Ненормальность

Мы с тобою поломанные психи. 

Нас взрывает адреналин. 

Ссоры, споры, выстрелы, крики. 

Прямо по цели, один.

      Громкое дело, еще и с таким печальным итогом, быстро разлетелось по ФЭС, обрастая новыми сплетнями и слухами. И если внимание большинства сотрудников службы привлекала очередная мнимая смерть своих коллег, то Власова по вполне естественным причинам интересовалась исключительно личной жизнью капитана Данилова.       — О, Степ. Слышала, вы с Мариной разошлись. Сочувствую. Такая пара была! — она даже не пыталась скрыть иронию в голосе, когда столкнулась с ним в коридоре на следующий день после неудавшейся помолвки. Ее голос звучал так, словно она наслаждалась каждым произнесенным словом.       — Рит, прекрати. Тебе не идет. — отрезал Степа, стараясь сохранить спокойствие. Последние пару дней и так оказались не самыми приятными в его жизни, и разборки с бывшей с Власовой, кем бы она ему не приходилась, точно не входили в его планы.       — Да ладно тебе. — усмехнулась она, — Не в первый раз же тебе невесты отказывают.       Скрывать внутреннее ликование становилось все сложнее. Хотя она и не пыталась, хотела, чтобы он видел ее удовлетворение. Сейчас она чувствовала себя абсолютной победительницей.       — Хватит! Я с любимой женщиной расстался, имей совесть! — выпалил он, чувствуя, как гнев закипает внутри. Он резко развернулся и поспешил к лифту, будто только там мог найти укрытие от ее язвительных слов и насмешливых взглядов.       Их отношения никогда не были идеальными. С первого дня знакомства между ними пробежала какая-то необъяснимая искра, которая разгоралась с каждым разом все сильнее, пока пламя наконец не вспыхнуло. Они причиняли друг другу боль, словно это было так привычно и естественно. Отталкивали, разбивали сердца, но потом снова возвращались, потому что не могли иначе. В их истории всегда находился тот, кто убегает, и тот, кто отчаянно пытается догнать. Отношения покруче американских горок: когда казалось, что они наконец достигли вершины и наступило долгожданное спокойствие, вдруг всё снова резко летело в пропасть. Они становились чужими и близкими одновременно, запутываясь в своих чувствах.       Она приходила посреди ночи без предупреждения, оставляя за собой лишь шлейф воспоминаний, а уходила, не прощаясь, словно не могла позволить себе остаться. Он ждал её. Всегда. Он хотел что-то изменить, умолял её остаться, но она не могла или не хотела. Тогда он пытался жить дальше, строил новые отношения, искал утешение в других глазах. Но стоило ему сделать шаг вперёд, как она снова бежала за ним, умоляя вернуться. И он возвращался, забывая обо всех обидах. Но вскоре всё повторялось: она снова отталкивала его, а он продолжал держаться за неё, надеясь и веря, что однажды они точно будут вместе. По-настоящему. Искренне. Без притворства и обид.       Теперь они снова поменялись местами. На этот раз убегает Степа, значит Рита непременно будет его догонять. Она чувствовала это в каждой клеточке своего тела — он не сможет уйти далеко. Он всегда возвращается к ней.       Власова знала, что так произойдет и в этот раз. Степа, как всегда, найдет повод для бегства, для этой своей бессмысленной игры в независимость. Погорюет чуть-чуть, погрузится в свою привычную меланхолию, а потом снова окажется в ее постели, как будто и не было никакой Марины между ними. Марина… это имя, как заноза, сидело в сердце Риты, напоминая о той трещине, что появилась в их отношениях. Но даже эта трещина не могла разрушить их связь. Рита могла бы подождать, когда он сам придет к ней, когда его гордость уступит место тоске, когда он, наконец, поймет, что без нее ему не справиться. Но отчего-то на душе было как-то неспокойно. Безумно хотелось посмотреть ему в глаза и наконец услышать правду. Не ту правду, которую он сам себе внушал, а ту, что билась в его груди, ту, которую он так отчаянно пытался заглушить. Чтобы он признался и ей и себе, что они просто не могут друг без друга.       Бросив все дела, вопреки здравому смыслу, Рита приехала к нему домой. Она знала, что сейчас, оставшись в одиночестве, он вероятно начнет пить. Всегда заглушает чувства алкоголем. Это было его самое уязвимое место, его самый жалкий способ справиться с болью.       Она открыла дверь своим ключом. У нее все еще были ключи от его квартиры, какой абсурд… Этот маленький, забытый ключ был символом их общей жизни, их близости, их неразрывной связи. Он был свидетельством того, что, несмотря на все их ссоры и расставания, они всегда оставались частью друг друга.       — Зачем пришла? Опять издеваться будешь? — голос его был хриплым, надломленным. Степа уже был чертовски пьян.       Она не ответила. Вместо этого, словно призрак, скользнула вглубь квартиры, направляясь к кухне. Ее движения были уверенными, почти хозяйскими, но в них чувствовалась какая-то нервозность, скрытая под маской спокойствия. Она подошла к столу, где одиноко стоял стакан с коньяком, и, не раздумывая, опустошила его одним глотком. Словно пыталась набраться смелости, прежде чем произнести слова, которые могли бы расколоть хрупкое равновесие их общего прошлого.       Степа подошел к ней вплотную. Он замер, ожидая. В воздухе повисло напряжение, густое и осязаемое. Он видел ее, чувствовал ее присутствие, но слова застревали в горле.       — Скажи мне, глядя в глаза, что забыл меня, — ее голос прозвучал тихо, но в нем ощущалась невероятная сила, стойкость. Она подняла голову, и в тусклом свете ее глаза встретились с его. В них не было ни упрека, ни мольбы, лишь холодная решимость.       Данилов отшатнулся, словно от удара. Его взгляд, до этого блуждающий, вдруг сфокусировался на ней. В его глазах мелькнула боль, смешанная с недоумением.       — У меня только что сорвалась помолвка. Ты правда хочешь обсудить наши отношения?       — Ты ведь мне на зло сделал ей предложение. Цирк этот устроил с помолвкой, чтобы меня ревновать заставить. Хотел, чтобы я смотрела, как ты «счастлив», — ее голос дрогнул, но она оставалась тверда и решительна. Рита видела его насквозь, видела его игру, его попытки манипулировать ей.        — Не неси эту чушь! — его голос сорвался на крик. Степа пытался отрицать, пытался убедить себя и ее, что все это не так, что она ошибается. Но в глубине души он знал, что она права.       — Признай уже, что до сих пор любишь меня! Признайся в этом хотя бы самому себе! — прокричала Рита без раздумий. Ее слова прозвучали как последний выстрел, как точка в их бесконечной драме. Она смотрела на него, и в ее глазах, несмотря на холод, мелькнул огонек — огонек надежды, что он наконец-то увидит ее, услышит ее, признает то, что было между ними всегда.       Ровным, почти безжизненным голосом, он произнес давно заученную фразу, которую твердил себе из раза в раза, но всегда безуспешно:       — Я тебя не люблю.       Ее губы дрогнули, но она не отступила.        — Любишь, — прошептала Власова, и в этом единственном слове была вся ее вера, вся ее решимость.       — Нет, —  его голос стал жестче. — Мы расстались тысячу лет назад. По твоей инициативе, между прочим! Это ты не захотела ничего менять, а я просто устал от этой бесконечной неопределенности. Устал бегать за тобой, как мальчишка!       — Ты устал?! — выпалила она, — Так сильно вымотался, что едва не женился на первой встречной? Тебе самому не смешно?       — Чего ты от меня хочешь? Я все еще люблю Марину! И нравится тебе это или нет, я был с ней счастлив.       — Ты снова сам себя обманываешь… Степа, очнись! Вы с ней едва знакомы!       Они как будто не слышали друг друга. Или не хотели. Их слова, словно камни, летели друг в друга, не находя цели, но оставляя глубокие раны. Глаза горели гневом, яростью и… любовью. Какой-то больной любовью, искаженной временем, обидами и несказанными словами.       — И что? Тебя я знаю как облупленную, а толку? У нас и с тобой ничего не вышло! Потому что ТЫ разрушила наши отношения. Так что теперь будь добра, оставь меня в покое!       Каждое слово отзывалось в ней эхом, подтверждая ее худшие страхи. Она действительно все разрушила. Неуклюжие попытки, страх перед близостью, неуверенность — все это стало стеной между ними, стеной, которую она сама воздвигла. И теперь, когда Степа стоял перед ней, такой желанный и такой недосягаемый, она чувствовала, как эта стена начинает крошиться.       Впервые Рита почувствовала, что ее решимость, ее стойкость рушится под его взглядом. В его глазах, обычно таких спокойных и глубоких, сейчас плескалась буря — смесь гнева, разочарования и чего-то еще, чего она боялась назвать. На секунду ей показалось, что земля уходит из под ног. Она теряла контроль. Вдруг ее взгляд резко изменился, в нем отразилось отчаяние, обнаженное и беззащитное. Ее глаза умоляли его. Умоляли услышать ее. Умоляли увидеть не ту, которая разрушила, а ту, которая все еще любит.       — А если сейчас я скажу, что хочу что-то изменить? — слова вырвались из нее неожиданно, хриплым шепотом, словно она боялась спугнуть саму возможность.       Степа замер. Его брови удивленно приподнялись, взгляд стал более пристальным, но в нем все еще читалось недоверие.       — Что?..       — Ты слышал.        — Степа… Я хочу быть с тобой. — Рита подошла ближе и коснулась его щеки, проводя пальцами по легкой щетине.        Он тут же отстранился. С губ сорвался смешок — грубый и саркастичный.        — Ты надо мной издеваешься? Ты сейчас серьезно?!       Власова, как будто не слышала его упрек. Она продолжила говорить так же смело, так же пылко, как будто не было этой секундной слабости:       — Мне абсолютно наплевать на всех твоих бывших невест, мне плевать на однодневок, что оказывались в твоей постели. Мы ведь оба знаем, что здесь, — она ткнула указательным пальцем в его грудь, туда, где прямо сейчас бешено стучало сердце,  — здесь только я. Всегда была я.        — Рита..       — Ты можешь злиться на меня сколько угодно, — продолжила она, не давая ему опомниться, не позволяя спрятаться за стеной обиды. — Но признай уже, что не забыл меня, что тоже хочешь все вернуть, что любишь меня и только меня.       Вместо ответа, вместо слов, которые могли бы разрушить или, наоборот, спасти их, он жадно коснулся ее губ поцелуем. Страстно. Грубо. Это был не вопрос и не просьба, а скорее признание, вырвавшееся из самой глубины его души. Поцелуй, в котором смешались вся его боль, вся его страсть, вся его невысказанная любовь. Поцелуй, который говорил громче любых слов.       Без всяких сомнений она ответила ему с той же страстью. С той же силой, что и он. С тем же, почти животным чувством, с этой неконтролируемой жаждой быть с ним сейчас, в этот самый момент, когда весь мир вокруг перестал существовать. Чувствовать его каждой клеточкой тела, раствориться в его объятиях, забыть обо всем, кроме этого всепоглощающего огня.       Данилов, словно обезумевший, запустил руку в ее волосы, позволяя себе касаться ее так, будто она принадлежит ему полностью, без остатка. А Рита и не планировала сопротивляться. Ее тело, словно подчиняясь неведомой силе, откликнулось на его прикосновения, на его страсть. Он подхватил ее за бедра, легко, словно она была невесомой, и усадил на стол. Опустевший стакан, забытый в вихре эмоций, с грохотом рухнул на пол, разбиваясь на тысячи сверкающих осколков. Они разлетелись по комнате, отражая в себе пламя их страсти, символизируя хрупкость момента и необратимость произошедшего.       — Власова, я тебя ненавижу. — прохрипел Степа, прерывая поцелуй и опускаясь ниже к ее шее, ключицам, обжигая ее кожу своим дыханием.        — И я тебя люблю, — томно вздохнула она, не в силах больше совладать с разумом. томно вздохнула она, не в силах больше совладать с разумом. Ее голос был едва слышен, утопая в шуме их сердец, бьющихся в унисон. В ее глазах отражалась вся глубина ее чувств, вся ее беззащитность перед этой всепоглощающей страстью. Любовь, смешанная с обреченностью, окутывала ее, делая ее пленницей этого момента, этой ночи.

***

      Переводя сбившееся дыхание и поправляя растрепавшиеся волосы, Рита без стеснения подняла его футболку с пола и натянула ее на обнаженное тело. Медленно она подошла к нему сзади и оплела оголенный торс руками. Она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый, такой родной запах.        — Признай, что хотел заставить меня ревновать, — прошептала Рита.        — Хотел. — наконец признался Данилов. — И у меня получилось.       — Дурак… — выдохнула Рита, и в этом слове было столько нежности, столько боли, столько всего, что невозможно было выразить словами.       — Рит, что с нами не так? — его голос дрогнул, словно он наконец осмелился заглянуть в бездну, которая разверзлась между ними, — Это ведь не нормально…       — О чем ты? — Власова заметно напряглась. До этого ей показалось, что они все выяснили, все решили.       — Сколько мы уже мучаем друг друга? Сходимся, расходимся… Может, пора прекратить это?       — Мы ведь пытались. И ты сам знаешь, чем это закончилось, — усмехнулась Рита, сильнее прижимаясь к нему.        — Мы с тобой уничтожаем и себя, и друг друга.        — Степа, — прошептала она его имя, как будто умоляла его замолчать. Как будто его слова были слишком реальны, слишком правдивы, и она боялась, что если он продолжит, то разрушит последние остатки их хрупкого мира. — Я не могу без тебя… И с тобой не могу.       — Я так тебя люблю… и ненавижу себя за это.       Эти слова, вырвавшиеся из глубины их душ, были самой честной и самой страшной правдой. Они были обречены на вечное притяжение и вечное отталкивание, на бесконечный цикл боли и страсти, который, казалось, никогда не закончится. И в этой бездне между ними, они продолжали тонуть, не в силах найти спасение ни друг в друге, ни в ком-то другом, ни в одиночестве.       И в этот момент, в этой тишине, нарушаемой лишь их учащенным дыханием, они оба поняли. Поняли, что их «ненормальность» стала их единственной, извращенной нормой. Что в этом вечном круговороте боли и страсти, в этом танце на грани, они находили нечто такое, чего не могли найти нигде больше. Что их история, сотканная из ссор и примирений, из отчаяния и надежды, была их единственным спасением.