Его чудовище

      В детстве, когда мама была ещё жива, Генрих безумно любил сказки о героях, сражающихся с чудовищами. Они храбро бросались в бой против любой твари, неважно дракон ли, химера ли, главное, герой всегда победит, и зло будет повержено. Рыцарь с честью исполнит свой долг, принесёт голову чудовища принцессе или её отцу и будет навеки овеян славой и почётом. Но рано или поздно из сказок приходится вырастать. Оказывается, что ты не рыцарь. Ты трус в хорошо скроенном мундире, чья единственная доблесть заключается в умении глушить совесть шнапсом до состояния полного отупения. Зло не дракон в далекой пещере, это воздух, которым ты дышишь, приказ, который ты выполняешь, система, в которой ты исправная, дрожащая шестеренка. Ей не нужна твоя вера, только молчаливое согласие. И ты его даёшь. Каждый день.       А потом появляется Он. Иоганн Вайс. После долгой разлуки как видение, как спасительный круг, как тогда в заливе, где он тащил тебя из моря, спасая в шторм. В первые мгновения встречи, тогда в сорок третьем году, Генрих испытал дикий, пьянящий прилив счастья. Друг. Опора. Свет в кромешной тьме. Но эйфория длилась ровно до того момента, пока он не разглядел, из чего этот свет соткан. Иоганн Вайс — чудовище. Но не то, сказочное, с пастью и когтями. Его чудовищность в безупречной, нечеловеческой логике. Его рационализм уже патология. Он называет детей в концлагере «материалом» и «источником дохода» не со злобой, а с холодным расчётом, будто обсуждает поставку угля. В нём нет даже того садистского огня, каким горят многие на службе Рейху. Нет даже этой ужасной, но всё-таки человеческой черты. Он идеальный винтик, выточенный из льда и стали. Его душа, если она когда-либо существовала, была либо заложена при рождении, либо методично выморожена до нуля. От этого рационализма, от этой бесстрастности Генриха то и дело бросает в дрожь, которую не может усмирить даже алкоголь.       Генрих не отпускает от себя вновь обретённого друга. Он втайне выискивает в нём трещины, намёки на мягкость, тёплый огонёк под слоем вечной мерзлоты. А находит лишь новые пласты льда.       Сейчас, глядя на детей, которые смиренно ждут смерти, на Иоганна, спокойно наблюдающего за этим, Генрих понимает — нет, души у него нет. Окончательное, бесповоротное понимание обрушивается тяжестью на беззащитное сердце.       После Генрих срывается, что-то кричит, даёт пощёчину Иоганну. Генрих бьет что есть силы, желая не причинить боль, а достучаться, высечь хоть искру, хоть гнев, хоть что-то человеческое. Иоганн принимает удар, лишь слегка повернув голову. Его взгляд пуст, лишь на губах появилась какая-то странная, не свойственная Иоганну улыбка. Генрих замирает, ожидает ответного удара, ведь не может это чудовище оставить нападение безнаказанным. А тот только обошёл его и, Генрих был уверен, что теперь-то их дружбе вот точно придёт конец. — Сейчас ты пойдёшь со мной, пообедаем, — Генрих неверяще повернулся к Иоганну, тот спокойно поднимался по лестнице. Хоть что-то может вывести его из себя?! Или это всё-таки не человек, а всего лишь машина. И он, Генрих, идиот, раз называет лучшим другом бездушный механизм. Он так глубоко ушёл в себя, что прослушал оканчание речи Иоганна. — … Дети спасены.       Иоганн уже удалялся от Генриха и он бросился следом, едва не роняя фуражку: — Что ты сказал? — обескураженно уточнил Генрих. Он бежал следом и только и мог, что повторять этот вопрос. А Иоганн всё так же был бесстрастен и выверен до мелочей.       Только в кафе, где Иоганн сначала аккуратно повесил пальто и удобно уселся в кресло, он соизволил ответить. К тому моменту Генрих уже был готов поклясться, что всё ему показалось, он сам придумал себе фразу про спасение детей, всё лишь бы сделать друга чуть более человечным: — После обеда, — Голос ровный, без интонаций. Но теперь в эти слова вложен чудовищный, двойной смысл. Механизм выдал новый алгоритм. Иоганн не отрываясь смотрел на Генриха, и тот чувствовал себя кроликом под взглядом змеи. — Ты позвонишь в комендатуру, тебе сообщать, что произошло ЧП, на семнадцатом километре Берлинского шоссе было совершенно нападение на автоколонну, дети спасены.       Генрих смотрел в глаза Иоганну, у того не промелькнуло ни единой эмоции, он был всё тем же бесчувственным чудовищем. Но теперь невольно вставал вопрос, а кому он служит? Кто смог его подчинить? — А если я позвоню сейчас? — Генрих всё пытался достучаться до сердца Иоганна. Может хоть возможный срыв его планов поможет ему в этом? — Сорвёшь операцию. — Иоганн спокойно взял пиво и обед, принесённый ему официантом. И начал есть. Как будто это не он сейчас фактически признался в измене. Его вообще хоть что-то может вывести из равновесия? — А если я позвоню, когда мы пообедаем, я стану соучастником, — Генрих говорил спокойно, а в голове крутилось: «Неужели в этом и был твой изначальный план, а Иоганн? Может это твоя очередная проверка? Так зачем я все до единой твои проверки провалил, и если бы ты хотел, меня давно поставили бы к стенке». — Как и я, — опять коротко и совершенно безэмоционально. Казалось, что пиво и сосиски куда сильнее волновали Иоганна, чем какие-то там операции, и уж тем более какая-то измена.       Всё, пора идти ва-банк. Генрих несколько секунд решался, а вдруг он что-то не так понял? Вдруг Иоганн просто и, как всегда, механически убьёт его? Вдруг для Иоганна он всё-таки был таким же инструментом, как и все остальные люди вокруг. Может он, только придумал те тёплые искры в его глазах, когда они внезапно встречались. Только утром он мог бы поклясться, что он был одним из немногих, к кому это чудовище испытывает чувства, добрые чувства. А всё оказалось слишком просто, он, Генрих, всего лишь влюблённый дурак приписывающий монстру то, чего у того отродясь не было.       Стоило сделать несколько шагов к телефону, как раздался весьма характерый щелчок затвора. Что ж, вот тебе и твои чувства. Он тебя убьёт, прямо в этом милом кафе. Интересно когда он выстрелит? Генрих набирает номер, спина мокрая от холодного пота под ненавистной чёрной тканью. Он чувствует прицел между лопаток. Генрих обернулся к Иоганну, тот холодно смотрел на него, и вот он снова приписывает эмоции этим холодным глазам. Дурак, очнись же, какая надежда, какое сожаление! Нет там ничего, там пусто! — Ало, приёмная Вилли Шварцкопфа, — приятный молодой голос в трубке. Конечно Иоганну не было слышно этого чудного голоса. Генрих смотрел ему в глаза и видел, как они всего на мгновение дрогули. Потом Иоганн прикрыл их, по всей видимости, решаясь нажать на курок. «И всё-таки в тебе есть сердце! Ты не хочешь меня убивать. Пора прекращать этот балаган». — Фройлен, дядя ещё не вернулся? — Генрих нервничал, теперь он боялся, что Иоганн всё-таки выстрелит. Девушка на том конце что-то ответила. — Если я понадоблюсь, позвоните… Да, я в кафе, спасибо, фройлен.       Генрих положил трубку и прикурил. Он курил и смотрел на стену, пропало ощущение мишени между лопаток. Иоганн убрал пистолет. Зазвенели приборы, он вернулся к обеду. А ведь только что едва не застрелил лучшего друга.       Они сидели в молчание, Генрих не знал, что сказать, да и подходить к Иогану не хотелось, тот спокойно обедал, попивая пиво. Казалось, его ни на мгновение не взволновала вся эта ситуация. У машины по расписанию был приём пищи, машина ела. Всё просто.       Их тишину прервала трель звонка. Генрих боялся подойти и снять трубку, ощущение от того, что в тебя целится твой самый дорогой человек, было очень неприятным и повторять его, тем более так скоро очень не хотелось. — Возьми трубку, — показалось или голос Иогана потеплел, нет, всё дуратское воображение, с детства ему жизни не даёт.       Генрих подлетел к аппарату, снял трубку. На той стороне явно были обеспокоены и даже в панике. Генрих слушал отчёт о нападении на автоколонну и не мог ничего из себя выдавить кроме глухого «Да». Он медленно положил трубку и пошатываясь вернулся за их с Иоганном столик. А Вайс всё так же спокойно обедал. — Кто это сделал? — не то что бы Генрих очень хотел знать ответ на этот вопрос. Но надо было доиграть этот спектакль до конца. Недаром же Вайс так старался, создал такую ситуацию, где у Генриха было только два варианта: присоединиться или умереть. — Немцы, — сказал уверенно, как будто рапортовал, а потом Иоганн отставил пиво и много мягче, почти вкрадчиво добавил. — Если хочешь, можешь с ними встретиться.       Хочешь, не хочешь, как будто он даёт ему выбор. Эта иллюзия выбора, последняя, самая изощрённая пытка. Всё было рассчитано, все ходы предопределены. Его втянули, связали молчаливым согласием, сделали соучастником преступления против того режима, которому он присягал. Он прошел проверку, которую даже не знал, что проходит. И теперь он стоит перед своим чудовищем, которое оказалось не драконом Третьего Рейха, а чем-то непостижимо более страшным.       И Генрих не выдерживает, снова срывается, хотя зачем? Всё одно как в стенку свои чувства кидать: — А ты мог шлёпнуть старого друга… Мог, — силы покидают его. Он выдыхает, и в голосе не гнев, а сокрушительная, вселенская усталость. Всё-таки он выдумал своего Иогана, нет в этой машине чувств. Просто для его плана ему нужны были добрые отношения с Генрихом. И все его проверки, он, оказывается, прошёл. Интересно, если бы Генрих оказался сволочью, беззаветно служащей Рейху, как скоро Иоганн подписал бы ему смертный приговор? Он ищет в глазах Иоганна хоть что-то, подтверждение, отрицание, просто знак. Тот встаёт и отводит взгляд. Впервые за весь день. И Генрих не смог заставить себя промолчать, он, уже ненавидя себя за эту последнюю, жалкую надежду. — Да?       Ответа нет. Только отдаляющиеся шаги. Иоганн уходит, оставляя Генриха в одиночестве кафе, с тяжким подтверждённым знанием в груди — его лучший друг чудовище. И он, Генрих Шварцкопф, навеки прикован к нему цепями страха, доверия и этой проклятой, неистребимой любви. Что ж, среди всех чудовищ он выбрал самое эффективное. И нет ему спасения ни в одной из сказок.