no way home by midnight

***

      В глазах сильно рябит от яркого света софитов, и на коже напряженных рук Дима чувствует рой мурашек от шума из оркестровой ямы. Спустя два часа спектакля с перерывом на единственный двадцатиминутный антракт — именно шума. Мышцы уже ноют, хочется присесть, отдохнуть от восхищенного вперемешку с легким новогодним безумием взгляда толпы, но впереди еще один акт второго спектакля, отчего Дима совсем не рад.       Выступить дважды в Мариинке тридцать первого декабря — терпимо. Выступить дважды в Мариинке тридцать первого декабря не в положенных шесть вечера, а в девять — сущий ад, и Ицков такого не пожелает никому. В груди теплится ненависть к каждому присутствующему, и в особенности к организаторам, не способным выполнять свою работу качественно.       Обидно, что из-за определенных долбоебов (Дима пальцем показывать не будет), новый год пройдет не за новогодним столом под поздравление президента на фоне Кремля, с бутербродом с икрой в руках и парочкой бокалов уже внутри себя, а в душной гримерке, ведь добраться до дома никто не успеет в столь поздний час, с кучей таких же недовольных, как он, коллег. На этот случай кто-то отважился, сбежав в аккурат перед антрактом в ближайший Магнит и купив несколько бутылок Просекко.       И ведь хотели отменить, и ведь почти отменили, но решили, что провести заветный для многих питербуржцев спектакль нужно кровь из носа и любой ценой. Диму злит, что в конечном итоге отдувается не руководство, свалившее под шумок по домам, а весь их дружный коллектив. В котором, кстати, происходят некоторого рода конфликты.       — Сука, ну ты еблан? — недовольный женский голос раздается за кулисами одновременно с тихим стуком коробочек пуантов о пол сцены.       — Да что такое? — следом раздается мужской.       — Ты мою пудру без спроса взял?       — А в чем проблема?       — Наверное, в том, что она закончилась?       — Ну прости, — Дима слышит наигранные нотки.       — Долбоеб, блять.       Возможно, Ицков самую малость ошибся, назвав их коллектив дружным. Но сейчас это не так важно, как важен факт, что драгоценная пудра нужна и ему самому, но на рожон он не лезет. Быстро перед выходом сбегает в узкий коридор, а оттуда в гримерку, с надеждой, что Сережа не вышел на очередной перекур.       Открывает дверь и заглядывает внутрь, взглядом натыкаясь на скучающего Дмитриева, сидящего на стульчике. В руках у него телефон, а в мыслях, наверняка, раздражение от всего происходящего, и Дима его не осуждает.       — Что случилось?       — У тебя пудра осталась? У Насти.. Закончилась, — во избежание сплетен он не решается озвучить имя виновника.       Сережа тут же поворачивается на стуле к туалетному столику, на котором в легком творческом беспорядке лежит косметика. А теперь, помимо злости, у Димы в груди теплится надежда. Все-таки не хотелось бы на аудиторию в тысячу зрителей светить своим блестящим лицом.       — Возможно, — он сосредоточенно нахмуривается, начиная искать нужную пару шайбочек. Сам не помнит, осталась ли хоть одна.       — Постарайся побыстрее только, — взгляд кидает на настенные часы, — мне выходить через пять минут.       А у Сережи от этих слов руки нервно подрагивают. Бог знает, как он не любит дедлайны, особенно такие. И он мысленно обещает себе, что в следующий раз возьмет отпуск в праздничные дни, во избежание лишней мозгоебки.       — Тебе повезло, — Дмитриев хмыкает, кидая пудру прямо в чужие руки через всю гримерную.       — Большое спасибо, — на Димином лице вымученная улыбка, а сам он скрывается за дверью.       На ходу он наспех пудрит лицо, резкими движениями почти вбивая пуховку в него. Руки трясутся, и сам он начинает чувствовать вновь нарастающее беспокойство перед выходом на сцену.       Сейчас, уже дважды за день, к списку ненавистных Димой людей добавляется заболевший исполнитель, чью роль он вынужден услужливо заменять, будучи ныне самым выносливым в своем составе. На секунду Ицков даже задумался, что, наверное, зря на репетициях и тренировках он так старается. Не было бы лишнего повода трепать себе сейчас нервы.       Дыхание уже сбилось, а сердце по ощущению с каждым стуком ударяется о грудную клетку. Пудра тут же оказывается в руках у кого-то из таких же нуждающихся коллег, а сквозь всю сцену, на противоположной стороне за кулисами Дима видит уже ожидающую его неповторимую Женю в кокошнике и юбке, вышитой народными узорами и золотистым материалом. Вдох-выдох.

***

      Сережа выходит из гримерки почти следом, с промедлением чуть больше, чем в минуту. Он проходит по узкому коридору, а уже там — тихонько встает где-то у стенки, опираясь на нее одним плечом и наблюдая за выступлением. У Димы лицо сияет от улыбки, движения его тела точные, но одновременно и изящные, четко-выверенные.       Картина глазу приятная, и даже очень, ведь с Женей они двигаются синхронно в своем тандеме, и Сережа понимает, почему на замену поставили именно их. Глядя на Диму, он не может найти ни следа былой усталости, что во всей красе он мог наблюдать несколько минут назад. Вот это профессионализм. Он даже чуть улыбается мыслям, совсем забывая о своей тихой грусти и тоске по дому в предновогоднюю пору.       Дмитриев складывает руки на груди, не отводя взгляда от Ицкова, и отбивает пальцами ритм по активному-живой мелодии. Он даже начинает жалеть, что сейчас стоит здесь за сценой, а не сидит в царской ложе. Наверняка с этого ракурса выступление еще ярче, но Сережа не жалуется.       Немного злится, правда, когда его плеча касается чья-то рука, а обернувшись, он видит одну из балерин:       — Сереж, мне нужна твоя помощь, у меня стрелка поплыла.       — Хорошо, идем, — ему приходится приложить усилия, дабы не закатить глаза и не демонстративно вздохнуть. Теперь, судя по всему, конец выступления посмотреть он уже не успеет.       Дойдя до гримерной в быстром темпе, Сережа усаживает девушку на стул, на котором и сам недавно сидел, и умелыми движениями рук все поправляет. Она же ему благодарно улыбается, чуть кивает и убегает. Дмитриев слышит в коридоре ее нервное «Ой, прости!», а сразу после в дверном проходе появляется Дима.       — Дим, ты чудо, — следом заходит и Женя, снимая с головы кокошник.       Дима же на эти слова чуть улыбается, но ничего не отвечает, устало садясь на диванчик у стены и прикрывая глаза. Слава богу, что свое на сегодня он отработал. Сил больше нет.

***

      Спустя сорок минут зал опустел окончательно, и теперь здесь и в гримерках остался только страдающий коллектив. Дима всегда мечтал отметить Новый год, сидя на сцене Мариинского театра с вином и Сережей рядом. Сам не знает, почему именно с Сережей, но ничего против он не имеет. Он смешной, оставляем.       — А сколько время ща? — он оборачивается, ища что-то хотя-бы приблизительно похожее на часы. Это забавно, учитывая, что сидят они посреди сцены.       — Не знаю, — Дима устало вздыхает и поднимается с пола. Надеется, что оставил свой телефон за кулисами. И вот оно, новогоднее чудо, он лежит на полу. Спасибо, — еще двадцать пять минут.       — Отлично.       Из-за спины раздаются восторженные вскрики и характерный щелчок от открывающейся бутылки вина. Интересно даже, какой по счету, но решает не уточнять. Не будет портить бедным людям этот сомнительный праздник жизни.       — У вас еще есть? — он смотрит на коллег, а в глазах наивная надежда на положительный ответ.       — Посмотри в коридоре, Кирилл должен был купить.       Дима хмыкает, взглянув на Сережу, на что тот кивает. До чего же это все муторно, но сил разбираться у него нет. Потому смиренно идет в коридор, встречая того самого Кирилла и просит у него бутылку. А лучше две.       Возвращается к одинокому Дмитриеву как добытчик, по бутылке в руках и сразу ловит непонимающий взгляд:       — Ты че, алкаш? Куда нам две?       То есть, полстраны бухает, а Дима с двумя бутылками дорогого Просекко, жаль без свежей клубники, алкоголик? Ну давайте так, хорошо.       — Не знаю, мне после сегодняшней хуйни нужно именно столько, — он пожимает плечами, садясь рядом.       Вот они, таланты страны. Россия ими гордится.       — Да хорошо же выступил, че ты, — Сережа хмыкает и забирает одну из бутылок себе. Сопьются вместе, так уж и быть, не оставит же он Ицкова одного в своем горе.       — Ты видел разве?       — Ну-у.. Частично. Конец не успел, меня Саша отвлекла. Но остальное мне понравилось, — у него на губах появляется легкая, но искренняя улыбка.       Вино они открывают почти одновременно, и у Димы на лице можно увидеть облегчение.       — Ну, тем не менее после такого я возьму отпуск. На месяц.       — Я тоже..       Наступает тишина. Дима делает несколько глотков прямо с горла и осматривает зал, представляя, какой была бы реакция зрителей, увидь они такого талантливого и работоспособного Ицкова посреди сцены, совершенно некультурно распивающего алкоголь. Главное, что его не видит руководство, заботливо предоставившее ему эти замечательные обстоятельства, в которых он сейчас находится.       Хотя, как говорил один непризнанный обществом гений, у каждой медали есть две стороны, и однажды все может перевернуться. Наверняка поэтому сейчас Дима находит эту ситуацию довольно забавной, и после пары глотков вина уже не так злится. В конце концов, бежать ему некуда, а до дома в ближайшие несколько часов он не доберется.       — Я вообще новый год должен был отмечать один. Не все так плохо, — Сережа уже немного пьяный, и он с все той же легкой улыбкой смотрит на Ицкова возле себя. Еще чуть-чуть, и их плечи соприкоснутся. Но никто и не против.       — Почему один?       — Я должен был быть сейчас где-то на Пхукете с семьей, — вздыхает, — и если бы Ира не заболела, может, и был бы.       — Чет всех нас сегодня подставили, — по залу раздается тихий смешок.       Дима, кажется, пережил все стадии принятия, потому ему остается только смеяться с абсурдности ситуации.       — Ну, я рад, что сижу здесь с тобой, а не в одиночестве.       — Взаимно.       Они улыбаются друг другу, синхронно посмеиваясь, когда издалека слышат, как в гримерках включили Новогоднюю от Дискотеки Аварии. Все-таки что-то в этом всем есть. Будет что детям рассказать.       У Димы в этот момент в голове мысли разнятся с здравым смыслом, но он вспоминает фразу своего любимого поэта: «Первая мысль — лучшая мысль». И он ведется, поворачивая голову к Сереже. Тот поворачивается одновременно с ним и невольно роняет взгляд на его губы, и Дима это воспринимает как знак.       Он целует Дмитриева аккуратно, первую секунду медлит, но получив ответ как срывается с цепи. Жмется к нему ближе и чувствует своей грудью чужую, а сквозь — сильное сердцебиение. Тоже волнуется. Дима на это лишь улыбается, падая на спину, когда Сережа нависает сверху, не прерывая поцелуй. В уши бьют крики коллег, свидетельствующие о наступившем новом году, а на фоне слышатся песни Верки Сердючки.       Целоваться под Сердючку довольно романтично, но воздуха становится мало, и Дима отстраняется, ударившись затылком о пол.       — Ай, бля-я..       Сережа на это смеется, ложась рядышком. Лежа вот так, вдвоем, посреди огромной сцены, Диме кажется, что иногда чудеса в канун нового года все же случаются.