a quiet place next to you

три дня до рождества, город кипел подготовкой. Уже начались новогодние каникулы. вокруг запах глинтвейна, повсюду гирлянды, в магазинах продаются игрушки на елку, и все готовили друг другу подарки. – Джонатан.. – м? Нэнси и Джонатан спали в комнате нэнси, как всегда. Но нэнси очень беспокоило то, что она говорила майку. – помнишь, тот день, когда ты сказал что майк рассказал о нас уиллу? – аа, да ничего страшного, я говорил уиллу до этого.. – нет джонатан. Я не о этом.. тогда я сказала майку, что прочитала его личный дневник.. он даже слова мне не сказал с того момента. Джонатан был шокирован таким большим количеством информации спросонья. – ты читала его личный дневник? – нет конечно! просто хотела его проучить, но не ожидала, что все так обернется.. Джо приподнялся и взял ее за руку. – скажи ему о этом. извинись. я почти уверен, что он тебя простит, если ты скажешь правду. – да.. ты прав! – все будет хорошо. скорее всего, он драматизирует. нэнси согласилась с ним, и легла в кровать, досыпая. но ее никак не покидала мысль о том дневнике.

Комната Майка

Майк старался концентрироваться. Правда, старался. Он сидел на кровати, уткнувшись взглядом в тарелку с мамиными блинчиками, но аппетита не было. Запах был знакомый, домашний — такие же блинчики любит Уилл. От этой мысли в груди что-то неприятно сжалось, и Майк резко отвёл взгляд, будто сам себя поймал за чем-то запрещённым. Комната была в привычном беспорядке. На полу валялись кубики от «Подземелий и драконов», возле стола — раскрытый рюкзак со смятыми тетрадями. На стене висел старый постер, немного перекосившийся, а рядом — рисунки. Некоторые были уилла. Он никогда их не снимал. На столе лежали карандаши. Желтый — сверху. Любимый цвет Уилла. Майк взял его, покрутил между пальцами и положил обратно, так и не начав рисовать. — Надо посмотреть, что там в следующей партии… — пробормотал он себе под нос, открывая коробку с вещами, которые давно не разбирал. И замер. Пальцы наткнулись на сложенный, почти разваливающийся лист. Старый. Потёртый. С заломами, которые не исчезли, сколько бы раз он ни пытался их расправить. Чёрт. Это был тот самый лист. Тот, который он писал Уиллу, когда тот пропал. Сердце неприятно ёкнуло. Майк медленно развернул бумагу, будто боялся, что слова могут внезапно исчезнуть, и начал читать. Уилл, Я не знаю, зачем вообще пишу это… С каждой строчкой в горле становилось всё суше. Он знал текст почти наизусть, но всё равно читал, будто видел впервые. Слова били точно туда, куда он старался не смотреть. Он помнил, как писал это ночью, с дрожащими руками, как стирал и переписывал строки, боясь быть слишком честным — и в то же время боясь соврать. Когда он дошёл до конца, лист слегка задрожал в его руках. — Почему… — тихо выдохнул Майк. Почему всегда всё сводится к нему? Почему даже сейчас, когда Уилл рядом, когда всё вроде бы нормально, эти мысли никуда не делись? Он резко смял лист, потом остановился. Разгладил. Конечно, он не сможет его выбросить. Майк Уиллер не может позволить себе написать искренний лист лучшему другу. И уж точно не может позволить себе отдать его. Злость накрыла его резко — на себя, на свои мысли, на собственную слабость. Он встал, прошёлся по комнате, пнул валяющийся кубик, но легче не стало. Он не понимал, почему для него так сложно сказать вслух то, что он так легко написал на бумаге. Майк сел обратно на кровать, спрятал лист глубже, под старые тетради. Он смотрел на жёлтый карандаш на столе и понимал: он никогда не сможет отдать этот лист Уиллу. И никогда не сможет сказать ему, что чувствует. По крайней мере — не сейчас.