Пятнадцать причин работать лучше

Утреннее солнце прорезалось сквозь окна придорожного кафе, подсвечивая висевшие в воздухе пылинки. Лиам Хенли уже полчаса был на ногах, перемещаясь между столиками. Он собирал тарелки, вытирал столы, записывал заказы в потрёпанный блокнот и старался не думать о том, сколько часов ещё осталось до конца смены. Двадцать один год. Старший из семерых. Единственный, кто приносил домой деньги, после того как отцу повредили спину на фабрике. Мать брала шитьё — незаконно, тайком, гроши за каждую рубашку — но этого не хватало даже на хлеб для младших. Официантом работать было лучше, чем на фабриках. Намного лучше. Лиам видел мальчишек, возвращавшихся после смен с машинных производств — они шли сгорбившись и хромая, с пустыми глазами. У некоторых сквозь тонкую ткань штанов просачивалась кровь, вызывая насмешки окружающих. Один сосед вернулся с окровавленными бинтами на руках — угодил пальцами во фрезерный станок, когда мастер его поторапливал с работой. Лишиться пальцев означало быть выброшенным на улицу на голодную мучительную смерть. Здесь было чище. Теплее. Иногда оставались объедки, которые можно было унести домой. И телесные наказания здесь применялись реже. Реже — не значило никогда. — Хенли. Голос Гидеона Блэквуда прорезал шум столовой как нож. Холодный. Точный. Лиам замер с подносом в руках, и что-то внутри него сжалось. Управляющий кафе стоял в дверях своего кабинета, высокая фигура в безупречном тёмном костюме, руки сложены за спиной. Лицо непроницаемое. —В мой кабинет. Сейчас же. Лиам поставил поднос на ближайший столик. Руки не дрожали. Пока. Он прошёл через зал, чувствуя, как несколько взглядов следуют за ним. Любопытные. Злорадные. Никто не говорил, но все знали, что вызов в кабинет Блэквуда редко заканчивался чем-то хорошим. Коридор к кабинету был узким и тёмным. Лиам насчитал тринадцать шагов. Тринадцать возможностей придумать, что он мог сделать не так. Может, кофе был недостаточно горячим. Может, он слишком долго шёл с заказом. Может, неправильно записал счёт. Его сердце билось ровно, но слишком быстро, как будто пыталось убежать из грудной клетки. Дверь кабинета была приоткрыта. Лиам постучал костяшками пальцев по дверному косяку. — Входи. Закрой дверь. Лиам вошёл. Кабинет был маленьким, аскетичным: письменный стол, два стула, окно с видом на пыльную дорогу. Стены голые, за исключением календаря и списка правил, напечатанного мелким шрифтом. Гидеон Блэквуд стоял за столом, руки всё ещё за спиной, осанка идеально прямая. — Стол номер семь, — начал Блэквуд без предисловий. — Клиент жаловался, что ты принёс ему на завтрак не тот заказ. Он просил яйцо пашот. Ты принёс вкрутую. Лиам открыл рот, но Блэквуд поднял руку. Один резкий жест. — Обычно он завтракает в кафе напротив. Безупречное обслуживание могло бы изменить его привычки. Но клиент ушёл недовольным. Больше он к нам не заглянет. — Я… приношу извинения, сэр. Я мог перепутать заказы, когда… — Молчать. Лиам замолчал. Его пальцы сжались в кулаки по швам. Гидеон обошёл стол и встал прямо перед ним. Близко. Достаточно близко, чтобы Лиам ощутил запах табака и крахмала от его рубашки. Блэквуд был выше, шире в плечах, и его присутствие заполняло маленький кабинет как физическая тяжесть. — Пятнадцать ударов ремнём по голой заднице, — сказал Блэквуд. — После смены. Здесь, в кабинете. Это справедливое наказание за халатность. Холод пополз по позвоночнику Лиама. Он сглотнул, пытаясь сохранить нейтральное выражение лица, но его челюсть предательски напряглась. — Да, сэр, — выдавил он. Гидеон повернулся, руки переместились к талии, и Лиам услышал звук расстёгивающейся пряжки. Металл против металла, потом скольжение кожи через петли брюк. Блэквуд вытащил свой ремень — широкий, тёмно-коричневый, с массивной латунной пряжкой. Он сложил его вдвое, кожа скрипнула, и протянул его Лиаму. Нет. Не протянул. Блэквуд приблизился и накинул ремень Лиаму на шею. Кожа была тёплой от тела Блэквуда. Тяжёлой. Она легла на плечи Лиама неровно, концы свисали на грудь, а пряжка болталась у ключицы, холодная и твёрдая. Лиам замер. Вздох застрял где-то в горле, не в состоянии выйти или войти. Он почувствовал, как ремень слегка сжимает кожу, не удушающе, но настойчиво, как будто говоря: я здесь, ты не забудешь. — Ты проработаешь остаток смены с этим ремнём на шее, — произнёс Блэквуд. Голос был лишён эмоций, но каждое слово точно отмерено. — Каждый, кто увидит его, будет знать, что ты провинился. Это твоё напоминание. И предупреждение для остальных. Лиам не мог отвести взгляд от лица управляющего. Серые глаза Блэквуда смотрели на него с тем же бесстрастным вниманием, с которым можно было бы изучать колонку цифр в бухгалтерской книге. — Понял? — Да, сэр. — Можешь идти. Лиам повернулся к двери, и ремень качнулся. Кожа скользнула по его шее, тёплая и грубоватая. Его пальцы автоматически поднялись, чтобы поправить, убрать, снять — но он вовремя остановился. Руки упали обратно. Он толкнул дверь и вышел в коридор. Жар начался в животе, потом поднялся к груди, к горлу, затопил лицо. Лиам чувствовал, как его кожа краснеет, становится горячей и влажной. Пот выступил на висках. Руки дрожали. Он остановился на секунду, прислонился спиной к стене коридора и попытался дышать. Ровно. Глубоко. Но воздух входил рывками, а ремень на шее казался всё тяжелее, как будто кто-то постепенно добавлял к нему вес. Ему нужно было вернуться в зал. Продолжать работу. Блэквуд сказал — значит, так и будет. Никаких послаблений. Никаких исключений. И если он отказывался, его уволят, а его семья… Лиам сжал челюсти и оттолкнулся от стены. Он прошёл через служебный коридор и толкнул дверь в зал. Разговоры не прекратились, но изменились. Стали тише, осторожнее, как будто кто-то добавил слой ваты между звуками. Лиам не смотрел ни на кого. Он пошёл прямо к своему подносу, взял его и направился к столику, где его ждал заказ. Но он чувствовал взгляды. Как иголки. Как мелкие насекомые, ползающие по коже. Мужчина за столиком номер четыре уставился на ремень, потом быстро отвёл глаза, делая вид, что изучает меню. За столиком у окна двое клерков переглянулись, и один из них усмехнулся — быстро, злорадно, как будто подавляя желание рассмеяться вслух. Лиам поставил тарелки перед клиентом за столиком номер девять. — Что-нибудь ещё? — спросил он. Голос держался, ровный и профессиональный, хотя горло сжималось. Клиент посмотрел на ремень. Потом на лицо Лиама. Потом снова на ремень. — Нет. Ничего. Лиам кивнул и отступил. Ремень качнулся, пряжка ударила его в грудь. Не больно. Просто ещё одно напоминание. Он повернулся и пошёл к следующему столику, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в рёбрах, как будто что-то внутри него пытается спрятаться, сжаться, исчезнуть. Но исчезнуть было нельзя. Обеденная смена началась в половине двенадцатого, и поток клиентов сразу удвоился. Столики заполнялись один за другим: клерки в поношенных костюмах, путешественники с дорожными сумками, торговцы, останавливающиеся между рейсами. Лиам перемещался между ними механически, записывая заказы, принося еду, убирая посуду. Ремень раскачивался при каждом движении, кожа скрипела, пряжка ударялась о грудину. Постоянно. Невозможно было забыть о нём, даже на секунду. Трое мужчин в деловых костюмах заняли столик у дальней стены. Лиам подошёл с блокнотом, и все трое одновременно посмотрели на его шею. Взгляды скользнули по ремню, задержались на пряжке, потом резко отвернулись — к меню, к окну, к собственным рукам. Куда угодно, только не на Лиама. Один из мужчин откашлялся, неловко и слишком громко. — Мы возьмём три порции жаркого, — сказал он, глядя в сторону. — И хлеб. Побыстрее, если можно. — Да, сэр. Лиам записал и отошёл. Их дискомфорт был очевиден, но они не сказали ничего. Не посмеялись. Просто старались не смотреть, как будто его унижение было чем-то неприличным, что лучше игнорировать из вежливости. Это было почти терпимо. Почти. За столиком у окна устроилась группа молодых мужчин, человек пять или шесть, шумных и развязных. Их одежда была потрепанной, но чистой — вероятно, клерки торговой компании. Они громко говорили, смеялись, занимая больше места, чем следовало. Лиам приблизился, держа блокнот наготове. Один из них увидел ремень первым. Его глаза расширились, потом он толкнул локтем соседа, кивнув в сторону Лиама. Хихиканье пробежало по группе, как волна. — Ну ни хуя себе, — пробормотал один из них, не особо тихо. — Посмотрите на это. — Чем провинился, красавчик? — спросил другой, ухмыляясь. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Украл из кассы? Нахамил клиенту? Лиам с трудом заставил себя сохранять нейтральное выражение лица. — Могу принять ваш заказ, господа? — О, он вежливый, — заметил третий, толстяк с кривыми зубами. — Интересно, будет ли он так же вежлив, когда его задницу будут полосовать этим ремнём. Господа, держу пари, что он заплачет уже после пятого удара. — Держу пари, что на третьем, — парировал первый. — Он худой. Слабый. Наверняка заскулит как щенок. Их смех стал громче. Несколько клиентов за соседними столиками посмотрели в их сторону, но никто не вмешался. Лиам стоял и ждал. Его пальцы сжимали карандаш так сильно, что костяшки побелели, но он не двигался. Не отвечал. — Ладно, ладно, хватит, — наконец сказал один из них, всё ещё посмеиваясь. — Дай парню записать заказ, а то ему ещё добавят. — Он поднял глаза на Лиама, усмешка всё ещё играла в углу рта. — Принеси нам шесть порций супа и хлеб. И постарайся ничего не перепутать, а? — Да, сэр. Лиам отошёл. Его лицо горело. Жар распространялся по щекам, по шее, до самых ушей. Он зажмурился на секунду, пытаясь вытолкнуть их слова из головы, но они уже засели там, острые и липкие. Заскулит как щенок. Он сжал челюсти и пошёл дальше. Женщина с ребёнком сидела за столиком возле входа. Мальчик, лет шести, с круглым любопытным лицом, смотрел на Лиама широко раскрытыми глазами. Его взгляд сразу зацепился за ремень, и он потянул мать за рукав. — Мама, а зачем у него это на шее? Это ремень? Зачем… — Тише, — оборвала его женщина, резко и тихо. Она обхватила мальчика за плечи, развернула его лицом к окну и наклонилась к его уху, шепча что-то быстро. Её лицо было напряжённым, брови сведены. Она ни разу не посмотрела на Лиама, как будто он был чем-то заразным или опасным. Лиам прошёл мимо, стараясь не слышать. Но он слышал. Мальчик всё ещё спрашивал, тихо и настойчиво: но почему, мама, почему? Его движения стали жёстче. Каждый шаг требовал усилий. Плечи напряглись, словно готовясь отразить удар, и он поймал себя на том, что двигается слишком осторожно, как будто любое резкое движение может что-то сломать. Когда где-то рядом кто-то громко засмеялся, Лиам вздрогнул — едва заметно, но достаточно, чтобы ремень снова качнулся, напомнив о себе холодом пряжки. Он держал глаза опущенными, когда это было возможно. Смотреть на клиентов напрямую стало труднее, как будто их взгляды физически давили на него, заставляя сгибаться под их весом. — Эй, мальчик! Голос громкий, резкий, требовательный. Лиам обернулся. Мужчина средних лет за угловым столиком махал ему рукой, широко улыбаясь. Его лицо было красным от выпивки или просто от природы, щёки обвисшие, глаза маленькие и блестящие. Рядом с ним стоял наполовину опустошённый графин с элем. Лиам подошёл. — Да, сэр? — Ну, расскажи мне, — начал мужчина, облокачиваясь на стол и явно наслаждаясь вниманием соседних столиков. — Сколько ударов тебе светит? Я вижу, что ты уже отмечен, так что наказание назначено, да? Лиам стоял неподвижно. — Пятнадцать, сэр. — Пятнадцать! — Мужчина присвистнул. — Ничего себе. Должно быть, ты здорово напортачил. Что, украл? Или просто бездельничал? — Ошибся с заказом, сэр. — С заказом! — Мужчина рассмеялся, громко и грубо. — Ну, таковы правила, правда? Надо же как-то держать вас, голодранцев, в узде. — Он отпил из кружки, потом снова посмотрел на Лиама, изучающе. — А ты завоешь? Когда тебя начнут пороть? Держу пари, что завоешь. Вы всегда визжите как шавки. Лиам сглотнул. Его горло было сухим, как пыль. — Не знаю, сэр. — О, я думаю, знаешь. — Мужчина ухмыльнулся. — Первые пять ударов — ещё терпимо. Но после десяти? Кожа начинает расползаться. Ты почувствуешь, как каждая полоска горит, как будто тебя жгут заживо. И к одиннадцатому? — Он покачал головой, наслаждаясь собственным рассказом. — К одиннадцатому ты будешь рыдать и умолять. К пятнадцатому обоссышься. Видел это сотни раз. Он замолчал, ожидая реакции. Лиам стоял и не отвечал. Его лицо оставалось нейтральным, но челюсть напряглась так сильно, что зубы начали болеть. Он чувствовал, как пот стекает по виску, медленно, предательски. — Могу я ещё чем-то помочь, сэр? — спросил он наконец. Голос ровный. Вежливый. Мужчина фыркнул, явно разочарованный отсутствием зрелища. — Нет. Проваливай. Лиам развернулся и пошёл прочь. Каждый мускул в его теле был натянут, как струна. Он прошёл на кухню, поставил пустой поднос на стойку и на секунду остановился, прислонившись к стене. Дышать. Просто дышать. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, потом разжал, снова сжал. Пытался контролировать. Ему нужна была эта работа. Его семья зависела от его зарплаты. От каждого медяка, который он приносил домой в конце недели. Его младшие братья и сёстры. Отец, который уже едва держался на ногах. Мать, которая шила по ночам, пытаясь хоть как-то поддержать их всех. Они нуждались в нём. Он не мог позволить себе уволиться. Не мог позволить себе ослушаться Блэквуда. Даже если это означало вернуться в зал с ремнём на шее. Даже если это означало терпеть насмешки, злорадство, любопытство. Он вытер ладони о фартук, выпрямился и взял новый поднос с заказами. Смена продолжалась. Полдень перевалил за два часа, и дневной свет стал более резким, врываясь через окна кафе под острым углом. Лиам чувствовал усталость в каждом суставе, в каждой мышце. Ноги ныли. Спина болела от постоянных наклонов и выпрямлений. Он не ел с утра — времени не было, да и аппетит пропал где-то после того, как Блэквуд надел ему на шею ремень. Кожа на шее натёрлась, и каждое движение головы отзывалось лёгким жжением. Пара заняла столик у окна — мужчина и женщина, явно не из местных. Их одежда выдавала достаток: его костюм был из дорогой шерсти, тёмно-синий, безупречно сшитый, с золотыми запонками на манжетах. Её платье было из шёлка, бледно-голубого цвета, с кружевными вставками на рукавах и высоким воротником. Волосы уложены сложно, украшены маленькой шляпкой с вуалью. Они говорили тихо, наклонившись друг к другу, и их манеры были мягкими, изящными — полная противоположность грубости большинства клиентов. Лиам подошёл к их столику с блокнотом. Женщина подняла глаза, и её взгляд на секунду задержался на ремне. Лиам увидел, как что-то мелькнуло в её лице — удивление, может, лёгкое отвращение — но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась ему. Мягко, но без тепла. — Мы возьмём чай, — сказала она. — И красное вино. Бутылку. И ещё лёгкие закуски, если есть что-то свежее. — Да, мадам. Лиам записал и ушёл. На кухне он собрал их заказ: поднос с двумя бокалами, бутылка вина, тарелки с сыром и хлебом. Тяжёлый поднос. Он поднял его, почувствовал, как вес давит на запястья, и двинулся обратно в зал. Руки дрожали. Едва заметно, но достаточно. Его пальцы сжимали края подноса изо всех сил, пытаясь стабилизировать его, но усталость делала своё дело. Поднос качнулся, когда Лиам обошёл угол стола. Ничего страшного. Он выровнял его, сделал ещё шаг. Почти у столика. Ещё два шага. Ремень качнулся. Пряжка ударила его в грудь, неожиданно и резко. Лиам вздрогнул — инстинктивно, не успев удержаться — и поднос наклонился. Время замедлилось. Бутылка вина поползла по подносу. Медленно, неотвратимо. Лиам попытался поймать её свободной рукой, но было уже поздно. Бутылка наклонилась, горлышко провернулось, и красное вино хлынуло наружу — тёмное, густое, сверкающее на свету. Оно попало прямо на колени женщины. Шёлк впитал его мгновенно. Тёмно-красное пятно расползалось по ткани, захватывая складки платья, стекая дальше на подол. Женщина вскрикнула — коротко, удивлённо — и отпрянула на стуле, но было поздно. Вино уже пропитало ткань. Лиам поставил поднос на стол — руки тряслись так сильно, что бокалы звякнули — и схватил салфетки. Несколько. Горсть. Он наклонился, пытаясь промокнуть пятно, его пальцы неуклюже скребли по ткани, только размазывая вино ещё больше. — Я… я так сожалею, мадам, я… я не хотел… Голос сел. Слова выходили обрывками, бессвязно. Холод пополз по его позвоночнику, жуткий и всепоглощающий, как будто кто-то вылил на него ведро ледяной воды. Его разум уже считал. Пятнадцать ударов плюс… сколько ещё? Пять? Десять? За порчу имущества клиента? За неосторожность? Блэквуд не простит этого. Не простит. — Ты, неуклюжий идиот! Мужчина вскочил со стула. Его лицо покраснело, глаза сузились. Он схватил край стола, наклонился к Лиаму, почти кричал. — Ты видишь, что ты сделал?! Лиам отпрянул, салфетки выпали из его рук. — Я… я заплачу… я… — Ты?! — Мужчина рассмеялся, коротко и злобно. — Ты не можешь заплатить! Это платье стоит больше, чем ты зарабатываешь за год! Больше, чем твоя жалкая жизнь! — Он развернулся, указывая пальцем в сторону кабинета Блэквуда. — Где твой управляющий? Я поговорю с ним. Он добавит тебе ещё двадцать ударов за эту выходку, и поверь мне, я лично полюбуюсь, как тебя будут драть! Он начал подниматься, наполовину встав со стула, его лицо искажено яростью. Лиам замер. Его дыхание застряло где-то между горлом и лёгкими. Он не мог двигаться. Не мог говорить. Всё, что он видел, это разъярённое лицо мужчины, его указывающий палец, и кабинет Блэквуда где-то за его спиной, ожидающий, неизбежный. — Милый. Голос женщины прозвучал лёгко, почти игриво. Она положила руку на руку своего спутника, пальцы обхватили его запястье мягко, но настойчиво. Мужчина остановился, посмотрел на неё. — Что? — Успокойся, — сказала она, улыбаясь. Улыбка была мягкой, немного насмешливой, как будто они обсуждали что-то неважное. — Это всего лишь платье. — Всего лишь… ты шутишь? Мы только вчера купили его у портного на Риджент-стрит! — Знаю. — Она наклонила голову, её улыбка стала шире. — И я сразу сказала, что оно мне не нравится. Не люблю голубые тона. Это маман настояла, помнишь? — Она провела пальцами по его руке, голос стал ещё мягче. — Теперь сама судьба избавила меня от него. Разве не прелесть? Мужчина моргнул. Его ярость не исчезла сразу, но затихла, как пламя, которому перекрыли воздух. Он всё ещё хмурился, но его пальцы разжались, опустились обратно на стол. — Серьёзно? Ты же выглядишь… выглядела в нём шикарно. — А я хотела зелёное. — Она отпустила его руку, взяла салфетку и промокнула край платья, совершенно спокойно. — С пайетками. Его взгляд смягчился. Лиам видел это — видел, как ярость медленно уходит, заменяясь чем-то другим. Мужчина выдохнул, покачал головой. — Ты невозможна. — Знаю. — Она наклонилась ближе, её глаза блестели. — Но серьёзно, когда я уже смогу сама за себя решать? Он смотрел на неё ещё секунду, потом его губы дрогнули в полуулыбке. — Мы купим зелёное. Лиам отступил от столика. Его ноги двигались сами, автоматически, пока его разум всё ещё пытался осознать, что только что произошло. Она спасла его. Просто так. Одним словом, одним жестом. Он должен был что-то сказать — поблагодарить её, извиниться ещё раз — но его горло было сжато так сильно, что слова не выходили. Он просто отошёл, держа пустой поднос, и направился к кухне. За его спиной разговор пары продолжился, тихий и мягкий, словно ничего не случилось. В кухне Лиам поставил поднос на стойку и схватился за край, чтобы руки перестали дрожать. Они не переставали. Пальцы тряслись, запястья ныли, и по спине всё ещё текли холодные волны облегчения, смешанные с остатками ужаса. Он почти получил двадцать дополнительных ударов. Почти. Он ещё долго не смог бы работать. Если бы не она... Он закрыл глаза, сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Дыхание выровнялось, но сердце всё ещё стучало слишком быстро, слишком громко. Ему нужно было вернуться в зал. Закончить смену. Остаться незаметным. Не дать Блэквуду ещё одну причину добавить ударов. Он взял пустой поднос, прижал его к груди и вернулся к работе. *** Кафе опустело постепенно. Сначала путешественники с тяжёлыми чемоданами. Потом клерки, спешащие домой. Наконец рабочие, которые задержались за дешёвым элем до последней возможной минуты. Лиам протирал столы в затухающем свете, расставлял стулья с механической точностью, и ремень на его шее с каждой минутой казался всё тяжелее. Дверь кафе закрылась за последним клиентом. Щелчок замка эхом отозвался в пустом зале. Другие официанты уже ушли — их смены закончились раньше. Остался только повар на кухне, шумно моющий посуду, да Лиам, доделывающий последние приготовления к завтрашнему дню. Он складывал салфетки. Проверял солонки. Выравнивал стулья у столов. Всё медленнее. Всё аккуратнее. Как будто если он растянет эти задачи достаточно долго, то момент не наступит. Но момент наступал. Кабинет Блэквуда оставался закрытым. Никто не позвал Лиама. Никто не приказал. Дверь просто стояла там, тёмная и тихая, и ожидала. Лиам смотрел на неё, стоя посреди пустого зала с грязной тряпкой в руках, и понимал. Ему придётся пойти туда самому. Блэквуд не будет его вызывать. Это была часть испытания. Часть наказания. Переступить порог добровольно. Как будто соглашаясь, что иного обращения он и не заслуживает. Его ноги не хотели двигаться. Они стояли приклеенные к полу, тяжёлые как камень. Лиам сглотнул. Сухость в горле была такой, что больно. Он положил тряпку на стойку. Снял фартук. Повесил его на крючок. Каждое движение медленное, отмеренное, последняя попытка отсрочить неизбежное. Потом он пошёл. Коридор к кабинету был коротким, но казался бесконечным. Тринадцать шагов. Четырнадцать. Пятнадцать. Деревянный пол скрипел под его ногами, и каждый скрип казался слишком громким. Ремень на шее качнулся. Кожа тёплая и грубая. Пряжка ударилась о грудину. Лиам остановился перед дверью кабинета. Он поднял руку. Постучал. Два коротких удара костяшками пальцев по дереву. — Войди. Голос Блэквуда был спокойным. Ровным. Как будто это был обычный рабочий вопрос. Лиам повернул дверную ручку и вошёл. Кабинет выглядел так же, как утром. Маленький. Аскетичный. Письменный стол у окна, два стула, и потёртый кожаный диван у стены. Блэквуд стоял у окна, руки за спиной, и смотрел на дорогу. Он не обернулся, когда Лиам вошёл. Просто стоял, силуэт на фоне вечернего света. — Закрой дверь, — сказал он. Лиам закрыл дверь. Щелчок замка громкий и окончательный. Его сердце билось слишком быстро, слишком сильно, стучало в рёбра как заключённый в клетку. Блэквуд наконец повернулся. Его лицо было бесстрастным, но глаза изучали Лиама с той же клинической внимательностью, с которой можно было бы осматривать испорченный товар. — Спусти штаны, — сказал Блэквуд. — И перегнись через подлокотник дивана. Голос был ровным. Без эмоций. Как будто он говорил о погоде. Лиам замер. Его руки поднялись к поясу, но пальцы не слушались. Они дрожали. Пуговица на брюках никак не хотела расстегнуться. Он дёрнул её раз. Второй. Наконец ткань поддалась. Он расстегнул брюки. Опустил их до колен. Потом нижнее бельё. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и Лиам почувствовал, как жар заливает его лицо. Стыд был физическим — тяжёлым, душащим, поднимающимся из живота к горлу. Он подошёл к дивану. Кожа была старой, потрескавшейся, с глубокими царапинами и потёртостями. Подлокотник был твёрдым и высоким. Лиам наклонился вперёд, положил живот на подлокотник, и его ноги оторвались от пола. Носки едва касались доски. Руки упёрлись в сиденье дивана, пальцы впились в кожу. Его задница была поднята, выставлена, полностью открыта. Он никогда не чувствовал себя настолько уязвимым. — Жалобы клиентов, — начал Блэквуд, — наносят непоправимый ущерб репутации заведения. Каждый недовольный посетитель — это потенциальная потеря дохода. Каждая ошибка, каждая небрежность отражается не только на тебе, но и на всём персонале. Я не могу позволить подобному продолжаться. Лиам слушал, пытаясь сосредоточиться на словах, но всё, что он мог чувствовать, — это воздух на голой коже, позу, в которой он находился, унижение, которое впитывалось в каждую клетку его тела. — Повтори мне, — сказал Блэквуд. — Громко и чётко. За что ты будешь наказан и сколько ударов ты получишь. Лиам закрыл глаза. Сжал зубы. Слова не хотели выходить. Они застряли где-то в груди, острые и тяжёлые. — Я… — голос сорвался. Он откашлялся, попробовал снова. — Я получу пятнадцать ударов ремнём за то, что… за то, что перепутал заказ и вызвал жалобу клиента. — Громче. — Я получу пятнадцать ударов ремнём за то, что перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! Голос эхом отразился в маленьком кабинете. Лиам чувствовал, как его лицо горит, как пот выступает на висках. Он стоял, перегнувшись через диван, задница торчала вверх, и его собственные слова обвиняли его, подтверждали его вину. Он услышал шаги. Блэквуд подошёл ближе. Руки коснулись его шеи, и ремень соскользнул. Кожа освободилась, но облегчения не было. Только ожидание. Лиам услышал, как ремень распрямляется, как кожа скрипит в руках Блэквуда. — После каждого удара, — сказал Блэквуд, — ты повторишь свой проступок и попросишь прощения за него. Если ты встанешь или изменишь позу, наказание начнётся сначала. Если попытаешься прикрыться руками, я тебя оттрахаю. Понял? Холод пронзил Лиама насквозь. Он кивнул, потом, понимая, что кивок не виден, выдавил: — Да, сэр. Тишина. Долгая. Невыносимая. Лиам напрягся, каждый мускул готов к удару, но не знающий, когда он придёт. Потом ремень обрушился. Боль взорвалась по его ягодицам — острая, жгучая, всепоглощающая. Лиам вскрикнул, пальцы сжались на обивке дивана, тело дёрнулось вперёд от силы удара. Огонь расползался от места контакта, захватывал кожу, впивался глубже. — Повтори, — приказал Блэквуд. Лиам задыхался. Слова не шли. Он заставил себя. — Я… я перепутал заказ… и вызвал жалобу клиента. Прошу прощения. Второй удар. Боль наложилась на боль, удвоилась, стала невыносимой. Лиам застонал, его бёдра дёрнулись, пытаясь увернуться, но он заставил себя вернуться в позу, выпятить задницу обратно. — Я перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! Прошу прощения! Третий удар. Четвёртый. Пятый. Кожа горела. Каждый удар добавлял новый слой огня, новую полосу боли. Лиам скулил, не в силах сдержаться. Его живот тёрся о подлокотник дивана, он ёрзал, пытался найти положение, в котором было бы легче, но такого не было. Ягодицы непроизвольно поджимались перед каждым ударом, пытаясь защититься, но это не помогало. — Я перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! Прошу прощения! Слова выходили с трудом, задыхаясь и срываясь, но он заставлял себя их произносить. Каждый раз. После каждого удара. Шестой удар. Боль ослепила его. Лиам закричал, и его тело дёрнулось так сильно, что носки оторвались от пола. Он едва успел удержаться на подлокотнике, руки дрожали, пытаясь удержать вес. — Я… я перепутал… заказ… В кабинете зазвонил телефон. Резкий, настойчивый звук разорвал тишину. Лиам замер, задыхаясь, слёзы уже выступили на глазах, и боль пульсировала в его ягодицах с каждым ударом сердца. Блэквуд положил ремень прямо перед глазами Лиама — на сиденье дивана, в нескольких дюймах от его лица. Кожа была тёмной, потрескавшейся, всё ещё хранящей тепло от недавних ударов. Потом управляющий прошёл к столу, и Лиам услышал, как поднимается трубка. — Блэквуд слушает. Голос был деловым. Профессиональным. Как будто в кабинете не было полуголого юноши, перегнутого через диван с выпоротой задницей. Лиам закрыл глаза, потом открыл их снова. Ремень всё ещё был там, прямо перед его лицом. Он видел каждую трещинку в коже, каждую царапину. Запах кожи смешивался с запахом пота и страха — его собственного. Его щека прижалась к обивке дивана, влажная от слёз, и он чувствовал, как новая волна жара поднимается по его лицу. Позиция была невыносимой. Живот давил на твёрдый подлокотник, рёбра сжимались, дышать было трудно. Руки дрожали от напряжения, пытаясь удержать вес тела. Ноги свисали, носки едва касались пола, и всё тело балансировало на этой унизительной точке опоры. Но хуже всего была задница. Обнажённая. Поднятая. Горящая. Боль пульсировала с каждым ударом сердца. Шесть полос огня, которые врезались в его кожу, и каждая из них кричала, требовала внимания. Лиам чувствовал, как кожа стягивается, как жжение распространяется глубже, проникает в мышцы. Он хотел прикоснуться, потереть, хоть как-то облегчить боль. Но он не мог. Предупреждение Блэквуда звучало в его голове, ясное и неумолимое. Если попытаешься прикрыться руками, я тебя оттрахаю. Лиам сжал пальцы в обивку дивана и заставил себя не двигаться. — Да, поставку получили в среду, — говорил Блэквуд. — Всё соответствует заказу. Качество приемлемое… Нет, цену пересматривать не будем. Контракт есть контракт. Голос был спокойным, методичным. Блэквуд обсуждал доставки, цены, сроки. Обычный деловой разговор. Лиам слышал каждое слово, но они проходили мимо, бессмысленные, как шум дождя. Всё, что имело значение, — это боль, позиция, ожидание следующего удара, который придёт, когда разговор закончится. Если разговор вообще когда-нибудь закончится. Время растягивалось. Секунды превращались в минуты, минуты казались часами. Лиам не знал, сколько прошло. Может, пять минут. Может, десять. Его тело начало дрожать — не от страха, а от усталости. Мышцы ног напрягались, пытаясь удержать вес, но сил становилось всё меньше. Руки тоже дрожали, пальцы немели от постоянного напряжения. И ремень лежал перед его глазами. Постоянное напоминание. Постоянная угроза. Слёзы капали на кожаную обивку, оставляя тёмные пятна. Лиам пытался сдержать их, но не мог. Они текли сами, горячие и непрошеные, и его грудь сотрясалась от подавленных рыданий. Он кусал губу, пытаясь не издавать звуков, не привлекать внимания, но тихие всхлипы всё равно вырывались. Его нос заложило, дышать приходилось через рот, и каждый вдох был рваным, судорожным. Держись. Просто держись. Он думал о семье. О матери, которая шила до глубокой ночи, глаза красные от усталости, пальцы исколоты иглами. О младших братьях, которые спали вповалку в маленькой комнате, где всегда было холодно. Об отце, который работал до изнеможения, но всё равно не мог заработать достаточно. Они нуждались в нём. В его зарплате. В каждом грошике, который он приносил домой. Если он потеряет эту работу, что будет? Фабрика? Лиам слышал истории от отца. Фабрики, где люди теряли пальцы в машинах. Где двенадцатичасовые смены были нормой, а зарплата едва покрывала стоимость хлеба. Где порки случались публично, прямо в цехе, и после этого приходилось дорабатывать смену, стоя у станка с обнажённой, исполосованной задницей на потеху рабочим и зевакам. Где бригадиры уводили молодых рабочих в подсобки во время обеденного перерыва и пускали по кругу. И никто ничего не мог с этим поделать. Здесь, в кафе, условия были лучше. Намного лучше. Да, его унижали. Да, его пороли. Но у него была работа. Крыша над головой. Зарплата, которая позволяла его семье выжить. Лиам сжал челюсти и заставил себя оставаться неподвижным. — Согласен, это приемлемые сроки, — продолжал Блэквуд. — Оформим документы к концу недели… Да, конечно. Всего доброго. Трубка легла на рычаг с негромким щелчком. Тишина. Лиам напрягся. Его сердце забилось быстрее, болезненно стуча в груди. Шаги приблизились. Он чувствовал присутствие Блэквуда за спиной, но не видел его. Только слышал. Дыхание. Скрип половиц. Ремень исчез из его поля зрения. Лиам зажмурился, готовясь. Седьмой удар обрушился без предупреждения. Боль была такой острой, такой невыносимой, что тело отреагировало само, минуя разум. Руки Лиама сорвались с обивки дивана и метнулись назад, пальцы судорожно схватились за горящие ягодицы, пытаясь защитить, прикрыть, хоть как-то облегчить огонь. Одна секунда. Две. Потом до него дошло. Нет. Нет, нет, нет. Холод пронзил его живот. Предупреждение Блэквуда эхом прогремело в его мозгу, каждое слово чёткое, неумолимое. Если попытаешься прикрыться руками, я тебя оттрахаю. Руки Лиама задрожали на своих ягодицах, кожа под пальцами была горячей и вспухшей, и он понял, что натворил. Он убрал руки. Быстро. Панически. Положил их обратно на диван, прижался лбом к обивке, весь сжался в ожидании. — Раз тебе некуда девать руки, — голос Блэквуда был холодным, лишённым всякой эмоции, — встань в прежнюю позицию и пальцами раздвинь ягодицы. Время остановилось. Лиам не дышал. Не двигался. Слова повисли в воздухе, и их смысл медленно, мучительно просачивался в его сознание. Раздвинь. Ягодицы. Пальцами. Он должен был… сам… добровольно… — Сейчас же. Голос стал жёстче. Нетерпеливее. Лиам задрожал. Его руки снова поднялись — медленно, как будто они двигались сами по себе, отдельно от его воли. Пальцы коснулись горящей кожи, и он поморщился от боли. Каждое прикосновение было пыткой, кожа пульсировала, отзывалась на малейший контакт. Он сжал ягодицы пальцами. И раздвинул. Холодный воздух коснулся самого интимного места. Лиам закрыл глаза, но это не помогло. Ничто не могло скрыть его от того, что происходило. Он держал себя раскрытым. Сам. Добровольно. Его дырка была обнажена, выставлена, полностью уязвима. Позиция кричала о покорности, о готовности, как будто он приглашал… — Пожалуйста, — прошептал Лиам. Голос дрожал, срывался. — Пожалуйста, не надо. Я… я не хотел. Прошу вас… не насилуйте меня… Тишина. Долгая. Невыносимая. Блэквуд не отвечал. Лиам слышал только собственное дыхание — быстрое, панической, рваное — и стук своего сердца, который казался оглушительным в тишине кабинета. Он стоял, раздвинув себя, и ждал. Каждая секунда была пыткой. Каждое мгновение растягивалось в вечность. Он чувствовал свою дырку. Сжатую. Напряжённую. Открытую взгляду Блэквуда. Холодный воздух проникал туда, где никогда ничего не должно было быть, и Лиам ощущал себя настолько обнажённым, настолько беззащитным, что хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать. Его пальцы дрожали, но он держал. Держал себя раскрытым, как приказано, потому что альтернатива была ещё хуже. Отказ означал увольнение. Бунт означал насилие, которое он отчаянно пытался предотвратить. Он был загнан в угол, и единственное, что он мог сделать, — это подчиниться и молиться. — Пожалуйста, — повторил он, и слёзы снова хлынули, горячие и бесконтрольные. — Прошу вас… я больше не буду… я буду слушаться… только не… Голос сломался. Лиам уткнулся лицом в диван, его тело сотрясалось от рыданий, которые он больше не мог сдерживать. Унижение было полным. Абсолютным. Он умолял о пощаде, стоя с раздвинутыми ягодицами, сам предлагая своё тело для использования. Абсурд этого не ускользал от него. Как нелепо звучали его мольбы, когда он находился в такой позе. Как бессмысленно было просить не делать того, к чему он сам себя подготовил, раскрыв себя для проникновения. Его слова противоречили его действиям, и это противоречие было ещё одним слоем позора, который накладывался на всё остальное. Он представлял, что видит Блэквуд. Его обнажённую задницу, исполосованную красными полосами. Его дрожащие руки, которые держат ягодицы раздвинутыми. Его дырку, сжатую и беззащитную, полностью открытую. Молодое тело, согнутое и покорное, готовое к насилию. Лиам задохнулся, и новая волна ужаса накрыла его. Что если Блэквуд решит? Что если прямо сейчас управляющий расстёгивает брюки, приближается, и через секунду Лиам почувствует… — Пожалуйста, — прошептал он третий раз. Умоляюще. Отчаянно. Слово застряло на губах, повторялось, как заезженная пластинка. — Пожалуйста… пожалуйста… Его мышцы горели от напряжения. Руки уставали держать себя раскрытым, но он не осмеливался их опустить. Ноги дрожали, пытаясь удержать вес тела. Живот давил на подлокотник, рёбра ныли. Но физический дискомфорт был ничем по сравнению с психологической пыткой ожидания. Что будет дальше? Прикосновение? Проникновение? Боль, которая будет хуже ремня, потому что она будет внутри, будет нарушать его самым интимным образом? Лиам закусил губу так сильно, что почувствовал металлический привкус крови. Его разум метался между мольбами и покорностью, между надеждой, что Блэквуд просто пугает его, и ужасом, что управляющий абсолютно серьёзен. Время продолжало тянуться. Ни звука. Ни движения. Только ожидание. Блэквуд наконец заговорил. Голос был спокойным, методичным, как будто он задавал обычный рабочий вопрос. — Тебя когда-нибудь наказывали подобным образом? Лиам не сразу понял, что от него ожидают ответа. Его разум был слишком занят паникой, ожиданием неизбежного. Но вопрос повис в воздухе, требуя ответа. — Н-нет, сэр, — выдавил он. Голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Никогда. Тишина. Долгая пауза, во время которой Лиам продолжал держать себя раскрытым, его пальцы онемели, мышцы рук горели от напряжения. — Тогда, — сказал Блэквуд наконец, — я обойдусь без дополнительного урока. В первый раз. — Пауза. — Но это последняя поблажка, Хенли. Если ты нарушишь дисциплину снова — если твои руки опять полезут не туда, если ты ослушаешься любого приказа — ты получишь штрафные удары по анусу. Либо я тебя оттрахаю. Или и то, и другое. Понял? Облегчение было настолько острым, что Лиам чуть не задохнулся. Слёзы хлынули с новой силой, но теперь в них была не только боль и страх, но и благодарность, такая унизительная, такая жалкая, что ему хотелось спрятаться от самого себя. — Да, сэр! — выдохнул он. — Да! Спасибо… спасибо, сэр… — Займи прежнюю позицию. Лиам опустил руки. Его пальцы соскользнули с горящей кожи, и он снова уперся ладонями в сиденье дивана. Живот лёг на подлокотник, задница снова оказалась поднятой, но теперь его дырка была спрятана за полупопиями. Небольшое, жалкое утешение, но Лиам цеплялся за него. Он дышал рвано, пытаясь успокоиться, подготовиться к продолжению. Восьмой удар обрушился на задницу. Боль была чудовищной. Кожа уже была изорвана предыдущими ударами, и новый удар впивался в израненную плоть, заставляя Лиама вскрикнуть. Его тело дёрнулось вперёд, пальцы сжались на обивке до побелевших костяшек. Он задохнулся, заставляя себя не двигаться, не прикрываться, не делать ничего, что могло бы вызвать гнев Блэквуда. — Я… я перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! — Голос сорвался на крике. — Прошу прощения! Девятый удар. Лиам зажмурился, его бёдра дёрнулись, ноги подогнулись, но он заставил себя выпрямиться, снова выпятить задницу, принять удар, который уже горел в его плоти. — Я перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! Прошу прощения! Десятый. Кожа горела так сильно, что казалось, будто его ягодицы объяты пламенем. Каждое движение, каждый вздох отзывался новой волной боли. Лиам скулил, рыдал, его лицо было мокрым от слёз и пота, но он продолжал. Продолжал выпячивать задницу, продолжал принимать удары, продолжал произносить свою провинность. — Я перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! Прошу прощения! Одиннадцатый. Двенадцатый. Тринадцатый. Каждый удар был хуже предыдущего. Боль накладывалась на боль, полосы огня пересекались, и Лиам чувствовал, как кожа вспухает, становится горячей и чувствительной до невыносимости. Его голос срывался, слова выходили между всхлипами и стонами, но он продолжал их произносить. Каждый раз. После каждого удара. — Я перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! Прошу прощения! Четырнадцатый удар заставил его закричать. Звук был резким, отчаянным, и Лиам не смог его сдержать. Его тело дёрнулось так сильно, что он чуть не соскользнул с подлокотника, но он вцепился в обивку, заставил себя остаться, заставил себя не встать. — Я перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! Прошу прощения! Пятнадцатый. Последний удар прорезал воздух и впился в его горящую плоть. Боль взорвалась, ослепляющая, всепоглощающая, и Лиам завыл. Его тело содрогнулось, ноги подогнулись, но он остался на месте. Остался в позе, принял удар до конца. — Я перепутал заказ и вызвал жалобу клиента! — Голос был хриплым, ломающимся, но слова всё ещё звучали. — Прошу прощения! Тишина. Ремень больше не свистел в воздухе. Удары прекратились. Лиам лежал на подлокотнике, задыхаясь, рыдая, его тело дрожало от боли и изнеможения. Кожа на ягодицах пульсировала, каждая полоска горела отдельно, но вместе они создавали единый, невыносимый огонь. — Выпрямись. Лиам медленно, очень медленно, оттолкнулся от дивана. Его руки едва держали вес, ноги подкашивались, но он выпрямился. Встал. Его брюки и нижнее бельё всё ещё были спущены до колен, задница обнажена, и он чувствовал, как холодный воздух касается горячей, израненной кожи. Блэквуд стоял перед ним, сложив руки за спиной. Ремень снова был у него в руках, аккуратно свёрнутый. Лицо управляющего оставалось бесстрастным. — Какие выводы ты сделал из этого урока? — спросил он. Лиам сглотнул. Горло было сухим, больным от криков. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая слёзы, и заставил себя встретиться взглядом с Блэквудом. — Я… я буду внимательнее, сэр, — прохрипел он. — Я не допущу больше ошибок. Я буду работать лучше. Буду… буду следить за каждым заказом. Дважды проверять. Я не подведу снова. — И? Лиам моргнул. Его разум метался, пытаясь понять, чего ещё от него ожидают. — И… и я благодарен вам за то, что вы… что вы воспитываете меня, сэр. — Слова были унизительными, но он произнёс их. Потому что это было то, что Блэквуд хотел услышать. Потому что альтернатива была хуже. — Я… я заслуживал наказания. И я благодарен за вашу… строгость. Блэквуд изучал его несколько долгих секунд. Потом кивнул, коротко и удовлетворённо. — Хорошо. Можешь одеться. Умойся. Но знай, Хенли, — голос стал жёстче, — что я не потерплю больше жалоб. Ни одной. Если я услышу хоть слово недовольства от клиентов, следующая порка будет на кухне. При всём персонале. Чтобы каждый видел, что происходит с теми, кто не справляется со своими обязанностями. Понял? Холод пронзил Лиама. Публично. На глазах у всех. Его воображение нарисовало картину: он, перегнутый через стол на кухне, штаны спущены, и все остальные официанты, повара, уборщики смотрят, как его порют. Их взгляды. Их смех. Их злорадство. — Да, сэр, — прошептал он. — Я понял. — Тогда иди. Лиам наклонился, поймал край брюк дрожащими пальцами и начал натягивать их. Ткань скользнула по горящим ягодицам, и он прикусил губу, сдерживая стон. Боль была острой, саднящей, и каждое движение ткани по израненной коже отзывалось новой волной огня. Он застегнул пуговицу, поправил рубашку, и только потом осмелился пойти к двери. Его ноги едва держали. Каждый шаг давался с трудом. Открыл дверь. Вышел в коридор. Лиам прислонился к стене, закрыл глаза и попытался дышать. Просто дышать. Боль пульсировала в его ягодицах, унижение жгло изнутри, но это было позади. Он выжил. Он сохранил работу. Он пошёл к умывальнику, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью. За его спиной дверь кабинета закрылась с тихим щелчком.