Похищение

      Он медленно приходил в себя в неизвестном месте... Мозг будто превратился в кашу, растёкшуюся по черепной тарелке. В нём всплывали смутные образы, будто детали сна: что-то... огромное, круглое, не поддающееся осмыслению — висит над его домом, закрывая полнеба... Он оказался там; кажется, он думал, что должен увидеть кого-то; но в глаза ударил яркий свет, а затем на него вдруг надели кислородную маску... Это всё, что ему удалось удержать из утекающих, как вода сквозь пальцы воспоминаний. Теперь он лежал животом на чём-то твёрдом и гладком — похоже, столе; с трудом приоткрытые глаза видели его край над непонятного цвета полом комнаты. Он был без одежды. Тело было тяжёлым, таким тяжёлым, что, хоть он и не был привязан, то не мог поднять даже палец, не то, что встать; и в то же время он ощущал необычайное расслабление, будто весь он был массой теста, которую перед запеканием оставили отдыхать... Будто в нём не осталось ничего твёрдого, ни одной кости или мышцы. Даже анальное отверстие было непривычно расслаблено, настолько, что в нём свободно гулял воздух.        Лежать так было хорошо... Он боролся с тем, чтобы не поддаваться неге, пытаясь вернуть рассудок — когда послышался тихий шум разъезжающихся дверей, и в комнату вошли; звук шагов был едва различимым, но он всем телом почувствовал движение воздуха, когда чужак прошёл рядом. Он закрыл глаза: должно быть, лучше притвориться спящим, чем рисковать рассматривать неизвестного. В этой комнате, казалось, было бы слышно даже чужое дыхание — но он слышал только своё, чересчур громкое для этого места; будто он заяц, который прячется от хищника в открытом поле: его белую шерсть не отличить от снега, но дыхание выдаёт его с головой... Если он всё ещё жив, то лишь потому, что хищник хочет помучить свою добычу ожиданием неминуемого.       Впрочем, если вошедший и был хищником, то зайцы его не интересовали. Кажется, он занимался своими делами в другой части комнаты. Окутанный туманом мозг отказывался соединять хоть один звук с действием. Какие же у них на него планы?.. Но едва вспыхнувшие тревожные мысли тут же угасли, и он вновь погрузился в сумрачное оцепенение.       Незнакомец снова прошёл мимо и исчез у него за спиной. Ожидая услышать закрывающуюся дверь, он уже был готов приоткрыть глаза и продолжить ловить вялые сумбурные мысли. Вместо этого стол покачнулся; по коже спины пробежал ветерок; а в доверчиво открытое отверстие вдруг упёрлось что-то, явно задумавшее туда вторгнуться... Он зашевелился, пытаясь заставить тело хотя бы сдвинуться с места; но на плечо легла прохладная рука, и этого было достаточно, чтобы подавить сопротивление. Рука не сжимала, не придавливала его к столу; она лишь спокойно констатировала: что бы то ни было, этого не избежать.       Штука входила на удивление легко, без боли, и только непривычная температура заставляла его чуть ёжиться. Инородный предмет глубоко погружался внутрь тела, лишь слегка раздвигая проход, без всякого дискомфорта; затем незаметно выходил из него, прежде чем так же беспрепятственно войти вновь. Две руки аккуратно придерживали поясницу, пока штука двигалась в размеренном, будто привычном темпе. В тишине раздавались только мягкие звуки соприкосновения тел.       Он полностью успокоился, отдавшись на милость неизвестного существа и позволив ему взять в руки своё расслабленное, размягчённое тело. Хождение внутри странного предмета вызывало лишь лёгкое любопытство. Ничего в нём не противилось, будто приняв необходимость проникновения. Всё шло хорошо. Внутрь, наружу... Процедура длилась, кажется, долго; в отрешённом сознании давно остались только мерные покачивания. Внутрь, наружу, внутрь... Чувство заполненности сменялось облегчением, освобождением... Но в голову настойчиво пробивалось новое ощущение. Тело явно посылало сигналы, реагировало по-другому, но как — это он понял не сразу... Наконец, стало ясно, что в области входа началось покалывание, зуд, как бывает, когда хочется сходить по-большому; и этот зуд нарастал, переходя куда-то вглубь тела. Он задышал глубже, широко раздувая ноздри. Нижняя часть потяжелела, напряглась; все чувства сосредоточились в области таза, где будто бы сузившийся проход жадно ловил каждый момент соприкосновения с входящим туда объектом. Член ощутимо пульсировал под его животом. Один толчок заставил резко выдохнуть: --ха!.. Движения стали осторожнее, медленнее: тот, кто их совершал, наверное, подумал, что ему больно... Зажатый между столом и животом член стоял колом, но ослабевшие руки не слушались, не хотели до него дотянуться. Штуку вводили мягко, не так глубоко, и его то и дело бросало в жар — вот-вот кончит! — но приходилось только стискивать зубы. Будто сами собой, бёдра вздрогнули, чуть приподнявшись над столом, чтобы помочь; разгорячённый член прошёлся по гладкой поверхности — раз, второй... Его беспомощные рывки, похоже, были приняты за сопротивление; штуку быстро вытащили, а к лицу снова прижали маску. Задержав дыхание, он отворачивался, отказываясь терять сознание; он отчаянно толкался в стол тазом, пока тело наканец не сдалось: содрогнувшись, он почувствовал, как из члена вырвалась струя... От облегчения он начал судорожно вдыхать — и, обмякнув, тут же провалился в сон.       Он очнулся в поле у себя перед домом, глубокой ночью и в своей одежде. Вскочив с земли, он запрокинул голову и бешено заозирался — но небо было пустым, на нём лишь привычно мерцали звёзды. Он ощупал себя: тело снова было его, целое и невредимое, без всяких шрамов или следов инъекций; и он совсем не чувствовал себя так, будто ему только что запихивали что-то в зад. Похоже, он напился до зелёных инопланетных чертей. Ну и бред! Мечтая забыть отвратительный сон, он сдёрнул с себя штаны и долго наслаждался возможностью снова управлять руками...       Под утро его схватила ужасная диарея. Что именно выходило из него пару часов, он посмотреть не решился.