Анфиса

Варежки стали тайным знаком, физическим доказательством того незримого союза, что возник между ними. Константин носил их не только для тепла — колючее прикосновение грубой шерсти к ладоням напоминало ему: он не один, и в доме, где каждое движение взвешивалось на невидимых весах графского одобрения, это напоминание было равноценно глотку воздуха под ледяной толщей. Их общение стало тоньше, почти невербальным: за обеденным столом, под тяжёлым взглядом Петра Алексеевича, они научились говорить глазами, и взгляд Анфисы, скользящий по скатерти, мог сказать: «Сегодня он в дурном расположении, будь осторожен», а лёгкое движение Константина, поправляющего салфетку, могло ответить: «Я понял». Однажды вечером, когда граф задержался в городе на совете купечества, а в доме стояла редкая, расслабленная тишина, Константин спустился в библиотеку — мрачную, пыльную комнату с запахом старой бумаги и воска, где он искал карту губернии, чтобы лучше понимать, о каких лесах и реках идёт речь в конторских книгах. Дверь скрипнула, и на пороге появилась Анфиса в простом сером капоте, с оплывшей свечой в руках; она выглядела уставшей, но более живой, чем обычно, и голос её, когда она спросила: «Ищете что-то?» — звучал в тишине библиотеки глубже и звучнее обычного. — Карту, — ответил Константин. — Хочу понять, где эта река Вихтуй, на которой Фомка воровал. Уголок её рта дрогнул, и она, подойдя к дальнему шкафу, безошибочно вытащила тяжёлый кожаный фолиант и развернула на столе старую, рукописную карту поместий Дубравских. — Вот Вихтуй, — её палец с коротко остриженным, но изящным ногтем ткнул в извилистую синюю линию. — Болотистая, извилистая, местами глубокая — хорошее место, чтобы что-то утопить или потерять. Они стояли рядом, плечом к плечу, склонившись над пожелтевшей бумагой; от неё пахло не духами, а дымом, хвоей и чем-то диким, горьковатым — может, полынью, и Константин явственно чувствовал исходящее от неё тепло. — Спасибо за варежки, — сказал он, не отрывая глаз от карты. — Они очень тёплые. — Шерсть грубая, но не пропускает ветер, — отозвалась она так же тихо, водя пальцем вдоль русла реки, — и руки не стынут, когда считаешь чужой лес. Это была горькая, но всё же шутка, и Константин, рискнув поднять на неё взгляд, увидел, как свет свечи играет на её скулах, делая глубокими тени под глазами, а в самих глазах — этих огромных, тёмных озёрах — отражаются прыгающие огоньки. Она помедлила, будто решаясь на что-то, и Константин, заметив это, спросил: — А вы зачем пришли в библиотеку? Анфиса опустила глаза и ответила не сразу, словно подбирая слова: — Сама не знаю… просто захотелось куда-то пойти. В комнате душно, а здесь хоть книги. — Она помолчала и добавила тише: — Вспомнила, как вы говорили про Пушкина, про Годунова… и подумала: может, и мне бы взглянуть, хотя что я могла рассчитывать найти? Отец не покупает новых книг, говорит, что нынче совсем не те нравы, что в новых книгах одна смута да пустые мечтания, а старые я все перечитала, иные и по десять раз. Константин смотрел на неё и чувствовал, как что-то сжимается в груди: эта горькая усмешка, этот потухший взгляд, эти слова о нравах, которые граф считает неподобающими, — всё это вдруг открыло ему ту же пустоту, которую он сам носил в себе все последние месяцы, с той лишь разницей, что его пустота была пустотой горя и потерь, а её — пустотой запрета и неволи. — Хотите, я дам вам почитать? — сказал он вдруг. — Мы могли бы почитать вместе, если хотите, здесь или в гостиной — там теплее и светлее. Анфиса подняла на него глаза — большие, тёмные, в которых на мгновение вспыхнул тот самый живой огонь, что он видел тогда, в людской, во время сказки. — В гостиной? — переспросила она шёпотом, и в этом шёпоте слышался и страх, и надежда. — А если… Она не договорила, но они оба поняли, о ком речь. — Отец в городе, — сказала она после паузы, будто проверяя саму себя. — Вернётся к ужину, до вечера ещё далеко. Константин сходил к себе за книгой, и они перешли в гостиную — длинную комнату с тремя высокими окнами, выходившими на замёрзший пруд и тёмную стену леса; днём, при свете, просачивавшемся сквозь плотные штофные портьеры, она казалась менее мрачной, но всё такой же чужой и тяжёлой, с её массивной голландской печью, выложенной белыми изразцами, с тяжёлой дубовой мебелью, с холодным самоваром на столе, покрытом камчатной скатертью. Они устроились на широком диване, обитом тёмным репсом, с высокой спинкой и мягкими, удобными валиками по бокам — диван этот, как и всё в доме, был добротен и создан для долгого, основательного пользования. Анфиса принесла свечи — две, в тяжёлых серебряных подсвечниках, и поставила их на низкий столик перед диваном, после чего Константин раскрыл книгу. — На чём остановиться? — спросил он. — С начала, — ответила она тихо. — Я хочу всё, с самого начала. И он начал читать — сперва голос его звучал неуверенно, срываясь на трудных оборотах, но постепенно, увлекаясь, он перестал замечать и себя, и её, и эту тяжёлую, чужую комнату, видя только то, что было в книге: кремлёвские палаты, толпу на Красной площади, плачущего царевича, лукавого Шуйского и над всем этим — тяжёлую тень царя Бориса, раздавленного грузом власти и муками совести. Анфиса сидела не шелохнувшись, подавшись вперёд, положив локти на колени и подперев подбородок сцепленными пальцами, и глаза её, широко раскрытые, блестели в неровном свете свечей; она ловила каждое слово, каждую интонацию, и лицо её менялось вместе с лицами героев: то хмурилось, когда говорил Годунов, то светлело при появлении Пимена, то замирало в ужасе в сценах с царевичем Димитрием. Когда Константин дошёл до монолога «Достиг я высшей власти», он взглянул на неё и на мгновение остановился, поражённый выражением её лица — в нём была такая глубина понимания, такая боль, что казалось, она не слушает, а проживает всё это сама. — Никогда не думала, что можно так написать про то, что внутри, — произнесла она после долгого молчания, когда он закончил читать монолог. — У нас тут всё про другое: про лес, про зверей, про дальние страны, про любовь запретную — в сказках, а чтобы про совесть, про муку, про то, как человек сам с собой говорит… я и не знала, что такое бывает в книгах. — Это называется поэзия, — сказал Константин тихо. — Настоящая поэзия. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, будто видела впервые. — А вы поэтому такой нездешний, не как все? — спросила она вдруг. — Тихой, печальный, словно всё время о чём-то думаете, о чём-то таком, чего другие не видят. Константин не знал, что ответить — никто никогда не говорил с ним так, никто никогда не заглядывал в него так глубоко. — Я просто потерял всех, — сказал он наконец, и голос его пресёкся. — И не знаю, зачем теперь живу и что будет дальше. Анфиса помолчала, глядя куда-то в сторону, на тёмное окно, за которым начинался лес. — Я тоже не знаю, что будет, — ответила она тихо. — Но когда есть кто-то рядом, кто тоже не знает, но понимает… это легче. Правда? Он кивнул, боясь нарушить это хрупкое, невозможное равновесие, установившееся между ними. — Давайте дальше, до конца, пожалуйста, — попросила она. И он продолжил читать, и время перестало существовать; свечи оплыли, и Авдотья, заглянувшая было в гостиную с какой-то надобностью, увидела их и молча, беззвучно исчезла, притворив дверь плотнее, а тишина за окнами сгустилась, стала густо-синей, потом чёрной, и где-то в доме пробило пять, потом шесть, но они не слышали ничего, кроме пушкинских строк. Константин читал сцену за сценой, и голос его охрип, но он не мог остановиться, а Анфиса слушала, затаив дыхание, и когда Пимен начал свой рассказ о царях, которые «возненавидели» друг друга, она вдруг положила свою руку поверх его руки, лежавшей на книге, — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого Константин вздрогнул, но руку не убрал, и они сидели так, не глядя друг на друга, пока слова Пушкина текли, как та самая подлёдная река, скрытая от глаз, но полная неведомой, тёмной силы. И вдруг Анфиса резко выпрямилась, вся обратившись в слух. — Тпру… — донёсся откуда-то из темноты далёкий, едва уловимый крик ямщика. — Сто-ой… Она вскочила, опрокинув подсвечник; свеча погасла, и в комнате стало вдвое темнее. — Тройка, — выдохнула она одними губами. — Во дворе. Отец. Константин тоже вскочил, не чувствуя ног; книга упала на пол, раскрывшись, как подстреленная птица, и они стояли друг против друга в полумраке, и в глазах её, больших, расширенных, плескался тот же ужас, что и у него. — Бегите, скорее, — шепнула она. — Если увидит нас вместе… Он не дал ей договорить: схватив книгу, он бросился к двери, на ходу задувая вторую свечу, и в полной темноте, на ощупь, добрался до лестницы и взлетел на второй этаж, молясь только об одном: чтобы тяжёлые шаги внизу, уже гулко раздававшиеся в сенях, не поднялись следом за ним. У самой двери своей комнаты он остановился, переводя дух; сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, а внизу хлопнула дверь, и знакомый, глухой голос графа спросил: — Авдотья! Все ли дома? — Всё по местам, батюшка, — донеслось снизу. — Ужин на столе. Константин, зажав книгу под мышкой, скользнул в свою комнату, притворил дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожат колени. Где-то далеко, в другом конце коридора, тоже тихо скрипнула дверь — Анфиса успела. Он стоял в темноте, прижимая к груди тёплую ещё книгу, и думал о том, что сейчас произошло: о её руке на своей руке, о том, как она сказала «это легче», и о том, какой ледяной ужас плескался в её глазах при звуке отцовского голоса. Игра, начатая той тонкой, невидимой нитью, вдруг стала чем-то гораздо большим — чем-то таким, за что теперь, он чувствовал, придётся платить, и возможно, очень дорого.