От вторника и до субботы

Октябрь 1986

      Октябрь раскрасил холмы вокруг «Сломанной Челюсти» в огненные цвета, но Томас видел мир в оттенках свинца и выжженной охры. Его восемнадцатилетие осталось позади, отметив его не свободой, а лишь более очерченными границами долга. Джордан Пэрриш, его тихий и нерушимый якорь, теперь всё чаще говорил с ним не как с подопечным, а как с равным — о службе, об аренде небольшого участка, о реальных, а не воздушных планах. И в этих разговорах всё чаще звучал один и тот же невысказанный вопрос: «Что дальше, Томми?»       А дальше была она. Теодора Амалия Мулдани. Уже не недосягаемая звезда на льду, а хромая, сосредоточенная, замкнутая в себе девушка с тенью боли в глазах. Он видел её в школе — она опиралась на костыли, её лицо было бледным и напряжённым.       Он пытался подойти однажды, заговорить. Спросил о повреждённом колене. Она ответила односложно, взгляд был устремлен куда-то внутрь, в мир реабилитации и упущенных шансов. Его предложение помочь — подвезти, принести книги — она отклонила вежливым, но абсолютно ледяным: «Спасибо, справлюсь сама».       В её мире не было места для посторонних, даже для тех, кто смотрел на неё с обожанием, смешанным с пониманием её боли. Он был для нее обстоятельством. Мальчиком с ранчо — ни больше, ни меньше.       Боль от этого осознания была странной: тугой и глухой, как старая травма. Он носил её с собой, как носил мозоли на руках. И именно в этот момент в его жизни появилась другая.

***

      Её звали Эмили Пак. Она была новой в школе, переехала из города. Дочь инженера, работавшего на модернизации верфи, она не была похожа на местных девушек. Не была громкой, как подруги Шона, или язвительно-умной, как Лидия Роден. Она была тихой, наблюдательной и она увидела его.       Их первая встреча произошла в школьной теплице, куда Томас зашёл по просьбе учителя биологии, мистера Блэка, починить полку. Эмили сидела там с альбомом, рисуя увядающие листья. Они разговорились. Вернее, заговорила она. Спросила о его работе на ранчо, и не с вежливым интересом, а с искренним любопытством: «А как вы определяете, когда перегонять скот на зимние пастбища? Это по луне или по траве?»       Он, к собственному удивлению, начал объяснять. И она слушала. По-настоящему.       Он начал замечать её: на задней парте в библиотеке, когда он пытался разобраться в учебнике по механике; возле его пикапа после школы. Она приносила ему книги о новых технологиях в сельском хозяйстве, о биомеханике. «Думаю, тебе будет интересно», — говорила она просто. И это было правдой.

***

      Однажды, помогая ей донести тяжелую стопку книг до дома он почувствовал её легкое, доверчивое прикосновение к своему плечу, когда она спотыкалась. И в этом прикосновение не было расчёта, ни игры. Была просто близость, естественная, как осенний воздух.       И вот он сидел с ней на том самом камне у озера, где когда-то молча сидел рядом с Теей. Эмили говорила о своём отце, о тоске по большому городу, о том, как страшно начинать всё сначала. И он слушал. И понимал, что чувствует не восхищение издалека, а сочувствие.       Он мог отвечать: рассказывать об отце-алкоголике, о грузе «Сломанной Челюсти», о своих смутных планах и страхах. И она не морщилась, не теряла интереса. Она кивала, и ее глазах читалось не жалость, а уважение.       И тогда, в тишине октябрьского вечера, когда их пальцы случайно соприкоснулись на холодном камне, в его голове прозвучала ясная неумолимая мысль: «Она не Тея».       Но теперь эта фраза не означала «она хуже». Она означала: «Она — другая». И эта другая была здесь, рядом; видела его не как силуэт на горизонте, а как человека со шрамами, мозолями и тихими мыслями. С ней не нужно было быть супергероем или тенью. Можно было быть просто Томасом… Томми.

***

      Он не предавал свои старые чувства. Они просто уступили место чему-то новому — более тёплому, более человечному, более реальному. Тея оставалась его первой, несбыточной мечтой — прекрасной, болезненной и навсегда запертой в хрустальном шаре её собственного мира. А Эмили…       Эмили была открытой дверью в мир, где его слушали, где его уважали, где его нежность могла быть не односторонним подвигом, а тихим, взаимным обменом.       Когда он провожал её домой и она, стоя на пороге, улыбнулась ему своей тихой, тёплой улыбкой, он понял: взрослеть — это не только учиться нести груз, это ещё и учиться различать между проекцией своих мечтаний и живым человеком; между недосягаемым идеалом и возможным счастьем; между «она» и «не она».       Он шёл к своему пикапу, и октябрьский ветер нёс запах дыма и опавших листьев. В груди у него больше не было той каменной тяжести. Была лёгкая, тревожная, но живая пустота — как убранное поле, готовое к новому посеву. Она не Тея. И в этом, как он теперь понимал, не было трагедии. В этом была надежда.