Рождество на двоих

— Как отпразднуем Рождество в этом году? — прошептал Сынмин, его пальцы нежно перебирали пряди шелковистых волос возлюбленного. Тот, пригревшись у него на коленях, источал успокаивающий, родной запах кардамона с нотками озона. — Никаких идей, — лениво выдохнул Хёнджин, уткнувшись носом в мягкую ткань пушистого свитера омеги, в его тепло.       Он потёрся щекой о живот Сынмина, и тот не смог сдержать счастливую улыбку. Все его тело отозвалось на эту ласку волной расслабляющего тепла, будто растопился самый глубокий внутренний лёд. Руки сами собой начали массировать голову альфы, и в ответ послышалось низкое, довольное урчание — звук абсолютного покоя и безопасности. — Правда? Совсем-совсем никаких? — дыхание Сынмина смешалось с его шёпотом и коснулось мочки уха Хёнджина. Реакция была мгновенной: альфа вздрогнул, а его рука, лежавшая на боку омеги, непроизвольно сжала складку свитера. — Даже самых крошечных? Самую малость? — Ты — мой единственный план, — начал Хёнджин, его разнеженный голос был похож на мурлыканье. — Мне нужен ты на каждый месяц, — он приподнялся и оставил нежный поцелуй на ладони Сынмина, — на каждую неделю, — следующий поцелуй лег в уголок его губ, — на каждый день, — губы коснулись тонкой ключицы, — каждый час, — тёплое дыхание обожгло шею, и Хёнджин замер на секунду, вдыхая его запах, сводящий с ума, прежде чем оставить сладкий поцелуй, — каждую минуту, каждую секунду. Каждое мгновение без тебя, — горячо шепнул он в самое ухо, — потрачено впустую. Люблю тебя, мой самый прекрасный, мой Минни.       Сынмин растаял. Они сплетались в объятиях, конечности переплетались так естественно, будто искали друг друга всю жизнь. Тишина комнаты, нарушаемая лишь их синхронным дыханием и потрескиванием поленьев в камине, была наполнена не звуками, а чувствами — полным, безмятежным умиротворением. — А что бы ты хотел больше всего на свете? — уже почти во сне пробормотал альфа, зарываясь лицом в шею омеги, в его родной запах парного молока. — Загадай. Я украду для тебя звезду с ёлки или испеку целую гору имбирного печенья. Стоит только пожелать. — Правда-правда? — прошептал Сынмин, его глаза блестели в полумраке от света гирлянд. Он нежно поцеловал Хёнджина в кончик носа, потом в веко, задержавшись на его губах в сладком, неторопливом поцелуе, который говорил больше тысячи слов. — Правда-правда.       В ту же секунду в голове у Сынмина, словно гирлянда, зажглась маленькая, озорная идея.

***

— Когда я говорил про имбирное печенье, я не думал, что он захочет его всерьёз, — ворчливо пробормотал альфа, смахивая тыльной стороной ладони белый росчерк муки на своей щеке, отчего она лишь размазалась еще больше.       Он стоял посреди уютной, пахнущей ванилью и корицей кухни кулинарной школы, затянутый в нелепо-милый розовый фартук с кружевами, который Сынмин подарил ему «на удачу». Вокруг него, как рой жизнерадостных пчёл, двигались омеги — кто-то сосредоточенно растирал масло с сахаром, кто-то с азартом выбирал формочки в виде звёздочек и оленей. Над Хёнджином добродушно посмеивались, но без злобы — скорее с умилением, наблюдая, как знаменитый, всегда безупречный Хван Хёнджин борется с ситом для муки. — На этом этапе нам стоит достать сливочное масло из холодильника, чтобы оно успело стать мягким, — мелодичным голосом вещала инструктор, молодая женщина-бета с тёплой улыбкой. — И не забудьте о душе вашего печенья — специях! На полке вы найдёте корицу, имбирь, гвоздику, мускатный орех… Выбирайте те ароматы, которые согреют именно ваше сердце.       Дождавшись, когда основная группа разберёт самые доступные баночки, Хёнджин подошёл к полке. Он закрыл глаза, вдыхая густой, согревающий воздух. Он искал не просто запахи. Он искал вкус своего Рождества. Хруст карамельной корочки, тепло имбиря, который так любил Минни, нотку сладкой гвоздики… Его пальцы осторожно отобрали несколько баночек.       Потом, высунув кончик языка от предельной концентрации, он погрузился в таинство: растопил тёмную патоку, смешал её с маслом, всыпал горку ароматных специй. Его большие ладони, привыкшие к уверенным, отточенным жестам на публике, теперь с почти благоговейной осторожностью месили упругую массу, чувствуя, как под пальцами рождается что-то настоящее, простое и прекрасное. Он раскатывал его с серьёзностью скульптора, вырезая звёзды и сердца. И все это время его мысли были там, в их общем доме, с человеком, который ждал его.       Никто до него. Эта мысль пронеслась, как тёплый ветерок. Никто из толпы поклонников, ослеплённых светом софитов, ни одна из именитых партнёрш по съёмочной площадке. Хван Хёнджин, чьё лицо смотрело с бесчисленных рекламных щитов, чьим холодным, элегантным шармом восхищался весь мир, оказался на коленях в грязном снегу центрального парка, глядя в широко раскрытые, полные недоумения глаза незнакомого омеги. А в его всегда строгом, отстранённом запахе кардамона в тот день, говорят, появилась первая тёплая, почти жаркая нота.       Пресса после этого взахлёб писала об «Омега, который смог». О Ким Сынмине, который отбивался от ухаживаний мирового альфы-идола с упрямством, достойным лучшего применения. Цветы, возвращённые в цветочные магазины, билеты на закрытые мероприятия, подаренные друзьям, игнорирование звонков… Хёнджин перепробовал всё. И уже почти отчаялся, пока Сынмин случайно не увидел его в неприметном приюте, на полу, окружённого оравой детей, с липкими от карамельных леденцов руками и самой искренней, незнакомой публике улыбкой на лице.       Их первое свидание было в Сочельник. Тихий ужин при свечах, где говорили не о славе, а о детских мечтах. А ровно год спустя, под той же самой гирляндой, Хёнджин, дрожащими руками, достал из кармана не сценарий, а маленькую бархатную коробочку.       Духовка тихо потрескивала, наполняя мир божественным ароматом. Хёнджин вытер руки об фартук и позволил себе улыбнуться. Он уже ясно, как наяву, видел завтрашнее утро: хруст золотистой корочки, сладкая крошка на нижней губе Минни и его глаза — узкие, сияющие щёлочки счастья.       И как он сам будет сцеловывать эти крошки с любимых губ.

***

      Вернувшись домой с драгоценной коробкой печенья, выпеченного с любовью и мукой на щеках, Хёнджин не обнаружил своего главного сокровища. В тишине гостиной его встретила лишь нарядная безделушка на кровати и записка на подушке. Прочитав её, альфа не смог сдержать низкого, бархатного смешка. Его пальцы сжали бумагу, и в воздухе на мгновение повеяло тем самым кардамоном — но не морозным, а тёплым, предвкушающим. — Проказник, — прошептал он, и в этом слове не было ни капли раздражения, лишь бездна нежности и азарта. — Давай поиграем, — его голос прозвучал в пустом доме как обещание. Он аккуратно убрал открытку-приглашение, чтобы взять в руки присланную маску. Она была изящной, серебристой, с холодным блеском. Хёнджин повертел её в руках, и уголок его губ задорно взметнулся вверх. — И как же ты наивен, мой Минни, если думаешь, что правила будешь диктовать только ты.       Через несколько часов он стоял у здания старинного особняка, преображённый. Его костюм — не присланный, а выбранный им самим — облегал фигуру с тёмным, почти хищным изяществом. Маска, скрывающая верхнюю часть лица, была чёрной, с едва заметным тёмно-бордовым отливом, словно запёкшаяся кровь граната. Под ней горели глаза — сосредоточенные, целеустремлённые. Он был готов не к вечеринке, а к охоте. К самой сладкой и важной охоте в его жизни.       Внутри царила иллюзия зимней сказки: ненавязчивая музыка, гирлянды, искусственный иней на ветвях расставленных елей. Но всё это скользило по сознанию Хёнджина, не задерживаясь. Без Сынмина любой праздник был пустым звуком. Его собственная аура, обычно такая притягательная, сейчас была плотно закрыта, а запах кардамона, который он едва сдерживал, приобрёл отчётливые, почти ледяные нотки, идеально вписывающиеся в маскарадную прохладу. Специальные ароматические свечи, расставленные повсюду, витали облаками ванили, хвои и пряного глинтвейна, почти полностью заглушая естественные запахи гостей. Эта искусственность раздражала его альфу, лишая главного инструмента поиска.       Хёнджин двигался сквозь толпу с внешним, ледяным спокойствием, собранный, как пружина. Когда к нему приближался очередной омега, чей надушенный, чуждый аромат бил в нос, он просто мягко, но неоспоримо отстранялся, делая шаг в сторону. Они были не тем. Не его вселенной. Только Сынмин имел ключ от его сердца. Только рядом с ним эта внутренняя стена таяла, и Хёнджин чувствовал себя не идеальной статуей, а живым, дышащим, любящим человеком.       И он не боялся сейчас выглядеть отстранённо или странно. Единственный зритель, чьё мнение имело значение, был где-то здесь, и ради него он был готов на любую роль. Даже на роль терпеливого охотника в лабиринте из двухсот пар чужих глаз. — Веришь же, что я найду. Всегда верил, — побормотал он, и от этого в груди стало и тепло, и невыносимо одиноко.       Ему физически не хватало любимого в объятиях. Пальцы сами сжались, вспоминая шелк волос Сынмина. Ему хотелось прижать его к стене в полумраке и целовать до головокружения, чувствуя, как под его губами краснеет аккуратное ушко. Вспомнился запах — тот самый, парного молока, который в моменты близости становился гуще, слаще, прямо-таки сливочным, опьяняющим сильнее любого шампанского.       Альфа внутри него рычал от нетерпения, требуя немедленно прекратить эту игру и просто взять своё. Хёнджин сделал глубокий вдох, взял бокал и сделал маленький глоток. Игристость шипела на языке, но не могла отвлечь. Он прислонился к колонне, и его взгляд, острый и внимательный, начал методично прочесывать зал. Он искал не просто рост или костюм. Он искал привычный изгиб спины, манеру поправлять манжету, особый наклон головы, когда тот о чём-то задумывается. — Любишь играть с огнём, мой ненаглядный, — в уголке губ, скрытом маской, дрогнула тень улыбки. — Но в ответных играх я никогда не проигрываю.       Он оттолкнулся от колонны и снова растворился в толпе, его чёрный силуэт скользил между гостями, как тень. И в тот самый миг, будто в ответ на его внутреннюю решимость, музыка сменилась — струны заиграли чувственную, томную мелодию, полную намёков и невысказанных обещаний.       И он увидел его.       Человек стоял в компании других гостей праздника, в костюме, который казался продолжением его собственного — глубокий бархатный черный, оттенённый всполохами бордо, как на его маске. Оттенок напоминал спелый зимний гранат, сочный и запретный. Хёнджин почувствовал, как что-то внутри замерло, а затем забилось с новой, лихорадочной силой.       Он подошёл, и пространство между ними сжалось, наполнилось незримым током. Запахи свечей по-прежнему витали в воздухе, но теперь сквозь них он уловил… дрожь чего-то знакомого. Слабую, едва уловимую нить. — Позвольте пригласить вас на танец, — Хёнджин галантно поклонился, движение было отточено годами, но сейчас в нём была не светская учтивость, а вызов. Его рука, протянутая в немом ожидании, была обнажена — ни перчатки, ни кольца. Только голая кожа, готовая ощутить ответное прикосновение.       Омега перед ним не спешил отвечать. Он стоял с невозмутимостью статуи, но в этой неподвижности чувствовалась упругая сила, внутренний стержень, который Хёнджин знал лучше собственного отражения. Медленно, с почти оскорбительной плавностью, тот повернул к нему голову. Маска скрывала верхнюю часть лица, оставляя видимыми лишь губы, поджатые в тонкую, безразличную линию, и линию подбородка. Взгляд скользнул по фигуре альфы сверху вниз — холодный, оценивающий, — прежде чем омега развернулся обратно к своим собеседникам, всем видом показывая, что вторжение не стоит и мгновения его внимания.       В груди Хвана вспыхнул не досадный пепел, а чистое, ослепительное пламя азарта. Вот он. Мой. Играет так мастерски. Этот внутренний восторг был лучшим ответом на все сомнения. — Тогда я попрошу вас составить мне компанию для следующего танца, — выпрямился Хёнджин, и его голос приобрёл низкие, тёплые обертона. Он неотрывно изучал человека перед собой: знакомый изгиб шеи под бархатом, манера держать бокал — только тремя пальцами, особая посадка плеч. Каждая деталь кричала, но он хотел слышать это признание вслух. — Я занят, — равнодушно бросил омега, даже не глядя на него. И тогда, с театральной небрежностью, он поднял руку. На безымянном пальце сверкнуло кольцо — изящное, но безусловное. — И помолвлен.       Альфа улыбнулся. Широко, искренне, так, что это должно было быть видно даже в тени маски. Его сердце затрепетало от узнавания. Моё кольцо. На его руке. — Меня это не остановит, — прозвучало тихо, но так, что, казалось, заглушило музыку. Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию до неприличной. — Всего один танец. Я обещаю. — Мне неприятно ваше общество, — голос омеги наконец приобрёл оттенок, похожий на эмоцию — лёгкое, натянутое раздражение. — Прошу вас уйти.       Но Хёнджин уже не слушал слова. Он слышал дрожь в этом голосе, ту самую, которую знал так хорошо. Видел, как сжались сухожилия на той самой, поднятой руке. Он медленно, не сводя с него взгляда, опустился на одно колено. Поза рыцаря, вассала, пленника — всё в одном. Его чёрный костюм контрастировал с ярким паркетом, а взгляд, устремлённый вверх сквозь прорези маски, горел абсолютной, безоговорочной преданностью. — Прошу, — его шёпот был похож на молитву и угрозу одновременно. Он протянул руку снова, но теперь не для пожатия, а ладонью вверх, в немой, отчаянной мольбе. — Подарите мне только танец. Только этот. Только с вами.       Наступила пауза. Музыка лилась вокруг, смех гостей звучал где-то далеко. Весь мир сузился до пространства между его ладонью и рукой омеги с сияющим обручальным кольцом. Хёнджин затаил дыхание, чувствуя, как по его спине пробегает сотня электрических игл. Он уже знал ответ. Но жаждал услышать его — не просто согласие, а следующий ход в их игре.       Маска скрывала лицо омеги, но губы под ней смягчились. Едва заметно. И вот, наконец, раздался голос — тихий, сдержанный, но прорезавший шум толпы: — Только один танец, — пауза, наполненная смыслом. — И когда мой альфа… — эти слова были произнесены не просто с теплом, а с тихой, сокровенной гордостью, которая заставила сердце Хёнджина сделать сальто в груди. — …придёт и увидит тебя, то я не помешаю ему. Можешь считать это предупреждением.       Предупреждением. Обетом. Приглашением.       Альфа медленно поднялся с колена. Каждое движение было исполнено нового, ликующего достоинства. Внутри него бушевал праздничный салют, пылал костёр, готовый спалить всю эту искусственную маскарадную зиму дотла. Ему хотелось петь, кричать на весь зал, сорвать с них обоих эти дурацкие маски и доказать всем, чей это омега. Но он не мог. Не сейчас. Игра была слишком прекрасна, чтобы заканчивать её так грубо. — Приму к сведению, — ответил он, и его собственный голос прозвучал приглушённо-хрипло от сдерживаемой бури.       Предыдущая мелодия, томная и чувственная, сделала последний вздох и замерла. В возникшей тишине послышалось щёлканье каблуков, шорох платьев — пары начали занимать места на паркете для следующего танца. И тогда Хёнджин протянул руку вновь. Уже не в мольбе, а в уверенном ожидании. И его ожидание было вознаграждено.       Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по его руке пробежала волна жара, будто сквозь ткань прожгло живое пламя. Пальцы омеги мягко легли на его, и этот простой контакт на мгновение парализовал Хёнджина — так бесконечно долго он этого ждал. Он осторожно сжал ладонь, ощущая драгоценный изгиб кисти.       Они вышли в танцевальную зону. Мир вокруг растворился, превратившись в калейдоскоп из приглушённых огней, мерцающих страз и далёких силуэтов. Музыка вальса обвила их, чёткая и возвышенная, но для Хёнджина она звучала где-то на периферии сознания. Громче музыки был тихий звук их шагов и бешеный стук собственного сердца.       Он положил свою свободную руку на талию партнёра — и почувствовал, как под бархатом дрогнули знакомые мышцы. Расстояние между ними было безупречно с точки зрения этикета, но для них оно было пыткой. Каждый сантиметр воздушной прослойки жёг, как лёд. — Вы великолепно ведёте, — тихо, только для него, произнёс омега, делая первый, безупречный шаг. Его голос был ровным, но альфа уловил в нём усмешку. — Это потому что я следую за вами, — ответил Хёнджин, и его рука на талии непроизвольно чуть сильнее прижала его к себе, нарушая дистанцию на полдюйма. — Всегда.       Они закружились. Это было не просто движение — это было парение. Чёрный и бордовый бархат сливались в едином вихре, создавая иллюзию одного цельного, таинственного существа. Хёнджин вёл с врождённой грацией, продолжая любоваться человеком перед собой.       Чувствовал, как альфа внутри него взял стойку, гордясь тем, какого омегу он добился. Городого. Верного. Бесконечно сильного и утончённо грациозного.       Вальс набирал силу, струны пели всё страстнее. Хёнджин завёл их в центр зала, под сияющую люстру, где свет был ярче всего. Он хотел видеть. Видеть каждую реакцию. — Ваш альфа… — начал он низкими нотами. — Он знает, какое сокровище ему принадлежит?       Омега запрокинул голову, и сквозь прорези маски Хёнджин наконец поймал отблеск — знакомый, тёплый, как мёд, взгляд. — Всегда, — прозвучал шёпот, полный безграничной нежности.       В этот момент музыка совершила долгий, томный глиссандо, и Хёнджин использовал его, чтобы сделать нечто непозволительное на официальном балу. Он резко, но плавно изменил положение их рук, закрутив омегу в более близкую, почти интимную позицию. Теперь их разделяли сантиметры. Дыхание смешалось. — А если я скажу, что завидую ему? — прошептал Хёнджин. Его маска почти касалась маски другого. Запах свечей вокруг был густым, но здесь, в этом коконе из двоих, он наконец уловил её — сладкую, молочную ноту, не заглушённую ничем. Его альфа внутри зарычал от торжества. Нашёл. — Не стоит, — парировал омега, но его дыхание тоже сбилось. — Вы же сейчас со мной танцуете. А он… он ждёт меня дома. — Так он за вами не придёт? — притворно удивился альфа. — Какая жалость.       Танец приближался к кульминации. Пары кружились вокруг, но они были в самом центре, в своём собственном пузыре. Хёнджин одной рукой крепко держал его за талию, другой — за руку, и в последнем, стремительном вращении он притянул его так близко, что их груди на мгновение соприкоснулись. Бархат прижался к бархату. Сердце к сердцу.       Музыка замерла на высокой, чистой ноте. Они застыли. Застыли в идеальной, скульптурной позе: альфа в глубоком, почти театральном поклоне, его губы коснулись тыльной стороны руки. А омега стоял, слегка склонив голову, его свободная рука лежала на плече Хёнджина.       Аплодисменты зала прозвучали как далёкий гром. Хёнджин медленно выпрямился, не отпуская его руки. Он больше не мог. — Спасибо за танец, — сказал он громко, для посторонних. А потом, тише, так, чтобы слышал только один человек, добавил: — И за всё остальное. Пора домой, Минни. Я соскучился.       И в его ладони пальцы омеги наконец разжались, чтобы сплестись с его пальцами в тёплом, крепком, давно ожидаемом сцеплении. Маскарад был окончен. Настоящее Рождество — только начиналось.

***

      Домой они вернулись быстро. Хотелось близости, которую ни один из них не мог в полной мере проявить на публике. Таково было желание Сынмина, и Хёнджин его уважал. Его омега был наследником крупной империи и всегда следил за своей репутацией. И ему нужно будет вскоре её возглавить, а значит, некоторые вольности, которые мог себе позволить только влюблённый альфа, себе он простить не мог. Максимум, который был им доступен — держаться за руки и ворковать. Всё обещало измениться после свадьбы, когда они приобретут более крепкий статус. — Я так соскучился, — выдохнул альфа, позволяя своему аромату тёплой волной окружить любимого, чтобы отметить его таким простым способом. А ещё — смыть чужие, которые могли вольно или невольно к нему пристать.       Хёнджин склонился, чтобы губами найти пахучую железу на шее любимого и задержаться на ней влажным, нежным поцелуем. Притянуть к себе ближе, обнимая со спины, чтобы тихонько покачиваться в медленном, совсем уже интимном танце. — Не отпустишь? — поинтересовался Сынмин, лениво поглаживая запястья горячих рук, которые его мягко удерживали. — Если отпущу, буду целовать, — гулко отозвался Хван, и его дыхание обожгло кожу за ухом. — Много. — Звучит заманчиво, — прошептал в ответ Ким и повернулся к нему, чтобы оставить поцелуй первым — лёгкий, как дуновение, в уголок рта. — Ты всегда такой милый в праздники.       Альфа хохотнул, и смех его прошёл приятной вибрацией там, где его грудь касалась спины Сынмина. — Это пока праздники. — А потом мне снова тебя на цепь сажать? — провокационно спросил Сынмин, ощущая, как от его слов всё тело альфы замерло, а потом ответило обречённым стоном и явной, жаркой заинтересованностью. — Никогда не думал, что меня будет заводить один только намёк на то, что ты можешь доминировать. — Ты многого обо мне не знаешь, — руки альфы всё же позволили ему развернуться. Руки омеги сразу же оказались на плечах любимого, чтобы погладить их снизу вверх, ощущая под пальцами твёрдые мышцы, прежде чем скользнуть в волосы, начиная свою ненавязчивую ласку. — И как только держишься? — Потому что люблю тебя, — Хёнджин нежно поймал одну руку, чтобы начать целовать ладонь — сначала в центр, затем у основания каждого пальца, — а после и каждый палец до самой чувствительной подушечки. — Не представляю, как тебя можно не любить. — Ты мне каждый день своими поступками и тихими словами доказываешь, что любишь. Мне кажется, скажи я тебе забраться на самую высокую гору или уйти из индустрии, ты сделаешь всё в тот же миг. — Не в тот же, — возразил альфа и прикоснулся губами к кончику носа. — Сначала я должен буду убедиться, что ты в безопасности и ни в чём не будешь нуждаться. Потом я должен буду убедиться, что это сделает тебя счастливым. И только после всего я исполню твоё желание, если оно будет того стоить. — Я выбрал лучшего, — улыбнулся Сынмин и провёл кончиком языка по нижней губе альфы, чувствуя, как та подрагивает. — Хочу твоих ласк. — Слушаю, — его голос сорвался на низкий, сдавленный хрип. — И повинуюсь.       И больше слов не понадобилось. Его губы нашли губы омеги в сладком, утоляющем жажду поцелуе, а руки начали медленное, памятное блуждание по телу, вновь и вновь открывая для себя изгибы, отзывавшиеся лёгкой дрожью на каждое прикосновение.       Комнату наполнили шёпот отрывистых поцелуев и шумное, становящееся общим дыхание. Альфа разжигал в них обоих медленный, неумолимый огонь, ощущая, как в ответ меняется запах любимого: сладкие ноты парного молока густели, наливались теплом, к ним подмешивался томный, древесный аромат смол.       Они сползли на диван, и одежда, ставшая ненужной преградой, исчезла в полумраке. Хёнджин принялся за неторопливое, благоговейное изучение. Его взгляд, полный немого восхищения, скользил по каждому вновь открытому участку кожи, и губы следовали за взглядом, подтверждая немую клятву. Он покрывал поцелуями эти нежные руки, умевшие так щедро дарить ласку. Живот, плоский и упругий сейчас, но хранящий обещание будущего. Ладонями скользил по бёдрам, узкой талии, впитывая стоны, становившиеся громче, глубже, интимнее. Губы отыскали тёмные, уже набухшие соски, задерживаясь на них, пока запах парного молока не стал осязаемо густым в воздухе.       Его пальцы продолжили путь вниз, к уже влажному, пульсирующему сфинктеру. Осторожный массаж, неторопливое проникновение, растяжение — всё было ритуалом, молитвой приготовления. А губы в это время блуждали по ключицам, плечам, пока он не приник к шее, вылизывая тонкую кожу, собирая языком его уникальный вкус, чувствуя, как под губами бешено стучит пульс.       Он пил его стоны, как нектар, ловил сбитое дыхание, полностью отдаваясь ласке и отвечая на каждое движение Сынмина. Омега отвечал ему всей кожей — дрожью, вспыхивающим жаром, ароматом, который тот уже и не пытался сдерживать. Его руки знали карту тела альфы наизусть: точеный нажим здесь, затяжной массаж там — игра, на которую только Сынмин имел партитуру. Только он мог вызывать у Хёнджина то низкое, довольное урчание, то мягкое, захлёбывающееся порыкивание.       Когда их тела наконец слились в одно, оба вздохнули с облегчением, как вернувшиеся домой. Хёнджин двигался с почти болезненной осторожностью, давая любимому прочувствовать каждый миллиметр своего проникновения, каждую волну наполнявшего их обоих единства. Наслаждаться алхимией их смешанных ароматов, ритмом, который их тела находили сами. Дыхание смешалось, и поцелуи стали чаще, глубже, нужнее слов. Они томились от желания большего, но цеплялись за эту медлительность, боясь потерять хрупкий миг.       И только потом, когда терпение лопнуло, а нежность переплавилась в чистое пламя, они отпустили себя. Здесь альфа властвовал безраздельно, заявляя права всем телом, всем духом, а омега отдавался полностью, в безоговорочном доверии. Ловить друг друга взглядом, терять его, выгибаясь от острых ощущений, наполнять тишину комнаты сдавленными стонами и своим именем на устах друг у друга.       Их пальцы сплелись в мертвую хватку, когда Хёнджин повёл Сынмина к краю. Он дал ему взлететь первым, ощутив, как под ним тело любимого вздымается в немом крике, содрогается в пике наслаждения. И лишь тогда последовал за ним, с глухим, победным рыком, изливаясь в презерватив. Медленно, бережно выскользнув из расслабленного тела, он тут же притянул Сынмина к себе, прижал так крепко, как только мог, и приник губами к пахучей железе на его шее, закрыв глаза, чтобы полностью утонуть в этом сладком, родном запахе. Ответный поцелуй заставил его громко, блаженно заурчать — звук полного, абсолютного довольства и покоя.

***

      Утром Хёнджин счастливо наблюдал, затаив дыхание, за тем, как Сынмин ел приготовленное им печенье. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь морозный узор на окне, золотил ресницы омеги и крошки на его губах. — С Рождеством тебя, — произнёс омега, откусывая кусочек сладости, и в его глазах отразилась вся гирлянда с ёлки — тёплые, мерцающие огоньки. — И тебя, моя радость, — тихо, будто боясь спугнуть это совершенство, прохрипел альфа.       Он наклонился и украл утренний поцелуй, аккуратно собирая губами сладкие крошки. — Очень вкусно, — прошептал он, касаясь лбом лба Сынмина. — Особенно с молоком. С твоим.