Триада

Есть особое, почти порочное удовольствие в том, чтобы жрать за рулем французский хот-дог, купленный на заправке. Это момент интимной близости с химической промышленностью, который я ни на что не променяю. ​Я сидел в машине, гипнотизируя красный глаз светофора, и, черт возьми, мне было хорошо. В левой руке я держал этот дымящийся сверток, как скипетр власти. Булка была идеально хрустящей снаружи и предательски мягкой внутри, а сосиска... О, эта сосиска, утопающая в двойной порции острого соуса, была лучшим, что случилось со мной за этот бесконечный, пропитанный питерской сыростью день. Я откусил кусок, зажмурившись от удовольствия. Острый соус обжег небо, и по телу разлилось то самое простое, животное тепло, которое не заменят никакие ритуалы. ​В этом было что-то настоящее. Я, Влад Череватый, человек, который видит мертвых и знает, о чем молчат ваши соседи, сейчас был просто голодным мужиком, который кайфовал от вредной еды. И плевать, что соус норовил капнуть на руль. Светофор лениво моргнул и переключился на зеленый. Я, дожевывая кусок и предвкушая следующий, плавно нажал на газ, одной рукой придерживая руль. ​И тут реальность решила напомнить, что она — та еще сука. ​Слева, игнорируя все законы физики и здравого смысла, вылетел тонированный седан. Он подрезал меня так резко, что мне пришлось ударить по тормозам. Машина клюнула носом, ремень впился в грудь, а мой драгоценный хот-дог едва не совершил фатальный полет в лобовое стекло. Я чудом, каким-то невероятным рефлексом, удержал его, сжав пальцы так, что булка жалобно хрустнула. ​— Ты что творишь, смертник?! — рявкнул я в закрытое окно. ​Внутри мгновенно вскипела тьма. Толик зашевелился за левым плечом, жадно потянув носом воздух. Я почувствовал, как зрачки расширяются, а пространство вокруг машины становится плотным, вязким. Тот урод на седане, даже не сбавив скорости, умчался вперед, вильнув красными габаритами на прощание. — Чтоб у тебя колеса отвалились, урод, — прошипел я, глядя ему вслед. — И чтоб каждая пробка в этом городе была твоей. Личной. Я выдохнул, загоняя беса обратно. Не хватало еще тратить силы на дорожную пыль. Я посмотрел на хот-дог. Он выжил. Это было главное. — Живем, — буркнул я сам себе и, откусив сразу половину, вдавил педаль газа. Ехать оставалось всего ничего, минуты две плюс минус. Я доедал свой ужин уже в движении, наслаждаясь каждым мгновением. Последний кусочек булки исчез во рту ровно в тот момент, когда я свернул во двор многоэтажки, где жила Лиза. Здесь было тесно, как в гробу эконом-класса. Машины жались друг к другу бамперами, оставляя узкие проходы для пешеходов. Я с трудом нашел место у какого-то забора, виртуозно вписавшись между огромным джипом и мусорным баком. Символично. Заглушил мотор. В салоне повисла тишина. В руке осталась только скомканная, жирная упаковка. Я повертел её в пальцах. От нее пахло сытостью и горчицей. Выходить из теплой машины, чтобы дойти до урны, казалось подвигом, на который я сейчас не был способен. Завтра утром я буду примерным гражданином. А сегодня — простите. Я закинул бумажку в недра бардачка, прямо поверх каких-то старых квитанций и солнечных очков. Она легла там как родная, дополнив мой личный хаос. Захлопнул крышку. С глаз долой — из сердца вон. ​Правой рукой я нащупал в подстаканнике стакан с кофе. Он был еще теплым. Идеальное завершение трапезы. Я достал телефон, нашел контакт «Лиза Петрова» и нажал вызов. Пошли гудки. Я поднес стакан к губам, медленно, смакуя момент. Сделал первый глоток — горький, терпкий, смывающий остатки острого соуса. Кофе провалился внутрь, согревая. — Алло! — раздался бодрый голос Лизы ровно в ту секунду, когда я глотал. Я чуть не поперхнулся, но сдержался, чувствуя, как кофе обжигает горло. — Выходи, — хрипловато сказал я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я внизу. И если ты заставишь меня ждать, я начну проклинать местных голубей. — Влад, угомони своего Толика, — в голосе Лизы звучал тот самый снисходительный сарказм, с каким санитары обращаются к буйным пациентам в день открытых дверей. — Не надо пугать местную фауну. Птицы тут ни при чем, они просто живут свою скучную жизнь, как и мы. Я хмыкнул, делая еще один глоток кофе. Картонный стаканчик уже размок в месте склейки, и капля теплой жижи потекла по пальцу, но я даже не дернулся. — Моя фауна, Лизавета, хочет зрелищ. Или хотя бы пунктуальности. Ты там что, пентаграмму чертишь, чтобы выйти из квартиры? — Хуже, — вздохнула она, и я услышал шуршание, словно она перерывала шкатулку с драгоценностями. — Я не могу найти серьги. Те, с черным агатом. Я точно помню, что клала их на тумбочку, но, видимо, домовой решил, что ему они нужнее. ​— Скажи ему, что если он их не вернет, я поднимусь и устрою ему персональный экзорцизм с применением пылесоса, — я усмехнулся, глядя на то, как капли дождя стекают по боковому стеклу, искажая отражение фонарей. — Давай, Лиза. Я жду тебя в машине возле мусорных баков. Очень символично, не находишь? Идеальная локация для начала нашего светского раута. ​— Ой, всё, Череватый. Дай мне три минуты. ​— Две, — отрезал я и нажал отбой, не дожидаясь её возражений. ​Телефон я от уха убрал, но экран блокировать не стал. Он продолжал светиться в полумраке салона холодным, искусственным светом. Я сделал еще один глоток — большой, жадный, допивая кофе почти до дна. Горечь окончательно перебила вкус хот-дога, оставив на языке вяжущее ощущение. ​В этот момент телефон в руке коротко вибрировал, и на экране всплыла иконка — маленький огненный лепесток. ​Tinder: У вас новая пара! ​Я уставился на уведомление с какой-то странной смесью раздражения и иронии. ​Ну конечно, — подумал я. — Именно сейчас. ​Я приехал в Питер всего три дня назад. Две недели. Ровно столько я выделил себе на этот побег. Это был мой личный подарок самому себе, своеобразная награда за тот ад, который я прошел на кастинге в двадцать второй сезон «Битвы». Я вывернул себя наизнанку там, перед камерами, показал им то, от чего у обычных людей стынет кровь, и получил свое место. Но цена была высока — я чувствовал себя выжатым, как лимон в дешевом баре. Мне нужна была смена декораций. И Питер подходил для этого идеально. Я люблю осень, а осень в этом городе — это не просто время года, это состояние души. Здесь красиво умирает природа, здесь гранит набережных хранит холод столетий, а небо давит на плечи свинцовой тяжестью, которая мне почему-то приятна. Здесь легко дышать тем, у кого внутри тьма. Я ехал сюда, чтобы подзарядить батарейки, напитаться этой мрачной эстетикой, погулять по кладбищам, где лежат поэты и императоры, и просто побыть наедине с собой. ​Но человеческая природа — штука слабая. Никто не отменял банального одиночества. ​В первый же вечер, поддавшись какому-то нелепому порыву воодушевления — возможно, виной тому было слишком хорошее вино или вид на Исаакиевский собор из окна съемной квартиры, — я скачал это чертово приложение. Активировал аккаунт, выставил геолокацию «Санкт-Петербург» и даже загрузил пару удачных фоток, где я не выгляжу как человек, который только что общался с покойниками. Найду кого-нибудь, — думал я тогда. — Легкий флирт, ужин, может быть, ночь. Никаких обязательств, просто живое тепло. ​Но энтузиазм выветрился быстрее, чем алкоголь из крови. За три дня я так ни с кем и не встретился. Я заходил в приложение, механически смахивал лица влево-вправо, как конвейер по сортировке душ. Иногда я даже отвечал на сообщения. Писал что-то остроумное, циничное, заставлял девушек смеяться или смущаться, но как только разговор заходил о реальной встрече, я сливался. Мне вдруг становилось невыносимо скучно. Лень было наряжаться, лень было играть роль, лень было рассказывать свою биографию, упуская самые интересные, но пугающие детали. ​Я превратился в цифрового призрака. Я был там, в сети, дразнил и манил, но в реальности я сидел в машине у мусорных баков, пил остывший кофе и ждал подругу, чтобы поехать на странную вечеринку к незнакомым людям. Тяжелый вздох вырвался сам собой, словно из пробитого колеса. Я смотрел на экран, где пульсировала иконка, и боролся с желанием просто заблокировать телефон. Но любопытство — порок, который я даже не пытаюсь лечить. Палец все же коснулся уведомления. ​На фото была она — классическая мечта поэта-алкоголика. Блондинка с огромными, небесно-голубыми глазами, в которых, казалось, плескался весь энтузиазм мира, недоступный мне в данный момент. В описании профиля значилось: «Умею готовить борщ и петь в караоке, но с первым получается лучше. Ищу того, кто не боится страшных фильмов и моих котов». Забавно. Даже мило. В другой жизни, где я не сижу у помойки с остывшим кофе и демоном за левым плечом, я бы, наверное, оценил. Наверное, надо было написать хотя бы банальное «Привет». Или пошутить про котов. Но я представил всю эту цепочку: «привет — как дела — кем работаешь — а ты правда экстрасенс?». Начинать этот новый, абсолютно бесполезный диалог, выстраивать коммуникацию с нуля, тратить драгоценные крупицы обаяния на человека, которого я, скорее всего, никогда не увижу... Это было тупо. Слишком энергозатратно для вечера вторника. Я свайпнул профиль блондинки вниз, закрывая его. Пусть остается красивой картинкой. Вместо этого я открыл список диалогов и нашел Лену. Лена была моим «стабильным активом». Мы не виделись, не созванивались, но у нас выработался странный ритуал: три-четыре сообщения в день. Никакой романтики, никакого флирта, просто обмен сигналами, подтверждающими, что мы оба еще живы в этом дурдоме. Это было похоже на перестукивание заключенных через стену камеры. Сухо, по делу, но с какой-то едва уловимой заинтересованностью. Последнее её сообщение пришло часа три назад: «Опять дождь. Я скоро жабры отращу». ​Я потер переносицу и начал набирать ответ, чувствуя, как подушечки пальцев привычно скользят по стеклу. ​Я: «Сентябрь — самый бесполезный месяц в году. Это как чистилище. Вроде лето уже сдохло, а осень еще не вступила в права. Ни холодно, ни жарко. Какое-то стерильное "никак"». ​Ответ пришел почти мгновенно. Видимо, Лена тоже скучала где-то в недрах своей жизни. ​Лена: «Ага. Утром выходишь в куртке — потеешь. Вечером в футболке — мерзнешь. Гардеробная шизофрения. Ты как там? Все еще покоряешь культурную столицу?» ​Я хмыкнул. «Покоряю». Скорее, пытаюсь не раствориться в ней. ​Я: «Пытаюсь понять, зачем природе нужен этот месяц-импотент. Наверное, чтобы мы успели придумать себе осеннюю депрессию заранее. А так — сижу в машине, смотрю на мусорные баки. Питерский нуар как он есть». ​Лена: «Романтично. Не простудись там, герой-любовник. Сентябрь коварен, он только притворяется безобидным». ​Я перечитал её сообщение. В этом «не простудись» было больше заботы, чем во всех клятвах, которые я слышал за последние пару лет. Странно, как легко быть честным с тем, кто от тебя ничего не ждет. ​Я: «У меня иммунитет к сырости. Я сам на 80% состою из сарказма и холодной воды». ​Я отправил сообщение и увидел, как загорелся индикатор «печатает...», но тут дверь пассажирского сиденья распахнулась, впуская в салон запах дорогих духов и влажного воздуха. Лена и её сентябрь мгновенно исчезли, вытесненные реальностью. ​— Ну что, пернатые живы? — с порога поинтересовалась Лиза, пристегивая ремень безопасности. — Надеюсь, мне не придется отмывать лобовое стекло от перьев и кармических последствий твоего нетерпения. ​Я с сожалением погасил экран, так и не дождавшись, что именно Лена там допечатает. Виртуальный мир схлопнулся, уступая место Лизе, которая сияла так, будто мы едем не в лес к непонятным сектантам, а на вручение «Оскара». ​— Толик был близок к тому, чтобы открыть сезон охоты, — буркнул я, бросая телефон в подстаканник, где тот печально звякнул о пустой стаканчик из-под кофе. — Ты опоздала на целых четыре минуты, Лизавета. В моем мире за это время можно успеть проклясть целый подъезд или, как минимум, сожрать еще один хот-дог. А я сидел тут, голодный и злой, и слушал, как дождь разъедает кузов. Я демонстративно посмотрел на часы, всем своим видом показывая, какую непоправимую трагедию нанесло её опоздание моему графику ничегонеделания. Лиза лишь фыркнула, поправляя идеально уложенные волосы, на которые предательски упало несколько капель дождя. — Ой, не нагнетай, Череватый. Твой Толик перебьется, — она полезла в свою бездонную сумку, что-то там нащупывая. — И вообще, советую тебе держать свои сущности на коротком поводке. Иначе у меня для них сюрприз есть. Она хитро прищурилась и похлопала ладонью по боковому карману сумки. — У меня там, между прочим, флакончик со святой водой. Спрей. Очень удобно: и макияж закрепить, и бесов погонять, если кто-то начнет слишком громко ворчать под руку. Так что ты поаккуратнее, а то освежу тебя во имя отца и сына, будешь потом дымиться всю дорогу до загородного клуба. Я закатил глаза, но уголок губ невольно дернулся вверх. В этом была вся Лиза — смесь гламура и деревенской магии, святой воды и брендовых шмоток. — Жестокая ты женщина, Петрова, — вздохнул я, переключая коробку передач. — Угрожать инвалиду духовного фронта святой водой — это низко. Ладно, показывай дорогу, Сусанин в юбке. Куда нам ехать, чтобы найти приключения на наши... ауры? Машина плавно тронулась, шурша шинами по мокрому асфальту, оставляя позади тесный двор, мусорные баки и мою несостоявшуюся переписку о бесполезности сентября.

***

Спустя полчаса наш салон превратился в зону боевых действий, где главным трофеем была мультимедийная система. Питер остался позади, сменившись темной полосой пригородного леса, а мы с Лизой застряли в бесконечном цикле борьбы технологий и принципов. ​— Влад, это просто бесчеловечно! — Лиза в очередной раз ткнула пальцем в экран своего айфона, пытаясь «подружить» его с моей машиной. — Мы едем в лесную глушь в гробовой тишине. У меня ощущение, что я на собственных похоронах. ​Я крепче сжал руль, глядя на пустую трассу. ​— Лизавета, угомонись. Я не люблю музыку в машине. Это лишний шум, который мешает мне концентрироваться на дороге и на собственном великолепии. К тому же, — я на секунду повернул голову и осклабился в своей фирменной манере, — я и так периодически слышу голоса в голове. Зачем мне еще и твоя попса сверху? У меня там и без того аншлаг, Толик едва успевает записывать жалобы. ​— Голоса в твоей голове — это твои личные проблемы, а мне нужен нормальный бит! — парировала она, не сдаваясь. — Твой блютуз ведет себя как капризный старик, он просто игнорирует моё существование. — Это не блютуз, это машина чувствует плохую ауру твоего плейлиста, — отшутился я, снова переводя взгляд на дорогу. Я уже приготовился к новой порции её возмущений, когда в салоне внезапно стало тихо. Спор оборвался на полуслове, как будто кто-то перерезал провод. Я мельком, буквально на секунду, скользнул взглядом по её профилю, а затем снова впился в асфальт. Телефон в её руках коротко, но требовательно вибрировал. И тут не нужно было обладать «даром», проходить кастинги или вызывать бесов, чтобы почувствовать, как пространство внутри машины изменилось. В воздухе словно натянулась невидимая струна. Улыбка слетела с лица Лизы моментально, будто её стерли ластиком. Она замерла, глядя в экран, и в этом застывшем взгляде было что-то, что мне очень не понравилось. Разочарование? Злость? Что-то липкое и скрытое. ​— Ну что, я победил? — спросил я, стараясь сохранить ироничный тон, хотя внутри уже зашевелилось любопытство. ​Лиза не ответила. Она молчала, погруженная в чтение сообщения, и я видел краем глаза, как её пальцы замерли над клавиатурой, подбирая слова. Она была слишком далеко от нашего спора, слишком глубоко в том, что светилось на её экране. ​— Отлично, — повторил я, когда пауза затянулась до неприличия. — Значит, едем в тишине. Как взрослые, психически здоровые люди. ​Я бросил взгляд на свой телефон, закрепленный на консоли. GPS-навигатор равнодушно сообщил, что через пятьсот метров будет поворот на ту самую проселочную дорогу, ведущую к «празднику людей силы». Мы свернули с шоссе, и я невольно притормозил. Магия в этом месте точно была — или, по крайней мере, какая-то климатическая аномалия. Дождь, который преследовал нас от самого дома, который то утихал, то начинал бить по крыше с новой силой, здесь исчез. Сухой асфальт, сухая трава у обочин. Как будто мы пересекли невидимую границу, отделяющую сырую реальность от чего-то другого. Небо здесь казалось чище, а звезды — злее. Тишину, которой я так жаждал, внезапно взорвали хриплые звуки музыки. Лиза всё-таки добилась своего, но не через колонки. Она просто включила трек на телефоне на полную громкость. Динамик смартфона захлебывался от басов, выдавая плоский, раздражающий звук. Я закатил глаза, чувствуя, как начинает дергаться веко. — Лиза, это издевательство над моими ушами. Выключи этот скрежет. — Я хочу музыку, — отрезала она, даже не глядя на меня. Её голос звучал глухо, в нем не осталось и следа от недавнего кокетства. — Если ты не даешь мне подключиться к нормальным колонкам, я буду слушать так. Имею я право на психологическую разгрузку? Она демонстративно отвернулась к окну, подперев подбородок рукой и глядя в темноту пролетающих мимо деревьев. Экран её телефона погас, но музыка продолжала орать, создавая между нами стену, через которую мне внезапно расхотелось лезть. Я понял: то сообщение, которое она получила, было не просто текстом. Это был триггер. И пока мы ехали к домикам, я уже успел несколько раз подумать о том, что сегодняшний вечер обещает быть гораздо интереснее, чем просто пьянка экстрасенсов в лесу. Я кожей чувствовал, как Лиза мысленно унеслась куда-то далеко, в дебри своих проблем, и это мне категорически не подходило. В моей машине должен был царить либо мой сарказм, либо мой Толик, но никак не чужая меланхолия. ​Дождавшись, когда из динамика ее телефона поползут знакомые аккорды припева, я набрал в легкие побольше воздуха. ​— «Но я стальная пружи-и-ина!» — завел я невыносимо писклявым, дребезжащим фальцетом. Мой голос сейчас больше напоминал предсмертный вой мартовского кота, чем человеческое пение. — «Я сильней под нажи-и-имом!» ​Лиза, которая до этого момента застывшим взглядом сверлила темноту за окном, вздрогнула и резко обернулась ко мне. На ее лице отразилась такая смесь ужаса и недоумения, что я едва не вильнул рулем от удовольствия. ​— Влад, умоляю, заткнись, — простонала она, морщась так, будто я только что провел гвоздем по стеклу. — Это насилие над личностью. Ты сейчас распугаешь всех духов в радиусе километра. ​Я даже не повернул головы, продолжая с упоением насиловать слух подруги и игнорируя ее мольбы. ​— «Слёзы — ерунда-а-а, я держу уда-а-ар!» — выдал я еще на октаву выше, чувствуя, как вибрируют барабанные перепонки. ​Лиза с сухим щелчком заблокировала телефон. Музыка оборвалась на полуслове, оставив после себя звенящую пустоту и гул двигателя. Она посмотрела на меня в упор, сложив руки на груди. ​— Доволен? — в ее голосе сквозила холодная ирония. — Концерт окончен? Или мне ждать выхода на бис? ​Я сделал паузу, облизнул губы и, не меняя тональности, попробовал дожать финал а капелла: ​— «Я держу... кхм... уда-а-ар... А-а-а...» — я запнулся, чувствуя, что без музыки энтузиазм угасает, да и в ноты я не попадаю даже приблизительно. — Ну и ладно. Ты всё равно не ценишь высокое искусство. Я замолчал, потому что впереди, сквозь частокол сосен, наконец проступило то, ради чего мы тряслись по этой грунтовке. ​Высокий, монументальный забор, за которым угадывались острые, как зубы хищника, треугольные крыши тех самых А-фреймов. Над ними, прорезая черное небо, дрожало рыжее, живое зарево. Огромный костер где-то во дворе полыхал так неистово, что его отсветы плясали на верхушках деревьев в десятках метров отсюда. ​На самом деле, если отбросить мой привычный скепсис, это должно было быть весело. Я в Питере, мне двадцать девять, я только что прошел кастинг — самое время выдохнуть. Возможно, мне даже повезет, и я заведу пару полезных знакомств. А возможно — и этот вариант грел мне душу куда больше — я нагло стащу у кого-нибудь из «великих» магический артефакт, пока они будут заняты самолюбованием. Или, на худой конец, прокляну кого-нибудь ненароком. ​В целом, неприятно было только от одной мысли: я сегодня за рулем. А значит, пока все эти «люди силы» будут превращаться в «людей в хлам», я буду вынужден созерцать их деградацию трезвым взглядом. ​Я припарковал машину в ряд с другими иномарками. Глухой рокот мотора смолк. Мы синхронно отстегнули ремни — щелчок прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета. Стоило открыть дверь, как в салон ворвался целый мир звуков: издалека доносилась легкая, ритмичная музыка, гул голосов, взрывы смеха и какие-то жаркие споры, слов в которых было не разобрать. ​Я вышел из машины, захлопнул дверь и замер прямо перед воротами. ​Я широко раскинул руки в стороны, словно собирался обнять весь этот забор вместе с его обитателями, высоко задрал голову к звездам и плотно закрыл глаза. Замер, как изваяние. ​— Ты чё... — раздался рядом голос Лизы. — Влад, ты завис? Или принимаешь сигналы из космоса? ​Я медленно, с театральной неспешностью, опустил голову, приоткрыл один глаз и посмотрел на нее с самым серьезным выражением лица, на которое был способен. ​— Тише ты. Не мешай, — прошептал я. — Я вызываю молнии. Чтобы мы сейчас вошли, и за моей спиной так — БА-БАХ! Гром, вспышка, искры по всему периметру. Эпичное появление, понимаешь? Чтобы все сразу поняли, кто тут папочка. Лиза посмотрела на чистое ночное небо, на котором не было ни единого облачка, а потом снова на меня. Она не выдержала и коротко усмехнулась, качая головой. ​— Дурак ты, Череватый. И шутки у тебя дурацкие. Пошли уже, громовержец. ​— Ну ладно, ладно, — я выдохнул, возвращая руки в карманы. — Никакой тяги к драме у тебя нет. ​Я шагнул к калитке, вытащил руку, уверенно нажав на массивную ручку и, по-джентльменски придержав тяжелую створку, шутливо поклонился, пропуская Лизу вперед. ​— Прошу, мадам. Вперед, в царство порока. Когда я зашёл, моему взору открылось нечто, что в любой другой день я бы назвал декорациями к очень дорогому и очень странному фильму про сектантов-эстетов. Мы миновали порог, и пространство раздалось вширь, впуская нас в самый эпицентр этого лесного безумия. Прямо посередине участка ревел костер — не просто костерок для сосисок, а настоящий столб живого, яростного пламени, который пожирал сухие поленья с такой жадностью, будто от этого зависело вращение Земли. Искры улетали в чернильное небо, смешиваясь со звездами, а вокруг огня, словно в ритуальном кругу, были расставлены тяжелые деревянные стулья с широкими подлокотниками. На них, утопая в тенях и отсветах, сидели люди, чьи силуэты казались вырезанными из картона на фоне этого рыжего зарева. Чуть дальше, за кругом света, стояли три дома. Их острые крыши-треугольники были густо увешаны гирляндами с теплыми желтыми лампочками, которые отражались в панорамных окнах, создавая иллюзию, что внутри домов тоже пылает пожар. Толпа здесь была... колоритной. Сентябрь в Питере — это время, когда здравый смысл велит всегда иметь с собой куртку, но здесь правила диктовал внутренний огонь. Я видел парня, абсолютно лысого и татуированного до самых век, который в одной кожаной жилетке на голое тело что-то увлеченно доказывал женщине в строгом деловом костюме. Рядом, прямо по жухлой траве и опавшим листьям, совершенно босиком прошла рыжеволосая девица, бережно неся перед собой бокал с чем-то густым и красным, как венозная кровь. Кто-то кутался в тяжелые шерстяные пледы, кто-то щеголял в легких шелковых рубашках, будто лето и не думало заканчиваться. И самое забавное — на нас никто не обратил внимания. В этом мире «особенных» появление нового лица значило не больше, чем падение очередного листа с осины. Каждый был слишком занят своим внутренним космосом или содержимым своего стакана. Внезапно прямо перед нашими ногами, едва не сбив Лизу с ног, пронеслась крупная немецкая овчарка. Она бежала бесшумно, как тень, лишь когти коротко клацнули по деревянному настилу дорожки. Пес даже не обернулся, преследуя какую-то свою призрачную цель в темноте за домами. ​— Атмосферненько, — прокомментировал я. — Не хватает только жертвенного козла и трансляции на федеральном канале. ​Я проводил взглядом овчарку и снова посмотрел на столы, которые стояли в стороне от костра. Они ломились от закусок — горы винограда, сыры, какие-то чипсы и орехи вперемешку с бокалами дорогого вина. Всё выглядело так уютно и так неправильно одновременно, что у меня внутри снова зашевелилось желание что-нибудь испортить. Просто чтобы нарушить эту идеальную картинку. ​Я почувствовал, как Лиза коснулась моего локтя, увлекая вглубь этого светящегося хаоса. Воздух здесь был плотным: смесь сосновой смолы, терпкого алкоголя и чего-то еще — едва уловимого, колючего. Энергетика этого места вибрировала, как натянутая струна, и мой Толик, кажется, начал довольно потирать лапки. ​— Пошли, Влад, — шепнула Лиза. — Нам вон к тому столу. Кажется, там сегодня раздают самые интересные сплетни. ​Я кивнул, поправляя воротник. Вечер официально перестал быть томным.

***

Прошло около часа, и градус «магического» безумия вокруг начал стремительно расти. Я стоял у массивного деревянного стола, методично сражаясь со штопором и бутылкой белого сухого. Горлышко бутылки было ледяным, а стекло покрылось мелкими каплями конденсата, отражая пляшущие искры костра. За это время мы успели сменить штук пять компаний. Беседы варьировались от зубодробительно нудных лекций о влиянии фаз Луны на рост сорняков до яростных перепалок, состоящих из отборного мата и обсуждения ритуалов, подсмотренных в ТикТоке. Лиза то и дело отвлекалась на телефон, и её экран вспыхивал в темноте каждые три минуты, как маяк для утопающего. Я быстро понял: она чего-то ждёт. Точнее, кого-то. Но ни звонка, ни сообщения не было — экран оставался девственно чист от нужных ей уведомлений. Меня это начинало не на шутку подбешивать. Лиза мастерски, почти незаметно, выскальзывала из текущей беседы, уходя в свои мысли, и в итоге всё внимание собеседников мертвым грузом падало на меня. А я, честно говоря, не подписывался сегодня быть тамадой для этой ярмарки тщеславия. К тому же, сентябрьский Питер решил напомнить, что он — не Сочи. Я уже начал ощутимо подмерзать даже в своей супертеплой толстовке, чувствуя, как сырость пробирается под ткань. Что уж говорить про Лизу, которая щеголяла в тонких капроновых колготках. Я без понятия, о чем она думала, когда собиралась, но выглядела она сейчас как памятник собственной неосмотрительности. Пробка, наконец, сдалась с глухим хлопком. Я вытянул её и посмотрел на Лизу, которая в очередной раз гипнотизировала темный экран смартфона. — Слушай, Петрова, — подал я голос, стараясь звучать максимально буднично, — тут вообще хоть жертвоприношения будут? Или мы так и продолжим слушать, как люди в мантиях обсуждают охваты в соцсетях? Хотелось бы хоть какого-то экшена, раз уж я здесь за трезвого водителя. ​Лиза медленно, словно через силу, оторвала взгляд от телефона. Уголки её губ были скорбно опущены, а взгляд, обычно живой и острый, теперь сигнализировал о такой глубокой, беспросветной грусти, что даже мой Толик на секунду притих. ​Она молча отложила телефон на край стола экраном вниз — жест отчаяния, не иначе. Подперев подбородок рукой, Лиза безучастно наблюдала за тем, как я наполняю бокал. Светлое вино тонкой струйкой полилось в хрусталь, золотясь в отсветах гирлянд, натянутых между домиками. ​Я пододвинул ей бокал. ​— Жертвоприношения уже начались, Влад, — тихо ответила она, не глядя на меня. — Просто они бескровные. Лиза сделала очередной глоток, и я услышал, как край бокала едва заметно стукнул по ее зубам. Она была на пределе — это нервное ожидание сообщения выедало ее изнутри, оставляя лишь пустую оболочку в тонких колготках на сентябрьском сквозняке. И тут из густых теней со стороны ближайшего домика выплыла она. Она несла себя, как тяжелое заряженное ружье с взведенным курком, которое может выстрелить от любого неосторожного взгляда. На ней было глухое темное пальто и платок, из-под которого на лицо выбилось несколько черных, как смоль, прядей. Густая, почти ритуальная чернота подводки делала ее взгляд настолько тяжелым, что, казалось, она могла прожечь дыру в обшивке моей машины. Я поймал себя на том, что сканирую ее образ с какой-то дебильной, почти бабской дотошностью: оцениваю плотность ткани пальто, чистоту линий кроя и даже пытаюсь угадать марку ее помады. Она выглядела дорого, порочно и глубоко нетрезво, но это была та степень опьянения, когда человек становится не смешным, а пугающе опасным. — Я присяду, — бросила она. Это не был вопрос. Она опустилась прямо напротив Лизы, полностью проигнорировав меня, будто я был частью деревянной мебели. Я молча сел рядом с Петровой, чувствуя, как от этой женщины волнами исходит какая-то густая, придонная сила. Толик внутри меня довольно оскалился — он почуял не просто «коллегу», а что-то, что можно было бы с удовольствием разгрызть. Мощная баба. — Лиза, — она произнесла имя медленно, выдыхая его вместе с холодным воздухом. — Вы не в курсе, где мой муж? Рука в кожаной перчатке нырнула в карман и выудила пачку тонких сигарет. Лиза не дрогнула. Она не уткнулась в бокал и не начала изучать скатерть. Напротив, она выпрямилась, медленно поставила вино на стол и посмотрела незнакомке прямо в глаза. Взгляд на взгляд. ​— Без понятия, — отчеканила Лиза. Это было сказано слишком быстро, но твердо. Она не юлила, она просто шла в лобовую атаку, хотя я кожей чувствовал, как у нее под курткой бешено колотится сердце. Незнакомка чиркнула зажигалкой. Вспышка на секунду выхватила ее лицо из сумрака, и я увидел, как дрогнул уголок ее рта. Она глубоко затянулась и выпустила дым в сторону, едва заметно и очень нехорошо усмехнувшись. — Ну что ж... — она сделала паузу, доставая телефон. — Вот сейчас и узнаем. Она медленно положила телефон на поверхность деревянного стола, прямо в полосу света от ближайшей гирлянды. Движения были тягучими, почти ритуальными. Она зажала сигарету губами, и я, словно завороженный, наблюдал, как она стягивает одну перчатку. Медленно, палец за пальцем, обнажая бледную кисть с неестественно длинными, острыми черными ногтями. Эти «когти» выглядели так, будто она ими только что разрывала чьи-то секреты. Затем, уже другой рукой — той, что осталась в коже, — она перехватила сигарету, глубоко затянулась и выпустила в лицо ночи плотное облако дыма. Рука без перчатки легла на экран и начала размеренно листать. Лиза замерла. Она смотрела на этот танец пальцев по стеклу, не мигая, словно перед ней была не женщина с телефоном, а кобра, выбирающая место для броска. Я же, напротив, почувствовал, как внутри начинает разгораться азарт. Пазл в моей голове защелкнулся с приятным щелчком. Вечер из категории «нудная тусовка» стремительно перелетал в раздел «эпичный скандал», и я не собирался пропускать ни секунды. Я поправил капюшон своей толстовки, поглубже в него зарываясь, и сложил руки на груди. Толик внутри меня уже вовсю аплодировал. — Так, смотрим… — сказала она, щурясь от дыма, совсем как героиня дешёвой мелодрамы, только декорации у нас были пожестче. Она ткнула пальцем в экран, приближая карту. — Максим Николаевич сейчас… — она сделала еще одну затяжку, замолчав на секунду, пока на экране прогружалась геолокация. На лице Лизы не дрогнул ни один мускул, но я видел, как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих край стола. Атмосфера вокруг костра за нашей спиной продолжала жить своей жизнью — кто-то смеялся, кто-то спорил о чакрах, — но здесь, в нашем маленьком кругу у края тени, время просто остановилось. — Петроградская сторона… — наконец произнесла она, едва заметно и очень нехорошо усмехнувшись. — Отель. Какое совпадение, правда? Что можно делать в отеле в два часа ночи? Она подняла на Лизу взгляд, в котором пьяный туман мешался с ледяной, абсолютно трезвой яростью. Я едва сдержал смешок. Сцена была настолько кинематографичной, что мне не хватало только попкорна вместо моего остывшего чая. — Знаете, — она выдохнула дым прямо в холодный воздух, и он смешался с паром от ее дыхания, — не нужно обладать никакими сверхъестественными силами, чтобы точно знать, где именно шляется твой собственный муж. Она снова опустила взгляд в телефон. Ее обнаженная кисть двигалась по стеклу плавно, почти ласково, словно она гладила нож перед ударом. Очередная затяжка, короткий отблеск тлеющего табака, и она чуть прищурилась, рассматривая карту. Я уже окончательно догадался, к чему всё клонится. Черт возьми, а она мне определенно нравится. В ней была порода и настоящая, выдержанная злость. — Так же иногда мелькает Каменноостровский проспект, сорок, — произнесла она, чеканя каждое слово, и медленно подняла глаза на Лизу. — Что-то знакомое, нет? Она усмехнулась — тонко, одними уголками губ, окрашенных в цвет запекшейся крови. Я почувствовал, как мои губы тоже растягиваются в слабой, почти непроизвольной улыбке. Пазл не просто сложился, он взорвался фейерверком в моей голове. Пару часов назад я забирал Лизу именно по этому адресу. — Ну же, Лизонька, — женщина снова затянулась, не сводя с нее тяжелого взгляда. — Расскажите мне, что же мужчина может делать ночью среди недели в отеле в самом центре Питера? Лиза молчала. Незнакомка подождала пару секунд, а затем неожиданно, с какой-то хищной грацией, повернулась ко мне. — Может быть, вы знаете? — спросила она, в упор рассматривая мой капюшон и довольную мину на лице. — Влад, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. Я не собирался отводить взгляд. Мне было слишком интересно, чем закончится этот спектакль. — Владик… — повторила она, пробуя мое имя на вкус. А потом снова переключила всё свое внимание на Лизу. Дьяволица, — мелькнуло у меня в голове. В самом лучшем смысле этого слова. Толик внутри меня уже просто зашелся в экстазе. — Может, у них там совещание? — я решил подыграть, вбрасывая в это пламя очередную порцию бензина. Я знал, что это ложь. Лиза знала, что это ложь. И эта женщина напротив знала это лучше нас двоих вместе взятых. Но правила игры требовали соблюдения приличий перед тем, как всё окончательно взлетит на воздух. — Может, и совещание, — эхом отозвалась она, не отрывая взгляда от бледного лица Петровой. — Очень важное. Ночное. Лиза не выдержала. Она схватила свой бокал и выпила всё вино до дна. Незнакомка победно усмехнулась. Это была улыбка триумфатора над руинами. Она снова поднесла сигарету к губам, собираясь затянуться, но та уже давно выкурилась и погасла. Она замерла на мгновение, глядя на этот мертвый окурок в своих пальцах, а потом небрежно бросила его на стол. — Ты что… — она сделала паузу, и ее голос стал на октаву тише, почти нежнее, что было гораздо страшнее любого крика. — Влюбилась что-ли? Лиза не сводила глаз с женщины напротив. Она сверлила её взглядом так, словно пыталась пробить брешь в этой ледяной броне из дорогого пальто и безупречного макияжа. На лице Лизы сейчас можно было прочитать всё: от жгучей обиды и детской боли до чистой, нефильтрованной злобы. Тот самый коктейль, который обычно выпивают залпом, прежде чем ударить человека ножом. Женщина посмотрела на неё с какой-то почти материнской жалостью, которая унижала сильнее любого оскорбления. — Глупышка, — выдохнула она, и в этом слове не было издевки. Только усталость человека, который видел эту сцену сотни раз. Лиза молчала, и я видел, как у неё на шее бьется жилка. Она явно боролась с желанием либо разрыдаться, либо перевернуть этот чертов стол. Но в итоге она выдавила из себя фразу, которая всё расставила по местам: — Если бы он только понимал, какая ты на самом деле, Ангелина... Бинго. Имя упало на стол, как последняя козырная карта. Я невольно присмотрелся к ней ещё внимательнее. Толик внутри меня довольно заурчал от полученной информации. Такая сила не берется из ниоткуда. Похоже, она была выкована в аду этого брака. — О, дорогуша, — Ангелина едва заметно качнула головой, и одна из черных прядей скользнула по её щеке. — Он прекрасно понимает, какая я. А я понимаю, какой он. — Ты... — Лиза попыталась что-то вставить, но Ангелина перебила её коротким, резким жестом руки в перчатке. — Я. Я — его жена, — отрезала она, и в её голосе звякнул металл. — А ты — очередная. Просто порядковый номер в списке его увлечений на вечер. Ты лезешь в игру, в которую не умеешь играть, Лизонька. Ты не готова делиться, а это обязательное условие входа для таких, как ты. Лиза горько усмехнулась, и в её глазах блеснули слезы, которые она отчаянно пыталась не выпустить наружу. — А тебе... тебе что, нравится делиться? — выплюнула она. Ангелина замерла. Она посмотрела на свой погасший бычок на столе, потом снова на Лизу. Её взгляд на мгновение стал абсолютно пустым, лишенным всяких эмоций. — Нет, — спокойно ответила она. — Не нравится. Но я в этой игре давно. А ты... ты просто размазываешь тушь по щекам и надеешься на чудо. В нашем мире чудес не бывает, детка. Я сидел, стараясь даже не дышать. Спектакль достигал своего апогея. Две ведьмы делили мужика, который в этот самый момент, скорее всего, заказывал еще одну бутылку шампанского в номер на Петроградской. Ирония ситуации была настолько острой, что её можно было потрогать руками. Телефон Ангелины на столе коротко и сухо дернулся, будто в конвульсии. Она глянула на экран мельком, совершенно по-бытовому, как смотрят на уведомление о списании абонентской платы. Никакого заламывания рук, никакого драматического вздоха. Она начала натягивать перчатку обратно. Медленно, палец за пальцем, упаковывая свою бледную кожу в черный кожаный футляр. Будто зачехляла оружие после осечки. Потом — еще одна сигарета, глубокая затяжка, от которой у любого нормального человека выскочило бы легкое, и это ледяное: — Хорошего вечера. Она поднялась, и я почти физически ощутил, как вокруг неё смыкается её персональный купол отчуждения. Не спрашивая, она просто зацепила пальцами горлышко бутылки белого, которую я с таким трудом открывал, и двинулась прочь. Я смотрел, как она идет к костру. Ровная спина, идеальный шаг, хотя в крови у нее явно плескалось уже достаточно, чтобы забыть собственное имя. По пути она кому-то кивнула, кому-то выдала дежурную, ослепительно-мраморную улыбку, будто пять минут назад не препарировала мою спутницу живьем без анестезии. Спектакль окончен, цирк уехал, клоуны остались допивать то, что не утащила прима. Лиза не ответила. Она даже не моргнула. Сидела, вперившись взглядом в пустое место на столе, где только что стояла бутылка. А я сидел и думал: какая же это всё-таки качественная, взрослая хрень. Что должно вариться в голове у бабы, чтобы она, зная до последней запятой в мессенджере, что её муж — породистый кобель, продолжала держать лицо? Ангелина не выглядела слабой. Слабые рыдают в туалетах, размазывая тушь, или строчат проклятия в инстаграм. Тут же — другой уровень поломки. Нужно обладать какой-то извращенной, почти мазохистской силой, чтобы каждое утро смотреть в зеркало и признаваться себе: «Да, я королева дураков». И ведь не просто признаваться, а нести этот статус с таким достоинством, будто это титул императрицы. Жить в этой тотальной лжи, знать, что тебя ни во что не ставят, и при этом даже не позволить себе банальной истерики. Это не любовь, это какая-то форма психического расстройства, возведенная в ранг искусства. Серая, неприятная правда. Я поправил капюшон, чувствуя, как питерский холод ещё больше пробирается под толстовку. — Интересная жизнь у тебя, однако, Лизавета, — нарушил я тишину, и мой голос прозвучал на удивление трезво и противно. — Ты в этот гадюшник с открытым забралом полезла, или надеялась, что у него жена — святая мученица с иконы? Лиза медленно повернула ко мне голову. Глаза пустые, как у куклы, которую забыли под дождем. — Поехали отсюда, Влад, — прошептала она. — Ага, сейчас. Разбежался, — я усмехнулся. — Мы только что увидели начало лучшего шоу в этом сезоне. Я хочу досмотреть.

***

Так и не дождавшись «возвращения с рекламы», мне пришлось сворачивать наш балаган. Я буквально запаковал едва живую Елизавету Петрову в машину, чувствуя, как от неё веет могильным холодом — не тем, который я привык чувствовать на кладбищах, а вполне себе человеческим, когда внутри всё выгорает до пепла. Мы уезжали, и в зеркале заднего вида огни А-фреймов и рыжее зарево костра становились всё меньше, пока окончательно не растворились в чернильной питерской ночи. А ведь я до последнего надеялся, что в дверях явится сам Максим Николаевич. Ей-богу, что ж это за секс-символ местного разлива, на которого женщины липнут, как пчёлы на мёд? Одна бьётся в беззвучной истерике на соседнем сиденье, другая — напивается у огня, сжимая в себе чувства такой плотности, что если она их когда-нибудь выпустит, половину Питера просто снесёт ударной волной. Я крутил руль, вглядываясь в пустую трассу, и не мог перестать анализировать. Это было самое яркое, самое гнилое и одновременно завораживающее пятно за все мои дни здесь. Мои мысли, как заведенные, крутились вокруг одной героини этого спектакля. Ангелина. Я был уверен: ею движет не какая-то там финансовая выгода или божественное откровение. Всё было гораздо банальнее, но при этом настолько по-взрослому страшно, что мне в мои двадцать девять с моим багажом кладбищенских баек это казалось недосягаемым. Словно я нашел трещину в фундаменте самого крепкого здания в городе. Дабы хоть как-то перевести тему в собственной голове, а заодно и собрать Лизу в кучу, я решил прервать эту похоронную тишину. Лиза не сдерживалась: она смотрела в окно, и я видел в отражении стекла, как по её щекам катятся слёзы, а плечи мелко дрожат. — Ладно, Петрова, хватит сырость разводить, — буркнул я и потянулся к магнитоле. Обычно я не слушаю ничего в машине — предпочитаю тишину или ворчание Толика. Но сейчас мне казалось, что любой шум будет лучше этого всхлипывания. Я крутанул ручку громкости, решив включить первое попавшееся радио, и салон моментально взорвался текстом, который ударил по ушам, как кувалда: — «Не влюбляйся, милая...» До меня дошло через секунду. Но, как назло, в такие моменты реакция подводит. Пока я соображал, что происходит, песня продолжала добивать Лизу: — «Не люби, пожалуйста...» Лиза резко накрыла лицо руками, и её беззвучный плач превратился в надрывный, захлебывающийся стон. Я начал судорожно крутить ручку обратно, пытаясь сделать тише, но пальцы соскальзывали, а колонка прямо над её ухом успела выплюнуть финал фразы: ​— «Оттолкни его сило-о-ою...» ​Звук наконец смолк, и в машине снова воцарилась тишина, если не считать того, что Лиза теперь просто рыдала в голос, уткнувшись в ладони. Я замер, вцепившись в руль, чувствуя себя последним кретином на планете. ​И тут я услышал его. Злой, дребезжащий смех прямо за левым плечом. ​Блять, Толик! — мысленно рявкнул я. ​Этот клоун с его тупыми шутками всегда выбирал самое неподходящее время. Он просто заходился в восторге от этой идиотской, чертовски точной "случайности" с радио. — Рот закрой, — прошипел я в пустоту салона. — Что? — переспросила Лиза, шмыгая носом. Ее голос, осипший от слез, прозвучал так жалко, что мне на секунду захотелось пристрелить себя прямо за рулем. Она сидела, скорчившись, обхватив себя руками, и смотрела на меня красными, опухшими глазами, в которых застыло бесконечное «за что?». — Да я не тебе, боже, — выдохнул я, сильнее вцепляясь в руль. Костяшки пальцев побелели. Я чувствовал, как Толик внутри меня буквально заходится в припадке хохота. Для него это было бинго: идеальный тайминг, идеальная песня, идеальное крушение человеческой психики. Он обожает такие моменты, когда всё летит в бездну. — А кому? — Лиза вытерла щеку тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши. — Влад. Ты… ты тоже считаешь, что я дура? Я промолчал. Мы как раз проезжали под тусклым светом придорожного фонаря, и его желтушный отблеск на секунду выхватил салон из темноты. — Я считаю, что мир — это огромная свалка, — наконец произнес я, и мой голос прозвучал на удивление глухо. — А мы на ней — самые активные копатели. Ищем что-то ценное в куче дерьма, а когда находим осколок стекла и режемся до кости, начинаем удивляться: «Ой, а почему больно?». Я бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Дорога была пустой, залитой тем самым вечным питерским дегтем. — Она знала, Лиза, — сказал я, возвращаясь к теме, которая зудела у меня под кожей. — Ангелина. Она не просто «догадывалась». Она знала имя, адрес, марку твоих сигарет и, наверное, точное количество родинок на твоей спине. И то, как она это подала… Это было красиво. Страшно, тошнотворно, но профессионально. Она не просто выставила тебя виноватой, она сделала тебя никем. Очередным «совещанием» в два часа ночи. Лиза снова всхлипнула, на этот раз громче. — Она его любит, — прошептала она, утыкаясь лбом в холодное стекло окна. — Я видела, как она на него… то есть, как она о нем говорила. Она его ненавидит, но любит. Зачем, Влад? Зачем так жить? — Знаешь, Петрова, — начал я, и мой голос прозвучал неожиданно жестко даже для меня самого, — если ты сейчас думаешь, что тебе больно, то у меня для тебя плохие новости. Это не боль. Это так, легкая царапина, которую ты сама себе старательно расковыряла. Я на секунду повернул голову. Лиза выглядела как побитая собака, которую выставили на мороз, но сочувствия во мне сейчас было не больше, чем в граните Петропавловки. — Ты увидела верхушку айсберга и решила, что знаешь вкус океана, — я снова впился взглядом в асфальт. — А я смотрел на неё, пока ты пыталась не захлебнуться своим вином. Там, внутри этой женщины, столько этой вашей специфической «женской боли», что нормальному человеку хватило бы трижды выйти в окно. Но она стоит. И даже, сука, улыбается, когда ворует моё вино. Толик внутри меня согласно заурчал. Он-то уж точно чувствовал этот приторный, густой запах выжженной души, который исходил от Ангелины. — Она не дура, Лиза. И не жертва обстоятельств. Чтобы вот так годами вариться в этом дерьме, знать про каждый твой вздох в сторону её мужа и при этом не превратиться в истеричное ничтожество — для этого нужно быть сделанной из титана. Я притормозил на светофоре, глядя, как красный свет заливает салон, окрашивая всё вокруг в цвет крови. — То, что между ними с Максимом происходит — это не про «изменил-простила». Это какая-то другая форма существования, глубокая, как братская могила. Она тащит на себе такой груз, от которого у тебя бы позвоночник в трусы осыпался в первый же вечер. И делает это добровольно. Это не глупость, Петрова. Это страшная, извращенная сила. Сила признать, что твоя жизнь — это пепелище, но это твоё пепелище, и ты здесь хозяйка. Я хмыкнул, вспоминая, как Ангелина надевала перчатку. Спокойно. Размеренно. Будто готовилась к следующему раунду на ринге, где её будут бить, а она будет только крепчать. — Она тебя не ненавидит, — добавил я, трогаясь с места. — Ты для неё просто симптом его хронической болезни. А она… она — это сам организм, который решил, что будет жить вопреки всему. Даже если внутри всё давно сгнило. Лиза затихла. Кажется, мои слова подействовали на неё как ушат ледяной воды — отрезвляюще и неприятно. Она больше не всхлипывала, просто сидела, глядя в пустоту перед собой. А я всё никак не мог выкинуть из головы образ этой женщины. Максим Левин, кем бы он ни был, явно нашел себе достойного палача и жертву в одном лице. И смотреть на это было куда интереснее, чем на все магические шоу этого города вместе взятые. У неё внутри стальной стержень, на который она намотала свою боль и сделала из этого украшение. Это… это чертовски красиво в своей неправильности. В Тиндере вот таких не выдают. Там только «милые», «добрые» и «ищущие приключений». А мне бы такую — не для нежности и не для спасения, а чтобы просто смотреть, как она несет свою тьму, и понимать: вот мой сорт безумия. Настоящий. Без скидок на женскую слабость и фальшивых надежд на хэппи-энд.

Мне бы как Ангелина.