вместо этого она подошла ближе и внимательно посмотрела ему в глаза, но без привычного холода. — Хорошо, что пришел. Антон говорил, что ты его лучший друг здесь. Проходи, не стой в дверях, просквозит.
Бяша выглядел так, будто у него случился системный сбой. Он привык, что Лилия Павловна — это гром, молния и неминуемая двойка в дневнике. Видеть её «человечную» версию было для него сродни встрече с инопланетянином. Он застыл соляным столбом, косясь на меня с немым вопросом в глазах: «Тоха, это точно она? Или меня в лесу подменили?».
— Гляди-ка, Петров, у нашего волка шерсть дыбом встала! — Зайчик присел на корточки прямо на обеденном столе, игриво дергая за край скатерти. — Он ждет, что она сейчас спросит про домашку по литературе или заставит спрягать глаголы. А она ему — «проходи, Игореша». Страшное дело, на! Доброта Лилии Павловны посильнее её гнева будет, она же ему сейчас весь мозг вывернет наизнанку!
Мама вышла из-за плиты, неся в руках блюдо с исходящими паром пирожками.
— Так это и есть Игорь? Проходи, соколик, мой руки и за стол. Мальчишки в таком возрасте всегда голодные, — она тепло улыбнулась Бяше.
Игорь переводил взгляд с моей мамы на Лилию Павловну, и его лицо выражало крайнюю степень напряжения. Для него, выросшего в атмосфере пьяных скандалов и вечного дефицита простого человеческого тепла, такая концентрация «добрых женщин» на один квадратный метр была опасной перегрузкой.
— Я это... руки... ага, на, — пробормотал он, боком-боком пробираясь к рукомойнику, стараясь держаться как можно дальше от Лилии Павловны, которая продолжала лучезарно ему улыбаться.
Он мыл руки так усердно, будто пытался смыть с себя всё свое прошлое, лишь бы не соответствовать тому образу «двоечника», который сейчас так диссонировал с этой праздничной обстановкой.
В этот момент на лестнице послышались легкие шаги. Катя спускалась вниз. Она уже успела поправить волосы и придать лицу выражение спокойной уверенности, хотя в глубине её глаз всё еще мерцал тот огонек, который зажег в ней мой поцелуй.
— О, — протянула она, увидев согнутого над раковиной Бяшу. — И этот здесь. Ну всё, папа, прячь фамильное серебро, на.
Слова Кати про «фамильное серебро» хлестнули по воздуху, и я увидел, как спина Игоря у рукомойника окаменела. Он замер, не выключая воду, и по тому, как побелели его костяшки, я понял — еще секунда, и он либо сорвется на привычный лай, либо просто сбежит обратно в метель.
Я быстро подошел к нему, на ходу бросив Кате предостерегающий взгляд.
— Кать, ну хватит, — бросил я через плечо, а сам схватил Игоря за локоть и чуть ли не силой оттащил его в сторону, к самому краю кухонного пространства, прикрывая нас от взрослых широкими плечами отца.
Игорь тяжело дышал, глядя в пол. Вода с его рук капала на чистый линолеум, но ему было плевать.
— Игорь, слушай сюда, — я понизил голос до свистящего шепота, вцепившись в его плечо так крепко, что пальцы заболели. — Давай вот без этой всей херни сейчас. Я знаю, какой у неё характер, я знаю, что она может быть змеей подколодной. Но ты мне сейчас всё запорешь!
Бяша вскинул голову, в его глазах блеснула привычная злость, перемешанная с обидой, но я не дал ему вставить ни слова.
— Я только-только, понимаешь, буквально пять минут назад, построил с ней хоть что-то нормальное. Если ты сейчас начнешь быковать или она тебя доведет — я окажусь между двух огней. Пожалуйста, Игорь. Ради меня. Просто перетерпи её подколы. Сиди, ешь и улыбайся, даже если захочется завыть.
— Ух, как ты его прижал, Петров! — Зайчик сидел на холодильнике, свесив уши, и с интересом наблюдал за нашей перепалкой. — Смотри, какой он взвинченный. Один неверный жест — и твой «праздник жизни» превратится в побоище на кухне. Ты сейчас защищаешь свою принцессу от своего лучшего друга... Это скользкая дорожка, Антоша. Очень скользкая.
Игорь смотрел на меня секунд пять, тяжело сопя носом. Видно было, как в нем борются желание огрызнуться Катьке и преданность мне. Наконец он выдохнул, и его плечи немного опали.
— Ладно, Тох... — буркнул он, вытирая руки о штаны, напрочь забыв про полотенце. — Понял я. Не дурак, на. Ради тебя посижу как мышь под веником. Но если она еще раз про серебро вякнет... я за себя не ручаюсь, честно.
Я облегченно выдохнул и похлопал его по спине. — Вот и молодец. Пойдем, там мама уже горячее выставляет.
Мы вернулись к столу, где Лилия Павловна уже разливала по чашкам компот с таким безмятежным видом, будто и не замечала нашего напряженного шепота. Катя сидела напротив, крутя в руках вилку, и по её лукавому взгляду я понял — она прекрасно осознает свою власть над ситуацией.
— Ну что, мальчики, — пропела Лилия Павловна, указывая на свободные стулья. — Присаживайтесь. Игорь, садись рядом с Антоном, тебе, наверное, есть что обсудить, кроме школьных будней.
Игорь сел на самый край стула, выпрямившись так, будто проглотил лом. Весь его вид выражал крайнюю степень сосредоточенности и готовности к обороне.
Я мельком глянул на настенные часы, висевшие над дверным проемом: стрелки замерли на 19:42. Время здесь, за этим столом, будто двигалось по своим законам — вязко и медленно, вопреки всему, что я знал о будущем. В зале вовсю шел разговор: отец что-то увлеченно рассказывал Лилии Павловне про столичную архитектуру, а мама, подкладывая гостье горячее, улыбалась так, будто мы всегда жили здесь, в этой глухомани. Оля в это время увлеченно пыталась научить Катю какому-то секретному «принцессному» рукопожатию.
Воспользовавшись тем, что общее внимание переключилось на взрослых, я пододвинулся чуть ближе к Игорю. Тот сидел, уставившись в свою тарелку с таким видом, будто изучал сложнейшую топографическую карту, и методично ковырял вилкой салат.
— Ну, рассказывай, — тихо, почти одними губами произнес я, склонив голову к его плечу. — Что у тебя там случилось-то в семье?
Игорь вздрогнул от моего шепота, и его рука на мгновение замерла. Он не поднял глаз, лишь сильнее сжал вилку, так что костяшки пальцев снова побелели. Тихий гул застолья вокруг нас на секунду показался мне просто шумом помех в старом радиоприемнике.
— Да че рассказывать, Тох... — пробормотал он, и его голос был таким глухим, что мне пришлось прислушиваться. — Мать опять... сорвалась, на. Весь день вчера синячила с какими-то залетными из соседнего поселка. С утра сегодня проснулась — ни пожрать, ни дров не наколото. Орать начала, за кочергу схватилась, на... Мол, я дармоед, только хлеб перевожу.
Он наконец поднял на меня взгляд, и в нем не было привычной лихости. Только какая-то застарелая, въевшаяся в саму душу усталость. В свете кухонной люстры его лицо казалось совсем бледным.
— Я просто ушел, Тох. Не могу я там сегодня, понимаешь? — он шмыгнул носом и быстро глянул в сторону Лилии Павловны, проверяя, не слышит ли она. — У всех праздник, мандарины эти... А у меня дома — перегар и маты на всю избу. Обидно просто, на.
Он замолчал, ткнув вилкой в кусок мяса, но так и не поднеся его ко рту. Я чувствовал, как внутри меня поднимается тяжелая волна сочувствия. Мои собственные проблемы — Москва, бандиты, даже знание о смерти — сейчас казались чем-то далеким по сравнению с этой простой, бытовой трагедией пацана, которому просто некуда было пойти в новогодний вечер.
— Хорошо, что пришел, — я легонько толкнул его локтем, стараясь придать голосу уверенности. — Ешь давай. Мама старалась. Сегодня ты здесь, понял? И никакой кочерги.
Игорь слабо, почти незаметно улыбнулся углом рта и наконец отправил еду в рот.
— Понял я, — буркнул он уже чуть бодрее. — Вкусно, на. Умеет твоя мать готовить, не то что в нашей столовке.
В этот момент Лилия Павловна вдруг повернулась к нам, прервав свой разговор с отцом.
— Мальчики, вы чего там шепчетесь? — спросила она с той самой мягкой улыбкой, от которой Бяша снова едва не подавился. — Игорь, ты почему так мало ешь? Карина так старалась, а ты сидишь над тарелкой, как над учебником геометрии. Ну-ка, налегай!
Я усмехнулся, стараясь максимально разрядить обстановку, и весело посмотрел на Лилию Павловну, которая всё еще ожидала ответа.
— Да вот, угрожаю гостю! — громко сказал я, чтобы перекрыть звон вилок. — Говорю ему: если не будешь есть за двоих, Игорь, то я тебя больше к нам на Новый год не позову. Нам едоки нужны серьезные, а не такие скромники! Да, Игорь? Хе-хе.
Я снова дружески толкнул его локтем, на этот раз чуть сильнее, призывая его подыграть. Бяша от неожиданности чуть не выронил вилку, но, почувствовав мою поддержку, заметно расслабился. Плечи его, до этого подтянутые к самым ушам от напряжения, наконец опустились.
— А... ну да, на! — Игорь выдавил из себя подобие улыбки, которая с каждой секундой становилась всё более искренней. — Я просто это... прицеливаюсь, на. Распределяю силы, чтобы до десерта дожить. Еда-то мировая, честное слово!
Лилия Павловна негромко рассмеялась — звук был сухой, но совсем не злой, скорее одобряющий.
— Ну, раз так, тогда ладно, — сказала она и снова повернулась к отцу. — Видите, Борис, какая у нас молодежь? Всё по науке, даже праздничный ужин планируют.
Катя, сидевшая напротив нас, внимательно наблюдала за этой сценой. Она поймала мой взгляд, и я увидел, как её губы дрогнули в легкой, едва заметной улыбке. Она явно оценила мой маневр по «спасению» Бяши от расспросов её матери. В её глазах больше не было того ядовитого блеска, только теплое одобрение, которое заставило моё сердце снова пропустить удар.
— Смотри-ка, Петров, ты прямо гроссмейстер! — Зайчик, свесившись с края кухонного шкафа, зааплодировал своими длинными лапами. — И волки сыты, и Бяша цел, на. Смотри, как он в тарелку вцепился — теперь-то он точно всё сметет. Хорошо тут у вас... Тепло. Даже мне на секунду захотелось сесть за стол, на... Но боюсь, Лилия Павловна не оценит лишний прибор для Духа Леса.
Оля в это время потянула Катю за рукав. — Катя, а ты посмотришь со мной мультики после еды? У нас кассета есть новая!
Катя перевела взгляд на сестренку и ласково коснулась её плеча. — Конечно, посмотрим, Снежинка. Только если твой брат разрешит нам занять телевизор.
На кухне воцарился тот самый уютный хаос, который бывает только в кругу близких людей. Запах запеченного мяса, звон хрусталя и негромкие разговоры о пустяках создавали иллюзию абсолютной безопасности. На мгновение я даже забыл о том, что за стенами этого дома стоит черная тайга, а в календаре у меня осталось слишком мало страниц.
Я чуть подался вперед, понизив голос, чтобы наш разговор не перекрыл общий гул застолья. Тема Ромки Пятифана была скользкой, как свежий лед на пруду, и мне чертовски хотелось прояснить этот момент до того, как мы столкнемся с ним в следующий раз в школьных коридорах или на заснеженных тропах.
— Мм, кстати, Игорек, — я прищурился, глядя, как Бяша усердно пережевывает мамин пирожок. — А че там Ромка-то? Не сильно в обиде на меня за мои выкрутасы? Я реально подумал, что он гей, не обессуть. Ну сам посуди: кто при первой встрече лезет трогать губы? Это же дикость какая-то.
Бяша едва не поперхнулся. Он замер с набитым ртом, его глаза округлились, а щеки раздулись, как у хомяка. Он быстро глянул на Лилию Павловну, убедился, что та увлечена спором с моим отцом о пользе классического образования, и судорожно проглотил кусок.
— Ты че, Тох, тише ты! — зашипел он, испуганно косясь на Катю, которая, судя по её замершей вилке, всё прекрасно слышала. — Ромка-то? Обида там — это слабо сказано, на. Он когда про это «гейство» услышал, у него аж пар из ушей пошел. Весь вечер потом нож о точильный камень елозил, злой как черт.
Игорь шмыгнул носом и поправил воротник своей растянутой кофты.
— Но ты это... не ссы. Он больше бесится из-за того, что ты его так технично передо мной подколол. Про губы-то он просто... — Бяша замялся, подбирая слова. — Ну, проверка это у него такая, на. Типа, на вшивость. Увидит городского — и давай психику ломать. А ты не сломался, еще и «голубым» его выставил. Такое в нашем поселке быстро не забывают.
— Ха-ха-ха! Петров, ты — камикадзе! — Зайчик скатился с холодильника прямо на спинку стула Игоря и начал раскачиваться, едва не задевая его ухо. — Сказать Пятифану в лицо такое — это всё равно что засунуть голову в пасть бешеному медведю и спросить, когда он последний раз чистил зубы, на. Смотри, Игорь-то прав: Ромка — парень злопамятный. Он теперь либо тебя зауважает за такую наглость, либо прикопает за школой под первой же елкой.
Катя, которая до этого момента делала вид, что очень занята своим салатом, вдруг не выдержала и прыснула в кулак.
— «Не обессуть», значит? — она посмотрела на меня с таким нескрываемым ехидством, что мне захотелось сползти под стол. — Антон, ты либо самый смелый человек в этом поселке, либо самый глупый. Пятифан за такие слова обычно... ну, в общем, стоматологи в нашем районе — профессия дефицитная. Но вообще, — она вдруг смягчилась, — это было красиво. Никто раньше не ставил его в такой тупик.
Я пожал плечами, стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри всё неприятно сжалось при упоминании ножа.
— Ну а чего он лезет? — буркнул я. — Я в Москве к такому не привык. Будет знать, что у «городских» тоже зубы есть.
Отец, заметив, что мы зашушукались, поправил очки и медленно поднялся, расправив плечи. В свете кухонной люстры он выглядел непривычно торжественно. Он взял свой фужер, и в комнате мгновенно воцарилась тишина — даже Бяша замер с куском хлеба в руке, боясь издать лишний звук.
— Друзья, — начал папа, и его голос, глубокий и спокойный, заполнил всё пространство кухни. — Этот год был для нашей семьи... непростым. Мы оставили позади целую жизнь, город, который знали, и приехали сюда, в эти снега. Но глядя на этот стол, я понимаю, что мы не потеряли, а обрели. Я вижу здесь старых друзей и новых. Вижу Катерину, Лилию Павловну, Игоря...
Он тепло посмотрел на маму, а потом на нас с Катей.
— Говорят, что в тайге холодно. Но холод — это просто отсутствие тепла. А тепло рождается здесь, между людьми. Я хочу выпить за то, чтобы в наступающем году наш дом оставался таким же светлым островом. За мужество начинать всё сначала и за то, чтобы мы всегда находили дорогу друг к другу сквозь любую метель. С наступающим!
Мы дружно зазвенели стеклом. Бяша, непривычный к таким речам, осторожно отпил компот, во все глаза глядя на моего отца с нескрываемым уважением.
Когда гул одобрения утих, Лилия Павловна изящно поставила свой бокал и тоже поднялась. Она аккуратно поправила воротничок, и на мгновение в ней снова проснулся педагог, но без прежней колючести. Теперь это была мудрая женщина, прожившая в этом поселке не один десяток зим.
— Борис, вы сказали очень важные слова, — она кивнула отцу. — А я, как человек, который учит детей не только грамоте, но и жизни, хочу добавить от себя.
Она перевела взгляд на нас с Катей, и мне на секунду стало не по себе — её глаза видели нас насквозь.
— Жизнь в нашем крае — это испытание на прочность. Здесь быстро понимаешь, кто человек, а кто — лишь видимость. Я хочу пожелать всем нам в новом году... честности. Чтобы мы не боялись своих чувств, не прятали лица за масками и умели ценить тех, кто протягивает нам руку. Антон, Игорь, Катя — вы молоды, у вас впереди вся жизнь. Пусть она будет ярче, чем наши зимние сумерки. За искренность и за то, чтобы каждый из вас нашел свою правду.
Катя опустила глаза, и я заметил, как она едва заметно сжала пальцы под столом. Лилия Павловна явно знала больше, чем говорила, и её тост был адресован каждому из нас лично.
— Ну, выдала! — Зайчик, устроившись на плече Лилии Павловны, состроил забавную гримасу. — «Не прятали лица за масками», на... Слышишь, Петров? Это она тебе говорит. А сама-то, сама — учительница года, а под фартуком — стальное сердце. Но красиво сказала, ничего не скажешь. Пьем! Пока тосты не превратились в лекцию по морали.
— С наступающим! — хором ответили мы, и атмосфера за столом стала совсем домашней, почти родственной.
Лилия Павловна не спешила садиться. Она слегка повернула корпус, и её взгляд, смягченный отблесками свечей, остановился на моей маме. Карина в этот момент как раз поправляла салфетку, но, почувствовав на себе внимание гостьи, замерла.
— Карина, — Лилия Павловна произнесла имя мамы так искренне, что та даже немного смутилась. — Я смотрю на вас и вижу женщину, которая на своих плечах перенесла в этот холодный край весь уют большого дома. Это великий дар — уметь согревать пространство вокруг себя, когда за окном такая стужа. Я желаю вам, чтобы этот внутренний огонь никогда не гас. Чтобы тревоги, которые привезли вас сюда, растаяли, как первый снег на ладонях. Пусть ваш дом станет крепостью, в которой всегда будет пахнуть вашими пирогами и спокойствием.
Мама прижала руку к груди, и я увидел, как в уголках её глаз блеснули слезинки. Она благодарно кивнула, не в силах найти слова, и Лилия Павловна перевела взгляд вниз, на Олю.
Сестренка, затаив дыхание, смотрела на гостью снизу вверх, обнимая свою любимую игрушку.
— И тебе, маленькое чудо, — Лилия Павловна чуть наклонилась к Оле, и её голос стал совсем тихим, сказочным. — Оленька, ты — наше напоминание о том, что чистота и радость существуют вопреки всему. Я желаю тебе, чтобы твои сны были только светлыми, а лесные тени никогда не пугали тебя. Расти большой, верь в чудеса и помни: пока ты улыбаешься, у зимы нет над нами власти.
Оля просияла и, вопреки всякому этикету, вдруг подбежала к Лилии Павловной и крепко обняла её за колени. Та на мгновение замерла, ошеломленная такой непосредственностью, но затем её рука, тонкая и сухая, осторожно легла на голову девочки, поглаживая светлые волосы.
— Ну всё, Петров, пиши пропало, — Зайчик, болтаясь на люстре, вытер воображаемую слезу. — Снежная Королева окончательно превратилась в добрую крестную. Даже у меня в груди что-то зачесалось... или это блохи? На, посмотри на Бяшу — он сейчас под стол сползет от такого избытка чувств. Твоя семья сегодня совершила невозможное: вы отогрели того, кто годами кутался в ледяной панцирь.
Бяша и вправду выглядел совершенно потерянным. Он смотрел на эту сцену с широко открытым ртом, явно не понимая, как мир может быть таким... добрым. Катя же смотрела на мать с гордостью, которую раньше так тщательно скрывала под маской безразличия.
— Ну что, — отец бодро хлопнул в ладоши, видя, что обстановка стала слишком сентиментальной. — Кажется, самое время переместиться в зал к елке! Оля, ты готова проверять, не спрятал ли там кто-нибудь подарки раньше времени?
Мы начали медленно перебираться из душной, пропахшей праздничными яствами кухни в зал, где в полумраке таинственно мерцала елка. Отец шел впереди, неся Олю на плечах, а мама о чем-то вполголоса шепталась с Лилией Павловной, приобняв ту за локоть.
Игорь намеренно отстал, затормозив в темном переходе между комнатами. Он дернул меня за рукав, заставляя остановиться. В неверном свете гирлянд, пробивающемся из зала, его лицо казалось необычайно серьезным. Исчезла вечная суетливость, исчезла маска «поселкового гопника».
— Тох, постой, — прошептал он, глядя куда-то в сторону напольных часов. Его пальцы нервно теребили край выцветшей олимпийки. — Я это... сказать хотел. Короче, спасибо тебе. Реально.
Он наконец поднял на меня глаза, и я увидел в них такую честность, от которой стало не по себе.
— Я думал, приду сюда, буду как приблудный пес сидеть на краю стула, на... Ждать, пока меня либо попрекнут, либо пожалеют. А тут... — он неопределенно махнул рукой в сторону ушедших взрослых. — Ты меня как человека привел. Впервые за фиг знает сколько времени я не чувствую себя лишним. Я этот вечер, Тох, никогда не забуду. И тебя не забуду.
Он замолчал, сглотнув ком, а потом добавил совсем тихо, со смесью суеверного ужаса и восторга:
— И... Лилию Павловну такую. Я ж думал, она робот, на. Из стали и правил сделанная. А она Ольку по голове гладит... Если б мне кто в школе рассказал — в глаз бы дал, не поверил. Ты чудо сотворил, Петров. Честное слово.
— Ну всё, сейчас расплачемся! — Зайчик приземлился на перила лестницы, сложив лапы на груди и умиленно шмыгнув носом. — Смотри, Петров, ты его не просто накормил, ты ему душу согрел. Он теперь за тебя и в огонь, и в полынью,... У тебя теперь есть настоящий союзник, Антоша. Не просто напарник по прогулкам, а брат по крови, хоть и без надрезов. Береги его, такие как Бяша, не забывают добра.
Я положил руку Игорю на плечо и крепко сжал его.
— Мы же друзья, Игорек. Свои люди. Забудь про всё плохое, сегодня — только наш праздник. Пойдем, там сейчас самое интересное начнется.
Мы шагнули в зал, где Катя уже зажигала бенгальские огни. Искры рассыпались по комнате маленькими звездочками, отражаясь в стеклянных шарах на елке. Пахло хвоей, мандаринами и тем самым неуловимым ощущением надежды, которое бывает только раз в году.
Игорь понимающе ухмыльнулся, показав свои щербинки, и легонько пихнул меня кулаком в плечо.
— Да иди уже, Ромео, на, — шепнул он, косясь в сторону елки. — Я пока с Олей вон те бенгальские огни пожгу, присмотрю, чтоб дом не спалила. Давай, Тох, удачи.
Я подмигнул другу в ответ и, стараясь двигаться бесшумно, направился к Кате. Она стояла чуть поодаль от остальных, завороженно глядя, как на пушистых еловых лапах перемигиваются старые советские гирлянды. В полумраке зала её силуэт казался почти призрачным, окутанным мягким светом.
Я подошел сзади и осторожно приобнял её за талию, чувствуя, как она на мгновение напряглась, но тут же расслабилась, доверчиво откинувшись спиной на мою грудь. Её волосы коснулись моего лица, и я снова почувствовал тот самый аромат, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с этим вечером.
Я наклонился к самому её уху, так, чтобы мой шепот не перекрывал негромкую музыку, доносившуюся из радиоприемника.
— Тебе правда понравился мой рисунок? — прошептал я, и мое дыхание заставило её чуть вздрогнуть. — Потому что если нет... я готов писать тысячи картин с тобой. Пока не найду ту самую, которая передаст хотя бы сотую долю того, как ты прекрасна.
Катя медленно накрыла мои ладони своими. В отблесках елочных шаров я увидел, как она прикусила губу, пытаясь сдержать улыбку, но глаза выдавали её с потрохами — в них светилось нечто такое, чего не купишь ни за какие деньги в Москве.
— Ого-го! Посмотрите на него! — Зайчик свесился с макушки елки, зацепившись хвостом за звезду. — Тысячи картин! Петров, да ты поэт-песенник! Гляди, она сейчас растает окончательно, и нам придется вытирать лужицу любви с ковра. Но красиво задвинул, признаю. Даже у меня мурашки по фантомной коже побежали.
Катя чуть повернула голову, так что её щека коснулась моей.
— Ты неисправим, Антон, — тихо ответила она. — Рисунок чудесный. Просто... мне страшно, что ты видишь меня слишком хорошей. Вдруг я когда-нибудь тебя разочарую?
Она произнесла это почти без своей привычной иронии, и в этом вопросе было столько настоящей, живой Кати, что я еще крепче сжал её в объятиях, давая понять, что никуда не отпущу.
— Не разочаруешь, — твердо сказал я. — Потому что я рисую не маску. Я рисую тебя.
В зале в этот момент отец громко объявил: — Ну всё, молодежь! Двенадцать скоро! Пора разливать по бокалам и искать под елкой то, что дедушка Мороз по ошибке принес заранее!
Катя замерла, и я почувствовал, как её пальцы, лежащие поверх моих рук, чуть сильнее сжались. В этом жесте было больше, чем просто согласие — это было признание того, что мои слова попали в самую цель, туда, где она годами выстраивала свои колючие баррикады.
— Да и если бы я любил только за внешность... — я чуть прижался щекой к её виску, вдыхая аромат её волос. — Мне понравился твой нрав. А то, что ты такая многогранная, несовершенная... эти мелкие детали твоего характера делают тебя самым желанным человеком для меня. Ты живая, Кать. Настоящая. И именно это я хочу рисовать вечно.
Она медленно выдохнула, и я почувствовал, как её плечи окончательно расслабились. Она повернулась в моих руках, оказываясь лицом к лицу. В полумраке её глаза казались огромными, и в них отражались разноцветные огни гирлянд, превращая её взгляд в нечто совершенно магическое.
— Знаешь, — прошептала она, и её голос чуть дрогнул. — В этом поселке все хотят, чтобы я была либо «идеальной отличницей», либо «дерзкой Смирновой». Никто никогда не говорил мне, что мои несовершенства — это то, за что меня можно... желать. Спасибо тебе, Антон. За то, что ты меня увидел.
— Ой, мамочки, держите меня, я сейчас упаду в обморок от приторности! — Зайчик, который теперь болтался на гирлянде вниз головой прямо между нашими лицами, изобразил, что его тошнит радугой. — Петров, ты откуда таких слов набрался? «Желанный человек», «многогранная несовершенность»... Ты в Москве в библиотеке ночевал, на? Но, черт возьми, это работает! Посмотри на неё, она же сейчас светится ярче этой елки.
Катя подняла руку и осторожно коснулась моей щеки, поправив дужку очков. Её прикосновение было невесомым, как падение снежинки, но от него по моей коже пробежали искры.
— С наступающим, мой сумасшедший художник, — выдохнула она, и в этот момент она была ближе ко мне, чем кто-либо когда-либо.
В этот момент отец, уже стоя у телевизора и держа в руке пульт, громко провозгласил: — Так, семья! И гости дорогие! Осталось пять минут! Все к столу в зале, будем слушать куранты! Оля, неси бенгальские огни!
Атмосфера интимности мягко растворилась в предпраздничной суете. Игорь, который всё это время ответственно развлекал Олю, подмигнул мне из другого конца комнаты, показывая большой палец.
Я быстро, почти воровато оглянулся: отец воевал с настройками телевизора, Лилия Павловна о чем-то мягко наставляла Олю, а Игорь с самым честным видом изучал узор на ковре, хотя я был уверен — он всё видит.
Воспользовавшись этой секундой общей суеты, я притянул Катю чуть ближе и быстро чмокнул её в щеку. Кожа была теплой и нежной, и от этого короткого контакта у меня внутри будто взорвалась маленькая сверхновая. Катя отстранилась, вскинув брови, и её лицо вспыхнуло таким ярким румянцем, который не смог бы скрыть даже самый густой сумрак зала.
— Петров, ты совсем страх потерял? — шепнула она, но в её голосе не было и тени угрозы — только смущенное, восторженное сияние. Она поправила воротничок, стараясь вернуть себе невозмутимый вид, хотя её улыбка выдавала её с потрохами.
Я в ответ лишь широко улыбнулся Игорю. Бяша, заметив мой победный жест, затрясся в беззвучном смехе, прикрывая рот ладонью и одобрительно кивая.
— Ай, шельма! — Зайчик, сделав сальто в воздухе, приземлился на спинку дивана. — Тихушник ты, Антоша! В самой гуще событий, под носом у завуча... Ну, даешь! Настоящий лесной разбойник. Прямо гордость берет за твои тактические маневры.
— Так, все за стол! — скомандовал отец, и мы, подталкивая друг друга, начали рассаживаться в зале.
На экране старого телевизора возникли кадры заснеженной Красной площади. Звук был немного шипящим, но это только добавляло моменту какой-то особенной, ностальгической глубины. Мама разлила по бокалам искристое «Советское» взрослым и лимонад нам с Олей.
— Пять... четыре... — начала считать Оля, подпрыгивая на стуле.
Я нащупал под столом руку Кати. Она не убрала её, а, напротив, крепко переплела свои пальцы с моими. В другой руке у меня был зажат стакан, но я почти не чувствовал его веса. Всё, что имело значение, происходило здесь и сейчас.
— Три... две... одна...
БОМ! БОМ!
Гулкий звук курантов ударил по комнате, смешиваясь с радостными криками и звоном стекла.
— С Новым годом! — закричали все разом.
Я посмотрел на Катю, на Игоря, на своих родителей и сестренку. В этот миг я загадал только одно: чтобы эти две недели, которые мне сулила память о будущем, превратились в бесконечность. Чтобы эта искра тепла, которую мы зажгли в холодном поселке, не погасла никогда.
— На улицу! Все на улицу! — звонко закричала Оля, первая соскакивая со стула. — Там уже стреляют!
Сквозь двойные рамы окон до нас действительно донеслись глухие хлопки, а небо над черной полосой тайги на мгновение озарилось далекой зеленоватой вспышкой. Жители поселка, несмотря на мороз, высыпали из своих домов, чтобы встретить первый час нового года под открытым небом.
— Ну что, Борис, покажем класс? — мама с улыбкой посмотрела на отца, который уже доставал из шкафа в прихожей увесистый сверток с надписью «Опасно!».
— А как же, — отец поправил шапку и строго обвел нас взглядом. — Только уговор: дисциплина железная. К пиротехнике никого не подпущу, это вам не бенгальские огни.
Мы начали быстро одеваться, толкаясь в тесной прихожей. Я помогал Игорю застегнуть тугую молнию на его куртке, а Катя, натягивая пушистую шапку, всё время лукаво поглядывала на меня, словно проверяя, не приснился ли нам обоим тот поцелуй в зале.
Когда мы вышли на крыльцо, морозный воздух мгновенно обжег легкие, выбивая из головы остатки хмельного веселья и оставляя только чистый, звенящий восторг. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, будто мы идем по битому стеклу.
Отец, как настоящий командир, повел нас в сторону пустыря за домом — туда, где заканчивались огороды и начиналась безмолвная снежная целина, за которой стеной стоял лес.
— Так, стоять здесь! — скомандовал папа, очертив валенком линию на снегу. — Ни шагу вперед. Карина, присмотри за младшими.
Он взял сверток и уверенно зашагал по глубокому снегу. Мы замерли, наблюдая за его темным силуэтом. Отец отошел метров на двадцать, туда, где ветер сдул снег до жесткого наста. Он долго возился в темноте, устанавливая коробки и проверяя фитили.
— Смотри, Петров, сейчас бахнет! — Зайчик выскочил из-за угла сарая и присел на сугроб рядом со мной, забавно шевеля ушами. — Твой старик знает толк в огненных забавах. Главное, чтобы лесные духи не подумали, что это вы на них охоту открыли,... Хотя сегодня можно. Сегодня небо принадлежит людям.
Я почувствовал, как Катя прижалась плечом к моему плечу. В свете луны её лицо казалось высеченным из мрамора. Игорь стоял с другой стороны, засунув руки в карманы и во все глаза глядя на пустырь.
— Сейчас будет... — прошептал он с благоговением.
Вдалеке чиркнула спичка. Отец быстро присел, а затем почти бегом рванул обратно к нам, утопая в снегу.
— Ложись! — в шутку крикнул он, подбегая к нашей группе и обхватывая маму за талию.
Сначала на пустыре что-то зашипело, посыпались золотистые искры, а затем с оглушительным свистом в черное небо взмыла первая ракета.
БАХ!
Над нашими головами расцвел огромный, ослепительно красный пион. Свет залил весь пустырь, осветив и наши счастливые лица, и замершие ели, и старый забор.
— Уррррааа! — закричала Оля, хлопая в ладоши.
Следом полетели еще и еще: синие, золотые, трещащие белыми искрами. Каждое «бум» отдавалось в груди приятной дрожью. Я смотрел вверх, чувствуя, как на лицо падают мелкие, несгоревшие частички сажи, и в этот момент поселок «Черное» казался мне самым прекрасным местом на земле.
Грохот последних залпов салюта еще вибрировал в морозном воздухе, а над пустырем медленно оседало сизое облако порохового дыма, пахнущее жженой бумагой и праздником. Оля и Бяша о чем-то весело спорили, пытаясь поймать ртом падающие снежинки, а родители, чуть отстранившись, стояли в обнимку, глядя на гаснущие в небе искры.
Я чуть склонился к Кате, так чтобы мой голос не перекрыл смех друзей.
— Кать... — тихо сказал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно на фоне этой зимней канонады. — Сегодня мне было очень хорошо.
Она не ответила сразу. В свете догорающих ракет её глаза казались двумя темными омутами, в которых тонули отблески праздника. Катя медленно повернулась ко мне, её лицо было совсем близко, прикрытое пушистым мехом капюшона. На ресницах застыли крохотные капельки подтаявшего снега.
— Мне тоже, Антон, — выдохнула она, и я увидел, как облачко её теплого дыхания коснулось моих губ. — Знаешь... я уже и забыла, что Новый год может быть таким. Без криков, без обязательных масок. Просто... с людьми, которым ты не безразличен.
Она на мгновение замолчала, а потом добавила, едва слышно:
— Спасибо, что вытащил меня из моей скорлупы. Даже если завтра я снова стану «колючей Смирновой»... помни, что сегодняшний вечер — настоящий.
— Ну, Петров, ты прямо мастер момента, — Зайчик, который теперь сидел на верхушке покосившегося забора, довольно болтал лапами. — Слышишь? «Настоящий». Это дорогого стоит в наших краях. Смотри, как она на тебя смотрит. В её мире ты сейчас — единственное светлое пятно, ярче любого салюта. Не спугни это чувство, художник. Держи его в кулаке, как последнюю спичку в лесу.
Я осторожно взял её за руку, прямо в толстой варежке, и она крепко сжала мои пальцы в ответ. В этот миг мороз перестал существовать. Существовал только этот пустырь, эта девочка рядом и странное, почти пугающее ощущение, что ради таких минут стоит бороться с любым будущим, каким бы мрачным оно ни казалось.
— Эй, голубки! — донесся до нас задорный голос Бяши. — Хорош мерзнуть, на! Дядя Боря говорит, пора к чаю возвращаться, а то лимонад в жилах застынет!
Отец, уже собравший пустые коробки из-под фейерверков, махнул нам рукой, приглашая в дом.
— Ну не будем их заставлять ждать, — улыбнулся я, слегка потянув Катю за собой к протоптанной в сугробах тропинке. — Дамы вперед.
Катя тихо рассмеялась, и этот звук был чище любого колокольчика в морозном воздухе. Она легким шагом направилась к дому, забавно перепрыгивая через самые глубокие следы, оставленные моим отцом. Я шел следом, чувствуя, как внутри разливается приятная тяжесть — смесь усталости, сытости и того самого счастья, которое бывает только в детстве.
Бяша уже вовсю помогал папе отряхивать веником валенки на крыльце, изображая из себя крайне полезного помощника, хотя на самом деле просто пытался поскорее юркнуть в тепло.
— Правильно, Петров, веди её в тепло, — прошелестел Зайчик, который теперь трусцой бежал по перилам забора, то и дело пропадая в тенях. — Романтика романтикой, а чай с лимоном сам себя не выпьет. Смотри, как у них в окнах свет горит... Словно маяк посреди океана. Хорошая у тебя семья, художник. Даже мне уютно стало. Жаль только, что время — штука вредная. Оно ведь не остановится, даже если ты очень попросишь.
Мы вошли в дом, и нас мгновенно окутало облако тепла. Очки тут же безнадежно запотели, превратив мир в молочно-белое марево. Я снял их, протирая краем свитера, и сквозь мутные разводы увидел, как мама уже расставляет на столе нарядные чашки.
— Живые? Не превратились в ледышки? — весело спросила она, заглядывая в прихожую.
— Почти! — отозвался Игорь, энергично растирая уши. — Но салют был — атас, дядя Боря! В жизни такого не видел, честное слово!
Лилия Павловна, уже успевшая снять уличную одежду, выглядела удивительно домашней в своем теплом платке, наброшенном на плечи. Она мягко улыбнулась нам, и в этой улыбке не было ни капли строгости — только тихая радость за нас, молодых.
Мы расселись за столом. Пар от свежезаваренного чая поднимался к потолку, смешиваясь с ароматом хвои. В центре стола стояла ваза с конфетами, и Оля уже вовсю шуршала фантиками. Катя села рядом со мной, и под столом я снова почувствовал мимолетное касание её колена — знак того, что наше маленькое перемирие с миром продолжается.
На столе появился мамин фирменный торт — пропитанный, тяжелый, пахнущий ванилью и домашним уютом. Мама аккуратно разрезала его на ровные треугольники, и вскоре в комнате воцарилась относительная тишина, нарушаемая только мерным постукиванием чайных ложечек о фарфор.
Я мельком глянул на настенные часы. 00:32. Организм, измотанный событиями последних дней и перенасыщенный праздничной едой, начал подавать сигналы бедствия. Веки стали тяжелыми, а голоса взрослых доносились словно через слой ваты. Меня неумолимо клонило в сон — теплая волна усталости разливалась по телу, обещая блаженное забытье.
Но стоило мне почувствовать теплое плечо Кати, которая сидела совсем рядом, как сонливость тут же отступала. Это осознание — что она здесь, что её рука время от времени касается моей, что мы связаны каким-то общим, только нам понятным секретом — действовало лучше любого крепкого кофе. Я выпрямился, стараясь не зевать, и сделал глоток горячего чая.
— Вкусно-то как... — блаженно протянул Бяша, отправляя в рот внушительный кусок торта. Его глаза блестели, и он, кажется, совсем забыл, что находится в доме «с самой Лилией Павловной». — Карина Михайловна, вы просто волшебница, на!
— Ешь, Игорек, ешь, — мама ласково улыбнулась ему, подливая чаю. — Силы тебе еще понадобятся, завтра ведь первый день нового года.
— Эй, Петров, не спать! — Зайчик, который теперь устроился на верхушке сахарницы, игриво погрозил мне пальцем. — В гробу отоспимся! Посмотри на неё — Смирнова ведь тоже едва держится, а всё равно спинку ровно держит. Настоящая королева бала. Удели ей еще немного внимания, пока куранты не превратили твою карету в тыкву, а Бяшу — в обычного двоечника.
Катя, словно почувствовав мой взгляд, повернулась ко мне. Её движения стали мягче, медленнее, в глазах отражалась та же приятная ночная истома.
— Устал? — одними губами спросила она, чуть склонив голову к моему плечу.
Я лишь покачал головой и слабо улыбнулся, накрывая её ладонь своей под столом. Усталость была, но она была какой-то правильной, заслуженной.
— Ни капли, — соврал я, чувствуя, как сердце бьется в унисон с тиканьем часов. — С тобой я готов сидеть хоть до самого рассвета.
Отец, заметив, как я борюсь с зевотой, а Оля уже практически укладывает голову на скатерть, бодро поднялся и хлопнул в ладоши.
— Так, народ! Прежде чем мы все окончательно превратимся в сонных мух, нужно запечатлеть этот исторический момент. Борис Петров без памятного снимка из-за стола не выпускает!
Он достал свой старенький, но надежный «Зенит», сноровисто закрепил вспышку и начал выстраивать нас у елки. Мы сгрудились в кучу: мама присела на подлокотник кресла, Оля устроилась у неё на коленях, Лилия Павловна встала чуть поодаль с достоинством английской леди, а мы с Катей и Бяшей оказались в самом центре. Я чувствовал тепло Катиного плеча, а Игорь, непривычно притихший, старался не моргать, глядя прямо в объектив.
— Внимание... Снимаю! — скомандовал папа.
Вспышка на мгновение ослепила нас, оставив перед глазами плывущие сиреневые пятна. Но на пленке, я знал, остался этот странный, невероятный кадр: мы все вместе, счастливые и отогретые.
— Боря, — мама обеспокоенно глянула в окно, где метель снова начала набирать силу, заметая только что расчищенные дорожки. — Время-то уже первый час. Может, ты развезёшь гостей? Дорогу заметет совсем.
Лилия Павловна начала было подниматься, поправляя шаль: — Да, Кариночка, неудобно как-то... Мы и так засиделись, а Игорю еще добираться...
Но тут я почувствовал, что нельзя отпускать этот вечер. Не сейчас, когда в доме наконец-то воцарился мир.
— Куда вы в такую темень? — подал я голос, и Катя сжала мою ладонь, поддерживая. — Там же сугробы по пояс, папа на машине застрянет на первом же повороте.
— Лилия Павловна, оставайтесь! — Оля подбежала к учительнице и схватила её за руку. — У нас в зале диван огромный, и в моей комнате место есть! Мы еще мультики не досмотрели!
Игорь, до этого молчавший, вдруг тоже вставил свое слово, глядя на маму: — Карина Михайловна, на улице реально жесть, на... Я пока салют ждали, видел — там такие переметы. Борис Геннадьевич замучается толкать.
— И правда, Лилия Павловна, — папа сложил руки на груди, преграждая путь к вешалке. — Места всем хватит. Дом большой, протоплено хорошо. Зачем рисковать? Утром, по светлому, я вас с комфортом доставлю. А сейчас — чай, разговоры и спокойный сон. Карина, неси запасные комплекты белья!
Мама, увидев наш общий напор, заулыбалась: — Ну всё, решено. Никаких поездок. Катя, Игорь, располагайтесь. Лилия Павловна, я вам в гостевой спальне постелю.
Катя посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула радость — мы получили еще несколько часов этой близости. Бяша же просто выдохнул с облегчением, осознав, что ему не придется возвращаться в холодную избу к пьяной матери сегодня ночью.
Отец довольно рассмеялся, похлопав Игоря по плечу так, что тот чуть не присел.
— И то верно! — прогудел папа, подмигивая маме. — Помните, как раньше в одной комнате по двадцать человек спали в общежитиях или в походах? И ничего, жили дружно! А тут всего-то уложить три дополнительных тела. Не переживайте, Лилия Павловна, сейчас мы с Антоном и Кариной всё организуем в лучшем виде.
Я увидел, как Лилия Павловна слегка покраснела, но спорить не стала — авторитет моего отца и уют дома Петровых сделали своё дело.
— Так, поступим вот как, — взял я инициативу в свои руки, чувствуя себя ответственным за «квартирный вопрос». — В зале на большом диване лягут Лилия Павловна и Катя. Им там будет просторно и тепло от камина. А ко мне в комнату положим Игоря. Как вам идея?
Бяша тут же закивал так активно, будто ему предложили переехать в президентский люкс.
— Отличная идея, Тох! Мне вообще без разницы, хоть на коврике, на... Главное, что в тепле! — он довольно шмыгнул носом.
Катя посмотрела на меня, и в её взгляде я прочитал легкое разочарование от того, что мы не будем в одной комнате, но в то же время — понимание. При матери и отце другие варианты были бы просто невозможны.
— Согласна, — тихо ответила она, поправляя волосы. — Лилия Павловна, вы не против соседства со мной? Обещаю не брыкаться во сне.
— Ну что ты, Катенька, — учительница окончательно расслабилась и даже как-то по-доброму усмехнулась. — Думаю, после такого ужина мы все уснем мертвым сном, едва коснувшись подушки.
Мама уже вовсю распоряжалась: — Боря, неси из шкафа те шерстяные одеяла! Антон, возьми в бельевом ящике пододеяльники. Катя, помоги мне расправить диван.
— Ну, Петров, распределитель ресурсов! — Зайчик перекочевал на плечо Бяши и начал крутить его ухо. — Всех пристроил, всех уложил. Игорь-то как рад — у него сегодня будет первая спокойная ночь за долгие годы, на. А ты, художник, готовься — Бяша наверняка храпит как старый трактор, но это малая цена за такой финал вечера.
Мы принялись за дело. В доме закипела тихая, предсонная суета. Шелест чистых простыней, взбивание подушек и приглушенный смех.
Когда в комнате у меня мы с Игорем начали расстилать ему место, он вдруг замер и посмотрел на меня совершенно трезвым, серьезным взглядом.
— Тох... я серьезно. Спасибо.
Я лишь кивнул ему и хлопнул по плечу. Мы вышли в коридор, чтобы пожелать всем спокойной ночи. Катя стояла у двери в зал, и на мгновение наши взгляды встретились.
Мы с Игорем уже зашли в мою комнату. Он с нескрываемым интересом рассматривал мои рисунки на стенах и стопки книг, осторожно присаживаясь на край застеленной кровати. Постель пахла свежестью и лавандовым мылом — мама всегда следила за такими вещами.
Я прикрыл дверь, чтобы наш разговор не разбудил уже укладывающихся в зале женщин, и облокотился на подоконник, глядя на друга.
— Слушай, Игорь, я давно хотел спросить, но всё времени не было, — начал я, понизив голос. — Что там с классом-то вообще? Я так, поспрашивал у Лилии Павловны, когда документы сдавал, но сам понимаешь — у учителей свой взгляд. Хочется от будущего однокашника услышать: какой наш класс? Тихий, не тихий? Дружный вообще, мм?
Бяша замер, потирая затылок, и на его лице отразилась сложная гамма чувств — от иронии до легкого сочувствия ко мне, «новенькому».
— Ох, Тох... — он вздохнул и уставился в потолок. — Ну, как тебе сказать, на... Тихим наш класс точно не назовешь. У нас там настоящий серпентарий, если честно. Лилия Павловна их в узде держит, конечно, но стоит ей за дверь — и начинается.
Он подался вперед, заговорщицки понизив тон.
— Есть Пятифан со своей бандой — ну, ты Ромку уже видел. Они типа «хозяева жизни», на. Если ты им не приглянулся — жизнь медом не покажется. Но ты, походу, проверку прошел, хоть и дерзко. Есть Катька — она у нас главная сплетница и королева, ну, ты и сам заметил, какая она... непростая. Но она никого к себе близко не подпускает, кроме свиты своей.
Игорь хмыкнул, вспоминая школьные будни.
— Остальные — так, серая масса, на. Кто-то за учебниками прячется, кто-то просто мечтает, чтоб его не трогали. Дружные ли мы? Только когда надо против учителей сплотиться или когда какой-нибудь общий кипиш. А так — каждый сам за себя. Тебе, как москвичу, первое время будет сложно, на... Будут коситься, проверять на прочность. Но ты парень не промах, я за тебя не боюсь. Главное — в первые дни не давать слабину.
— Слышишь, Петров? Террариум единомышленников! — Зайчик, свернувшись калачиком на моей подушке, приоткрыл один глаз. — Тебе там придется не картины рисовать, а броню наращивать, на. Но у тебя теперь есть Бяша, а это уже полдела. Главное, помни: в этой школе выживает не самый умный, а самый хитрый.
Игорь посмотрел на меня и добавил уже серьезнее: — Ты это... если кто лезть будет, сразу мне маякуй. Мы с Ромкой хоть и кореша, но я за своих горой. А ты теперь — свой.
Я усмехнулся, глядя на то, как Игорь неловко устраивается на разложенной для него постели.
— А че, если мы с ним пацапаемся? — я прищурился, представляя лицо Пятифана. — А, Магомед? Хех. Ладно, спи, братец.
Я отвернулся на бок, глядя в темнеющее окно, за которым продолжала бесноваться метель.
— Не буду я тебе дружбу рушить с Ромкой, — добавил я уже серьезнее. — Твои с ним связи меня не касаются. У каждого свои дела. Но хей...
Я снова повернулся и посмотрел на ложащегося Игоря. Тот замер, выжидающе глядя на меня из-под одеяла.
— Если у тебя будут проблемы, не еби мне мозги, как сегодня днем. Просто скажи мне сразу блять, че случилось, и я помогу. Понял? Всё, давай спать.
Игорь пару секунд молчал, переваривая мои слова. В темноте комнаты его глаза блеснули чем-то, что было очень похоже на облегчение.
— Понял, Тох... — пробормотал он, и его голос заметно дрогнул. — Не буду больше... это... мозги ебать. Спасибо, на. Спокойной ночи.
— Ну, Петров, ты прямо как старший брат, — Зайчик, зевнув во всю пасть, растянулся на коврике у кровати. — Жестко, честно и по делу. Бяша теперь за тобой не просто в огонь пойдет, он за тебя зубами рвать будет. А Ромка... Ромка — это проблема завтрашнего дня. А сегодня — тишина, тепло и запах хвои. Спи, художник, завтра будет первый день твоей новой жизни.
Я закрыл глаза. Последним, что я запомнил перед тем, как окончательно провалиться в глубокий сон, было мерное тиканье часов в коридоре и едва слышный шепот Кати и Лилии Павловны из зала — они о чем-то тихо переговаривались, пока сон не сморил и их.
