Не подлежит разглашению

Никакой слуга не может служить двум господам, ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне. (Матф. 6:24)

Боль просто невыносима, тело будто пробивают волны из тысячи игл, огонь течёт по венам, концентрируясь в животе, выбивая все мысли из головы разом, будто обухом. Мысли из головы — и воздух из лёгких, ведь Виктор почти моментально срывается на крик, пугая всех вокруг. Кто-то просто вздрагивает, подскакивая со своего рабочего места, кто-то отшатывается, как от заразы, а пару человек обеспокоенно подходят, выставив руки вперёд — словно пытаются успокоить опасного зверя. Но он не был зверем! Это было единственной мыслью, проскочившей в воспалённом мозгу, которому попросту не хватало кислорода, ведь мужчина не успевал и вдохнуть. От боли Виктор кривится. Сгибаясь пополам и обнимая живот руками, с силой прикладывается лбом о стол. Он не был настолько верующим, но боги, как же больно! Живот словно пробило железным штырём, вот так, насквозь, проходя вглубь. Боль не распространяется по всему телу, а концентрируется в желудке, будто пару секунд назад живот вспороли и вытянули всё содержимое так, на живую. Перед глазами всё плывёт, и Виктор не может точно сказать, от ужасной боли ли, невозможности нормально вдохнуть или просто от накативших слёз. Он и не заметил, как начал рыдать, точно так же, как перестал замечать все звуки вокруг. Люди будто замерли, играли в немом чёрно-белом кино — настолько плохого качества, что Петров едва ли мог всмотреться в выражения их лиц. Молчаливые силуэты начали приближаться. Кто-то набрался наконец смелости, подошёл, схватив мужчину за плечи, разворачивая к себе лицом, и с силой тряхнул, надеясь привести Виктора в чувство. Но тот лишь вновь вымученно вскрикнул и, потеряв последнюю опору в виде рабочего стола, согнулся так, что лёг на собственные ноги. Всё вокруг медленно темнело по краям, словно на старых фотографиях, испорченных временем и безбожно недобросовестным хранением. Не прошло и пары минут, прежде чем всё вокруг совсем исчезло, растворило наконец невыносимую боль — лишь пару секунд та ещё напоминает о себе резью где-то на самой периферии сознания, а после и сознание уходит, и долгожданное облегчение наполняет тело свинцом. Мужчина закрывает глаза и понимает, что больше не может их открыть, а подошедшие чудом успевают его подхватить, прежде чем тот встретится лицом с полом. Блаженная пустота вокруг затягивает, пожирая. Она должна, наверное, приносить вместе с собой ещё что-нибудь: боль, страх, кошмары, но пространство вокруг остаётся точно таким же пустым. Кажется, будто стоит только подать голос — и эта пустота ответит тебе твоим же тембром, вторя словам и отзываясь эхом из глубины. Но голос не идёт, замирая где-то в груди, раздирая глотку острыми шипами невысказанных слов. Кто-то в этой тьме словно хочет услышать заветные слова, которые вырезаны у Виктора на подкорках памяти, ползают под самой кожей. Он словно точно знает, что должен сказать тому, кто ждёт его слов там, внутри, но не может сделать этого, не в силах. Он нутром чувствует чужой укоризненный взгляд, оскал и знает, что будет наказан за своё молчание. Беспомощность захлёстывает его с головой, топит, прежде чем Петров наконец приходит в себя. Мир встречает вновь своё дитя ярким светом белых ламп, чьими-то разговорами на фоне. Виктор никогда не славился бесконечной эмпатией, но даже такому глупцу ничего не стоит понять, что голоса вокруг выражают крайнюю степень тревоги. Такой тревоги, которая возникает лишь в отношении по-настоящему дорогих людей.

***

Бесконечный калейдоскоп неизвестных, но «глубоко обеспокоенных его самочувствием» лиц не может никак иссякнуть до самого вечера. Каждый считает своим долгом выразить свои соболезнования, словно он, Виктор, вот-вот покинет этот бренный мир, не оставив после себя совершенное ничто. А что ему было вообще оставлять? То единственное, что он успел создать, втоптали в грязь с завидной яростью. За созданный алгоритм, превышающий по эффективности все предыдущие почти на шестьдесят процентов, ему дали лишь грамоту, словно какому-то студенту! С того самого момента клеймо «ничто» выжжено на его лбу. Раз не было достаточно того, что он уже сделал, чтобы его признали, чего вообще будет достаточно для того, чтобы мир не проглотил его живьём, как тех многих, находящихся на самой окраине жизни? Разве он, каждый раз превозмогая боль и все трудности, был достоин лишь прогнить до самой души, скатиться в яму сожалений и топить себя в алкоголе до смерти? Отец и мать явно хотели не этого. Сейчас, может, он и не умирал, но совершенно точно знал, что умрёт. Это знание преследовало его, как злой рок — кажется, с самого детства. Даже будучи сопливым юнцом, прячущимся под юбкой матушки от гнева строгого отца, он знал, что будет до самой смерти бороться за то, что ему полагается по праву. И только покинув этот мир, он наконец получит своё признание — и ради этого он продолжал жить. Родители посетили его одними из первых — и на этом желанные быть увиденными лица заканчивались. Они же, полные горя за своего единственного сына, запустили этот нескончаемый поток ближайших родственников, которых Виктор никогда в жизни не видел, и ближайших друзей, что изображали сочувствие, а уходя, улыбались. Сейчас видеть каждого из них было невыносимо до скрипа зубов, но мужчина терпел, чтобы не замарать репутацию семьи. Необъяснимая жалость к самому себе, возведённая в квадрат, душила с самого пробуждения в этой чёртовой палате, а под воздействием тошнотворной безликой массы трансформировалась в ненависть: к себе, до липкого ощущения чего-то тёмного под сердцем, ко всем окружающим и самой судьбе, что подкинула неожиданную болезнь именно сейчас, когда он наконец начал добиваться чего-то и создавать поистине великие вещи. Нервно царапая короткими ногтями собственные костяшки пальцев, Виктор безразлично уставился на белую дверь в палату, за которой буквально только что скрылся очередной тошнотворный гость. Благо хоть оставил после себя сетку ярких мандаринов, которые настолько выбивались из общего серого интерьера, что если смотреть на них слишком долго, перед глазами начинали плясать цветастые пятнышки, словно выбитые на сетчатке. Заедая и явно цепляясь за что-то на полу (может, просто комья пыли — пол совсем не выглядел убранным), дверь вновь открылась. В проёме первым делом появилась курчавая голова, а затем и весь остальной немец. Петров с трудом фокусирует взгляд на вошедшем и, встрепенувшись, заметно оживляется. Приподнявшись на локтях, он даже выдавливает из себя измученную улыбку, приветствуя друга. При виде него где-то в глубине сознания просыпается давно забытая совесть, медленно пожирающая изнутри. «Благодаря ему ты стал работать в театре. И этим ты смог отплатить? Заболел?» — Добрый вечер. Виктор, ты как? — раздаётся картавый мужской голос, пока тот прикрывает за собой дверь и неспешно движется к койке. И совсем не боится заразиться, чем бы там Петров на самом деле ни болел. Штока вообще, судя по выражению лица, едва ли волнует что-то, кроме недосыпа. — Не поверишь, но ты не первый, кто об этом меня спрашивает. Средней паршивости, — отзывается Виктор и измученно вздыхает, откидываясь обратно на подушку и прикрывая глаза. Этот чёртов конкретный вопрос успел его конкретно доканать, точно так же, как его доканал и голос нерадивого немца, то, как он проглатывал некоторые буквы и неправильно выговаривал слова. До сих пор, спустя столько времени… Виктор приоткрывает глаза и, ловя недоумевающий взгляд друга, решается всё же пояснить, делая иногда паузы, чтобы подобрать слова или склеить их в предложение. — В смысле… Ни хорошо, ни плохо. Жив — однозначно хорошо. Готов был себе рёбра раскрыть, лишь бы сделать вздох и прекратить боль — не есть пример идеального начала рабочего дня. Врачи… Они до сих пор не могут даже примерно определить причину, почему вообще мне стало так плохо с утра. «Не было никаких предпосылок» и всё такое. Петров уклончиво пожал плечами, отводя взгляд в сторону. Именно после этих слов гости обычно преисполнялись в сочувствии и, очевидно, дорисовывали ему самые неутешительные диагнозы, от чего становилось невыносимо тошно. Какого чёрта его вообще хоронят раньше времени? Но Штокхаузен лишь многозначительно сверлил его взглядом, пытаясь выцепить чужие глаза и поймать зрительный контакт. После всех этих часов и людей реакция была освежающе новой. Настолько внушающей надёжу — пусть и призрачную, — что мужчина смог выдержать даже минут десять какого-никакого диалога, прежде чем Михаэль покинул его, ссылаясь на неотложную работу.

***

— Витенька, солнце, всё будет хорошо, — воркует матушка, методично гладя Петрова по голове, скорее в попытках успокоить себя, чем больного. Сидя на краю койки и запуская пальцы в волосы цвета спелой ржи (такие же, как и у отца, к слову), она задумчиво смотрит на золотистые переливы между тонких пальцев и будто совсем не хочет встречаться с родными глазами. Почти три недели стационара её, кажется, утомили намного сильнее, чем она хочет показать. Она хочет быть опорой для ребёнка в трудную минуту, Виктор не дурак, прекрасно понимает. Программист прикрывает глаза, нежась от чужих прикосновений и будто наполняясь медленно тёплой энергией, разливающейся по телу от нежного касания. Именно это, кажется, ему и нужно, но он всё же заставляет себя открыть глаза, перенося взгляд дальше. На небольшом столике у койки лежат какие-то фрукты и коробка дорогих конфет, и Виктор с грустью осознаёт, что придётся отдать дары кому-нибудь другому. Не хотелось ему поднимать эту тему, но в последнее время он почти ничего не ел. Даже просто смотреть на еду было настолько невыносимо, что всё доходило до тошноты. Зажмурившись на мгновение ещё сильней, мужчина всё же снова их открывает. Отец стоит чуть в стороне, с таким же суровым выражением лица, как и всегда. Иногда кажется, будто на плечах мужчины в моменте лежат все проблемы мира. Кто знает, может быть, это и было так. Сверля взглядом жену и сына, тот не произнёс ни слова с того момента, как дверь за военным закрылась. Его эмоции казалось совершенно невозможно прочитать по его выражению лица, но он вдруг всё же подал голос, словно больше не мог сдерживать убивающие его мысли. — Они что, до сих пор не поставили тебе точный диагноз? Боли не прекращаются? — если сильно-сильно прислушиваться, можно было услышать в этом глубоком голосе беспокойство. Матушка, услышав вопрос, на секунду меняется в лице, но уже спустя секунду возвращает себе это блаженное выражение, будто и не здесь она вовсе, но застывает в напряжённом оцепенении, тоже ожидая ответа. Виктор кивает. Матушка отмирает, а отец качает головой. — Бесполезные… Нинель, твоя идея кажется мне теперь не такой уж плохой. Лишь бы вылечили… Женщина судорожно вдыхает, струна внутри неё словно обрывается в одно мгновение, открывая душу. Она берёт сына за руки, переплетая пальцы, и улыбается так бесконечно грустно, но изо всех сил стараясь выглядеть уверенной в себе и своих мыслях. — Милый, ты должен выписаться. Я узнала об одной экспериментальной клинике, тебе там обязательно помогут! Нужно только… — Нинель как-то слишком сильно сдавила чужие руки и оборвала незаконченную мысль, смотря с такой надеждой, что Виктор моментально почувствовал, что должен это сделать. Такое неоспоримое было это чувство, копошащееся где-то в больном мозгу, что это почти походило на магию. Вот так, сказали «надо» — он и делает. В конечном итоге, какая разница, где именно он будет умирать? Не самые здравые мысли, за которые его бы точно не погладили по голове, но ведь они были так верны. Если эту странную болезнь уже столько времени никак не могли поймать за хвост, едва ли она была чем-то на уровне обычной простуды. Петров никогда не славился тем, что любил искать в жизни и происходящем только хорошее, скорее старался быть реалистом; вот и сейчас оценивал происходящее вполне здраво. По его мнению уж точно. А вот до глупых мыслей всех окружающих ему сейчас не было никакого дела — ресурсов едва ли хватало на удержание собственных эмоций в узде, о копании в чужих головах и речи идти не могло. Мужчина, слегка запинаясь, погружённый в собственные мысли, топорно кивает, словно сломанная неваляшка, запоздало осознавая происходящее. Матушка почти моментально вскакивает с койки и начинает собирать редкие пожитки программиста, будто тот сам это сделать совсем не в состоянии, а отец вздыхает. И вот он уже стоит в приёмной, облокотившись на стойку и с завидным упорством пытаясь вчитаться в буквы, которые так и норовили уплыть в сторону или склеиться в один чёрный прямоугольник. Во рту скапливается густая слюна, а к горлу подступает что-то, что он с большим трудом сглатывает. Собственная слабость от такого простого действия, как прогулка, жутко нервирует, оседая между рёбер и обещая непременно прорасти в душе страшным. Психанув, Виктор в конечном итоге просто ставит размашистую подпись в нужном окошке и протягивает документы миловидной девушке, отмахиваясь от её вопросов. Прекрасно ведь знает, что ей до него никакого дела нет, а этот фарс — просто протокол. — Да-да, по собственному желанию выписываюсь, до свидания, — без особого интереса отвечает мужчина и, подхватив свою сумку с пола, направляется прочь из злосчастной больницы. Родители уже ждут его в машине, остаётся только найти её на парковке. Всё же поездка домой обещает обязательно улучшить его состояние, пусть это и будет лишь жалкое плацебо. Ведь дом — это дом, там всегда хорошо, будто от груди разливается медовое тепло, открывая во впадинах и котловинах памяти самые дорогие и родные воспоминания о жизни. Там просто не может стать хуже, хотя оставлять свою только-только обжитую квартиру немного жаль.

***

Итоги презентации платформы «Икар» так сильно обрадовали Дмитрия Сергеевича, что тот с самого марта находился в весьма и весьма приподнятом настроении, умудряясь даже игнорировать откровенную глупость некоторых сотрудников и редкие стычки со своим коллегой, Захаровым. Казалось, ничто не могло омрачить столь прекрасное расположение духа, даже то, что товарищ Брежнев опасно далеко продвинулся в своих экспериментах по контакту с нечистью. Впрочим, если этим слухам партии вообще можно было верить. Даже нанял демонолога, обычного шарлатана, ведь никакой нечисти, тем более демонов, на самом деле не существует. Это они, учёные, лучшие умы СССР, работники Предприятия, прекрасно понимали невозможность существования сущностей, но разве можно было объяснить это глупцам? Однако одно не мог понять даже сам Штокхаузен — как Сеченов умудряется игнорировать нелепые нападки своего друга? Харитон был весьма скверным в общении человеком, вечно себе на уме, всегда видел во всём только плохое, а во всех людях — исключительных таких сук. Но кто такой Михаэль, что может так открыто осуждать начальство? Следовало покорно держать язык за зубами или, в крайнем случае, подобные темы для диалога следовало оставлять для разговора с Петровым. Тот хотя бы разделяет его мнение. Кстати о нём. Пусть он и заболел, но даже в таком состоянии оставался на удивление полезным. Сам Петров, похоже, и понятия не имел о своей странной ценности для советского народа, точнее, для Дмитрия Сергеевича Сеченова. Виктор, судя по тому, что рассказывал на посиделках на кухне, часто завидовал всем учёным, что умудрились дорваться до власти и делиться ей совсем не планировали. Ничего удивительного в этом не было — совершенно обычное для людей поведение, его нельзя было так уж яростно осудить, да и Михаэлю эти взгляды были, правду сказать, близки. Он странно понимал театрала и даже как-то помог ему. Вот и сейчас планировал сделать это, пусть прямая просьба была не от самого мужчины, а от его матери. Каким чудом женщина умудрилась изловить на разговор немца, тот понимал слабо, но и задумываться не желал. — Дмитрий Сергеевич, — почтенно напоминает о себе подошедший Штокхаузен, останавливаясь напротив стола академика, и тот поднимает на него голову. Завладев вниманием учёного, Михаэль сцепляет руки за своей спиной и продолжает вещать: — Помните ли вы Виктора Петрова? Работник Предприятия 3826 и Театра имени Майи Плисецкой. Сеченов едва ли его помнит. Чтобы упомнить всех таких энтузиастов, нужно было иметь либо отличную память, либо слишком дурную голову и много свободного времени. Мужчина не имел ни того, ни другого, но всё же кивнул, делая вид, будто понял. Позже просто посмотрит документы на этого Петрова, если помощник скажет что-то стоящее. — Недавно он слёг с какой-то странной болезнью, а сейчас его мать, Нинель Александровна Петрова, настаивает на том, чтобы я помог пристроить его в больницу №13, — судя по тому, как заметно оживляется академик, можно без труда сказать, что информация оказалась для него весьма интересна. — Ту самую, которую под своим покровительством держит Леонид Ильич Брежнев. Думаю, отправка туда товарища Петрова может быть нам полезна. — Как считаешь, достоин ли Виктор Петров доверия?.. — интересуется Сеченов, явно чем-то озабоченный. Он берёт бумагу и быстро записывает свои мысли по поводу следующей ситуации на лист. Штокхаузен отвечает быстро, без раздумий. — Не могу сказать достоверно, но, думаю, следует подстраховаться. Эти слова решают всё моментально, и Дмитрий Сергеевич отпускает Штокхаузена. Упускать такую редкую возможность проверить дела своего врага попадается нечасто, так что академик просто не может ею не воспользоваться. Больница, о которой ничего толком неизвестно, засекреченный проект «Дружба» — обо всём этом можно было узнать благодаря какому-то тяжело больному рабочему и его сумасшедшей матери. Подарок судьбы, не иначе. Раз уж возможно было пробраться туда, просто организовав поездку благодаря связям, это того стоило. Конечно, Сеченов вполне мог приехать туда с проверкой, но это едва ли принесло бы какие-нибудь плоды: всё быстро бы подчистили, ещё до приезда комиссии. Раз уж гражданин Петров не вызывает достаточно доверия, лучшим вариантом в качестве разведчика будет тот человек, в ком просто невозможно было сомневаться. Люди из отряда Аргентум отлично подходили на эту роль, но большинство уже было раскидано по миру с разного рода заданиями, а возвращать их в Союз глупо и дорого. Поразмыслив немного, на ум академика приходит только один человек, что точно не сможет его предать и перечить, да ещё и находиться на расстоянии вытянутой руки — агент П-3. Сынок был буквально собран им, почти выращен, так что едва ли был способен пойти против воли Сеченова. Теперь решение точно было принято.

***

Виктор совсем перестал следить за временем: это было почти невозможно в череде абсолютно одинаковых дней отдыха в отчем доме. Единственное, чем ему и правда разрешили заниматься в этой квартире — чтение и минимальная помощь в повседневных делах. Такое себе разнообразие привело к тому, что все дни превратились в один грёбаный день сурка, хоть и по-родному приятный. Кстати о самочувствии. Боли почти не одолевали его, а если и приходили периодически, то не настолько убийственные, как в первый раз, да и проходили быстро. Говорить о приступах не было никакого желания и, будь они сильнее, он бы всё равно продолжал эту глупую игру в молчанку. Так ведь было удобно всем. Родители неосознанно делали тоже самое — пытались сохранит этот вид нормальности и полного спокойствия, словно дорогой и очень тонкий чайный сервиз. Только тронешь его — да что там, посмотришь не так, — и он непременно разобьётся, как разлетится на куски вся их привычно выстроенная жизнь. Никто в доме не желал тонуть в этой безысходности, но напряжение словно въелось в стены. Все чувствовали это, но предпочитали держать язык за зубами, словно эта тема была табуирована. Виктор только спустя время приметил одну появившуюся особенность — он постоянно что-то ел. Мелкое, что можно было беспрепятственно таскать с кухни по всему дому, вроде всё тех же несчастных мандаринов, конфет или орешков. Он и сам перестал замечать то, что постоянно что-то жуёт довольно быстро, а матушка, когда всё же присутствовала дома, постоянно что-то давала ему, будто бессознательно. Тошнота пропала, но аппетита так особенно и не появилось. Пока это никак не мешало и не делало больно, симптомом не считалось, так что программист быстро забыл о том, что заметил. Этот день, в сущности, не обещал быть каким-то особенным, скорее, в той же степени скучным, что и прежние. С момента выписки никто даже тему о той странной больничке не поднимал. Все в доме будто забыли, заперлись в своём мирке и старались и дальше поддерживать иллюзию жизни. Петров в этом случае был не слишком инициативным, это могло оказаться наказуемо. Мама сидела за столом напротив и что-то весело вещала, живая такая, довольная очередным рабочим днём. Когда искренне горишь тем, что делаешь, даже известность не может омрачить тебе жизнь. А может, ей и вовсе нравилось купаться в лучах этой славы, быть знаменитой и узнаваемой по всей стране. В чужую голову не залезешь, а даже если бы это было возможно, Виктор не рискнул бы лезть в голову матери, слишком это было страшно. То и дело переводя взгляд от кружки с чёрным чаем, на котором уже образовалась противная белёсая плёнка — мужчина всё не понимал, что пытается там разглядеть, но так и не сделал ни глотка. В разговор толком вслушиваться не было ни сил, ни желания. Только нервы себе лишний раз поднимать от этих весёлых историй про глупых работников сцены. Тяжёлый стук в дверь моментально выводит из транса, и театрал случайно клюёт головой, выдавая всю степень своей заинтересованности монологом с потрохами, но Нинель будто и не замечает этого, моментально подрывается из-за стола и направляется к входной двери. Мысленно проклиная на чём свет стоит того, кто додумался явиться к ним так поздно вечером, Петров нехотя плетётся следом. Как только мужчина появляется в коридоре, ему открывается очень смешная картина. Гость стоит в дверном проёме, недоумевающе рассматривая их дверную ручку в одной из своих рук. Видимо, как только дверь отперли, неизвестный решил открыть её сам, а из-за того, что матушка решила ровно тоже самое, всё и стало столь комичным. Не удержавшись, Петров все же издаёт пару сдержанных смешков, которые под тяжёлым взглядом гостя тут же старается спрятать за кашлем. — Майор Сергей Нечаев, по личному указанию академика Сеченова. Гражданин Виктор Петров тут проживает? — таким по-особенному монотонным голосом, который вырабатывается у всех служивых, отчитывается гость, имя которого стало известно буквально только что, и протягивает женщине напротив ручку двери и корочку. Виктор ловит на себе его почти злой взгляд и чувствует, будто должен оправдаться за что-то. Балерина забирает предмет из рук, а вот на документы лишь бросает беглый взгляд, кивая вместо ответа на поставленный вопрос. Она явно собирается что-то сказать, но военный продолжает, перебивая: — Я прибыл для того, чтобы забрать и сопроводить гражданина Петрова в тринадцатую клиническую больницу. — Да-да, конечно. Проходите-проходите, нечего в проёме стоять. Я так рада, что Дмитрий Сергеевич Сеченов решил нам помочь. Вот это и называется близость к народу! — Нинель заметно оживляется, отходя в сторону и пропуская гостя вглубь квартиры. Женщина будто хочет всего и сразу, совершенно не зная, куда себя деть. Она на секунду даёт волю своим эмоциям, хватает военного за руки и улыбается. И когда только успела от ручки избавиться?. Майор, кажется, явно не ожидал такого — видно, что тот едва ли успевает обдумать происходящее, пока Петрова отходит прочь, обходя сына. — Витенька, сейчас я соберу вещи, и… — Я сам! — слишком резко откликается мужчина, за пару шагов нагоняя родительницу и почти судорожно принимается комкать нужные вещи, словно тряпки, собирая их. В грудной клетке, у самого сердца, почему-то начинает разгораться такой неправильный гнев на собственную мать. Позже он с потрохами сожрёт себя за подобные мысли, но сейчас челюсть сжимается до скрипа зубов. Он что, маленький, что ему помощь нужна даже в столь простых вещах? В конце концов, ему двадцать восемь лет, уж собрать одежду в чёртову больницу он явно в состоянии! Несправдливое, но отого не менее противное чувство стыда застряло прямо поперёк горла, так и норовя вырваться наружу едкими замечаниями, но, глубоко вдохнув, театрал насилу заставил себя успокоиться. Ведь ещё больше опозорится, если решит затеять ссору с мамой при этом… Нечаеве. Пока мужик, уподобившись статуе, торчал в коридоре, не двигаясь ни на миллиметр и словно совсем не дыша, Виктор то и дело мельтешил из комнаты в комнату, каждый раз появляясь с совершенно разными предметами в руках. Правды ради, сумку из прошлой больницы он разобрал совсем недавно и нехотя, так что прекрасно знал, где и что оставил. Пока руки были чем-то заняты, с трудом, но удавалось отгонять от себя тревожные мысли, словно вирус пожирающие мозг. Сейчас совершенно не было времени думать о том, что он едет чёрт знает куда (и чёрт знает с кем!) на очень неопределённый срок в клинику типа «ГУЛАГ». И это, пожалуй, была вся информация, которой удалось завладеть. Возможно был смысл поспрашивать у этой няньки военной выправки чуть больше подробностей, но знает ли он больше Виктора? Программист не знает, сколько в сумме потратил времени на сбор — у него и цели такой не стояло, время отсчитывать, — но всё же он отмечает, что майор не сдвинулся ни на миллиметр. Терпение его оказалось, похоже, воистину железным, вот же псина натренированная. Виктор понятия не имеет, почему вообще так злится на того, кого и видит впервые. К этому вело множество окружающих факторов: болезнь, скверное самочувствие, страх перед неизвестностью и, в конце концов, вся эта глупая ситуация. Петров вспыхнул, словно спичка, этой необъяснимой злобой, заранее для себя решив, что человек перед ним никакого уважения не заслуживает, хотя они не обменялись буквально ни словом, разве что взглядами. Совесть подыгрывать совсем не желала и уже начала червяком прогрызать его изнутри чувством вины за собственные эмоции, словно он был обязан контролировать даже их. Как же всё бесит! Покинули квартиру и до машины дошли в тишине. Разве что мама на прощание расцеловала сына и всё причитала о том, что всё обязательно будет хорошо, его вылечат. Даже успевает всучить пакетик с конфетами зачем-то, от которых Петров и отказаться не успевает. Чёрная «Волга» казалась совершенно обычной, даже слишком, для человека, находящегося на коротком поводке у самого академика Сеченова, разве что задние окна были затонированы настолько, что представляли из себя совершенно чёрную поверхность. Закинув сумки, Виктор сел следом, а военный оказался за рулём. — Ты не шибко на больного похож, — тишина не продлилась долго, мужчина за рулём подал голос практически сразу, как только машина двинулась с места. Он пытается рассмотреть своего подопечного через стекло заднего вида и Виктор ловит взгляд этих голубых глаз. Не проходит и пары секунд, прежде чем контакт обрывается, а Нечаев начинает всё же следить за дорогой. — А ты — на умного, — язвит Петров, моментально возвращая взгляд к своему окну. Толку, конечно? Всё равно не видно ничерта. Он, обычно душа любой компании, теперь даже не пытается быть дружелюбным — и тем самым, сам того не зная, ломает все ожидания майора напрочь и лишний раз заставляет его удостовериться, что немец либо нагло врёт, либо просто вкус на людей у него говно. «Поездка обещает быть непростой», — безотчётно думает майор, держа руль одной рукой. Наверняка она и стала бы таковой, если бы Виктор не отключился меньше чем на половине пути, видимо, всё же быстро устающий от своей болезни. Ничего другого не оставалось, кроме как выкрутить радио и, приоткрыв окно, подставлять лицо прохладному весеннему ветру. Пассажир, на удивление, от включённой музыки и бровью не повёл, явно наслаждаясь поглотившим его царством Морфея. Добраться наконец до заданного места получилось лишь рано утром, и Сергей был искренне благодарен жизни за то, что она избавила его от тупых комментариев нелюдимого пассажира по поводу его способностью пользоваться картой и прочих приятностей, которые, как он был уверен, его драгоценный пассажир организовал бы ему на раз-два, находись он в сознании. Припарковав машину почти напротив величественного серого здания, похожего одновременно и на музей, и на психиатрическую больницу, майор с силой хлопает дверью, выбираясь из машины, явно веселясь от того, как глупо подскакивает и пробуждается ото сна мужчина на заднем сиденьи. Весь такой заспанный, помятый и пушистый, он выглядел откровенно смешно. С трудом спрятав предательскую улыбку, майор распахивает противоположную дверь и тянется к сумкам. — Вставай, приехали, — поясняет Нечаев нарочито грубо, смотря на глупо моргающего Виктора, с трудом удерживает себя от вольного обращения и наблюдает, как тот за считанные секунды натягивает на себя вид гордого самодостаточного человека. Нет, действительно смешно. — Я, блять, сам, — моментально показывает свой скверный характер Петров, резво вырывая из чужих рук свои сумки и почти выпадает из машины. Повесив одну из них на плече, а ручки второй так и сжимая в кулаке с такой силой, что на ладони остаются следы коротких ногтей, театрал уверенно идёт ко входу в эту чёртову клинику, искренне радуясь только тому, что теперь их пути с высокопоставленным таксистом скоро разойдутся. Гнев кипит где-то в грудной клетке, распаляя всего его, а противный голос где-то на самой подкорке сознания глубоко в голове шепчет мерзкие идеи, эхом отражающиеся от черепной коробки. Весь пыл моментально остужают двое мужчин с ружьями, стоящими на страже и моментально перекрывающие путь. Виктор и пикнуть не успевает, как спиной чувствует рослую фигуру майора, который вновь пользуется преимуществами своей глупой официальной картонки. Мужчины без слов расступаются и Петров, фыркая, старается как ни в чём не бывало подойти наконец к двери, дёргая ручку на себя. Где-то глубоко внутри копошится нечто склизкое, скручиваясь противным комом неприятного предчувствия в животе. Но… Какая разница, где умирать? Глупости.