Глава тридцать вторая, о своем
17 июня 2026 г., 09:54
Январь 1987, Белфаст, штат Мэн
Январь в Белфасте — это промозглая, въедливая сырость, которая просачивается сквозь стены, цепляется за одежду и кости. Это время, когда снег, выпавший в декабре, превращается в серую, зернистую кашу, покрытую коркой льда, а туман с залива лишь густеет, превращая день в бесконечные сумерки. Воздух пахнет мокрым камнем, солёной взвесью и едким, мазутным дымом от печей старых цехов и ржавеющих в доках судов. Именно в такой день, ранним вечером, патрульная машина Джордана Пэрриша ползла по обледенелой дороге в промзоне, недалеко от полузаброшенных складов верфи. Радио хрипело сводками о мелких происшествиях. Джордан — его лицо в свете уличных фонарей казалось высеченным из того же гранита, что и набережная — чувствовал это январское настроение всем нутром. Это был год, когда работа казалась особенно беспросветной: больше пьяных драк, больше отчаяния в глазах тех, кто терял работу на закрывающихся цехах, больше озлобленных, ничем не занятых подростков на улицах. Среди них часто мелькала и знакомая, коренастая фигура с упрямо опущенным лицом.***
Томас Маллиган. Парень с ранчо «Сломанная Челюсть». Джордан знал его в лицо с той самой истории с дракой на катке, больше года назад. Видел его потом — то таскающим тяжёлые мешки в фермерском магазине, то молча сидящим на остановке с пустым взглядом. Что-то в этом парне цепляло Джордана — не просто профессиональный интерес участкового. Была в Томасе та же тихая, глухая решимость нести свой груз в одиночку, которая когда-то, в других обстоятельствах, жила и в нём самом. И было в нём что-то неуловимо знакомое — отблеск того же упрямого, земного стержня, что был у его деда Мечислава или у его собственного отца Уильяма, только не облагороженного образованием и дисциплиной, а грубого, неотёсанного, как ствол спиленного дуба. Мысль о том, что парень может влипнуть во что-то серьёзное, приходила не раз. Этот вечер подтвердил худшие опасения.***
На пустыре между складами, куда Джордан свернул, проверяя сигнализацию, горел костер из старых поддонов. Вокруг него — трое парней, знакомых Джордану по делам: мелкое воровство, разборки, торговля краденым. И в их полукруге — Томас. Он стоял, ссутулившись, руки в карманах рваной куртки. Его лицо, освещенное снизу колеблющимся пламенем, было бледным и замкнутым. Один из парней, рослый, с бритым виском и змеиной татуировкой на шее — Лэнс Гроув, местный авторитет среди отбросов — тыкал пальцем ему в грудь. — Ты думал, можно просто взять и уйти, деревенщина? — Голос Лэнса, сиплый от дешевого виски, резал морозный воздух. — Ты уже в деле. Или отрабатываешь долг, или мы с твоим старым ранчо разберёмся. Папочке твоему, думаешь, легко будет, если его трактор вдруг ночью загорится? Джордан заглушил двигатель и вышел из машины, не включая мигалки. Его ботинки хрустнули по снежной каше. Трое обернулись. Лэнс усмехнулся, обнажив жёлтые, кривые зубы. — О, смотри-ка, наш добрый помощник шерифа Пэрриш. Иди, иди, присоединяйся. У нас тут молодежь воспитывается. Томас поднял взгляд. В его тёмных, обычно угрюмых глазах Джордан увидел яростное, безнадежное унижение и готовность броситься вперед, даже зная, что это кончится плохо. Он был как загнанный волчонок, который предпочтёт разорвать горло, чем сдаться. — Всё в порядке, Маллиган? — спокойно спросил Джордан, останавливаясь в нескольких шагах. Рядом с этими хулиганами не стоило показывать близкую связь с Томми. — Всё пучком, офицер, — процедил Лэнс вместо Томаса. — Просто деловые переговоры. Парень должен нам. Деньгами или трудом. Законно же, да? — Я с ним разговариваю, — сказал Джордан, и в его ровном голосе впервые за вечер появилась стальная нить. Томас молчал, на его челюсти играли желваки. — Они… отец взял в долг на запчасти, — наконец выдавил он, не глядя на Джордана. — Урожай был плохой. Теперь они говорят, процент вырос. Говорят, я могу отработать — разгружать их грузы на причале. Те, что ночью приходят. Джордану всё стало ясно: «грузы на причале» — это краденое с верфи или контрабанда. Втянуть наивного, отчаявшегося парня — их почерк. А потом, когда он станет соучастником, им будет легко шантажировать его и его семью уже по-крупному. — Долг — дело гражданское, — сказал Джордан, глядя на Лэнса. — Но предложение звучит как вовлечение в преступную деятельность. И угроза поджогом — это уже статья. Разойдитесь. Лэнс злобно хохотнул. — Слышал, Пэрриш, ты любишь играть в добряка. Но это не твой район и не твой щенок. Он наш и у него долг. — Он сделал шаг к Томасу, хватая его за куртку. В этот момент что-то в Джордане щелкнуло. Это было что-то глубокое, древнее, родовое. Перед ним стоял парень, который мог бы быть его младшим братом. Парень, которого жизнь загнала в угол, как когда-то жизнь загнала в угол его бабушку Мередит, его дядю Джорджа. Парень, который молча нёс свою ношу, не прося помощи. И этот отброс смел трогать его, запугивать, пытаться сломать? Беззвучная волна чистой, праведной ярости накрыла Джордана с головой. Это была ярость старшего брата. — Руки от него убери. — Прозвучал голос Джордана. Он был тихим, но таким плотным и низким, что костёр, казалось, на миг присел. Всё его тело, обычно подтянутое и сдержанное, преобразилось. Он не принял стойку, просто выпрямился во весь рост, и в его глазах, отражавших языки пламени, вспыхнул холодный, абсолютный огонь. Лэнс замер, почувствовав изменение. — Я сказал, — повторил Джордан, делая шаг вперёд. Каждый слог падал, как лёд. — Отойди от него. Сейчас же. Один из прихвостней Лэнса отступил. Джордан не сводил глаз с Гроува. — Его долг? Хорошо. Завтра в десять он будет в участке со своим отцом. Вы принесёте расписку и все цифры. Мы всё оформим по закону. А если я увижу вас или ваших людей в радиусе мили от ранчо Маллиганов или услышу ещё одну угрозу... — Джордан наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала уже как личная клятва. — Я не буду вас арестовывать, Гроув. Я сам с вами разберусь. И поверь, после нашей «беседы» тюрьма покажется тебе курортом. Понял? — В его голосе звучали отголоски голоса Джорджа, который когда-то в ледяном гневе обещал сломать горло обидчику Дороти. — Ладно, ладно… Хорошо, офицер. Завтрак. — Лэнс отпустил куртку Томаса, плюнул в снег и, бросив последний злобный взгляд, двинулся прочь со своими подручными, растворившись в тумане. Джордан не сразу обернулся к Томасу. Он смотрел им вслед, пока звук их шагов не стих. Потом выдохнул, и напряжение медленно спало с его плеч. Он повернулся. Томас стоял на том же месте, сжав кулаки. Он тяжело дышал, изо рта валил пар. Он смотрел на Джордана с диким, недоверчивым изумлением, смешанным со стыдом. — Зачем? — хрипло вырвалось у него. — Я… я сам бы… — Знаю, что сам бы, Томми, — перебил Джордан. Его голос снова стал обычным, но в нём появилась непривычная мягкость. — И кончилось бы это больницей или того хуже. Иди сюда. — Он не как полицейский, а как старший, опытный мужчина, повёл Томаса к патрульной машине, открыл дверь пассажира. — Садись. Отвезу тебя домой. Томас не двигался. — Мне не нужна… — Садись в машину, Томас. — В голосе Джордана вновь прозвучала та же отцовская, не терпящая возражений нота. — Сейчас не время для гордости. Сейчас время ехать домой и всё обсудить с отцом. Завтра я приеду к вам на ранчо в десять. Мы решим этот вопрос с долгом. Понял? Томас, побеждённый не силой, а этой новой, странной заботой, которая была жёстче и надёжнее любой угрозы, молча кивнул и сел в машину.***
Дорога до «Сломанной Челюсти» проходила в молчании, тяжёлом и насыщенном, молчании двух людей, между которыми только что перекинулся незримый мост. У ворот ранчо Джордан остановил машину. Прежде чем Томас вышел, он положил руку ему на плечо, сжав. — Слушай, — сказал Джордан, глядя ему прямо в глаза. — Быть сильным — это не значит драться со всеми в одиночку. Иногда быть сильным — это позволить кому-то, кто старше и опытнее, прикрыть тебя спиной. Ты не один, понял? Завтра разберёмся. А сейчас иди, поешь чего-нибудь горячего. Томас снова кивнул. Он вышел и, не оглядываясь, зашагал к тёмному дому. Джордан смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью. Рука, которая только что лежала на плече парня, ещё помнила его костлявую упругость. В груди бушевало странное, непривычное чувство — смесь адреналина, праведного гнева и чего-то глубокого, почти болезненного. Это было чувство ответственности, которое выходит за рамки службы. Чувство, которое заставило его сказать «отойди от него» с такой интонацией, от которой стыла кровь. Он завёл машину и медленно поехал прочь по грязной дороге. Январь за окном казался уже не таким безнадёжным. Была в нём теперь ясная, жёсткая определённость. Была новая, нежданная точка на карте его долга. Не только город. Не только закон, но и этот угрюмый, упрямый парень с ранчо, который теперь, сам того не ведая, стал частью того, что Джордан Пэрриш считал своим.
