Котёнок

Стоило ему едва переступить порог вечно полного и вечно шумного зала Мэнпо, и, подобно упавшей в раскалённое на сковородке масло капельке воды, голоса внутри прямо-таки взорвались радостными возгласами: — Наставник Мо! Наставник Мо! — Почтенный наставник! Наконец-то вы вернулись! — Как ваша ночная охота? Вы, должно быть, очень голодны! Принести вам еды? Мо Жань медленно вдохнул полной грудью, едва прикрытой воротом тёмных одежд. Горячий аромат только что приготовленной пищи, древесины и цветочных благовоний за одно лишь мгновение наполнил его усталое тело счастливым и удовлетворённым ощущением того, что он наконец-то вернулся домой. Старейшиной пика Сышэн он стал совсем недавно, по меркам мира заклинателей — чуть ли не вчера. Это, с одной стороны, навлекло на Мо Жаня шквал недовольства от тех, кто сомневался в его молодом возрасте, неопытности и заносчивости, но с другой — ужасно подкупило молодых учеников Сышэна. И хотя, конечно, Мо Жань обладал выдающимися способностями и поистине храбрым сердцем, в то же время он по-прежнему оставался для многих учеников тем самым добрым старшим братом, к которому они могли обратиться за любым советом. Чего уж греха таить, молодёжь была от него в восторге, особенно девицы. Новый старейшина буйно цвёл, как самый прекрасный цветок, являя собою силу, молодость и красоту. Честно говоря, когда после дарования Мо Жаню титула к главе Сюэ заявилась целая толпа этих влюблённых цыплят, практически умоляя о том, чтобы стать учениками господина Мо, Сюэ Чжэнъюн чуть не пожалел о своем собственном решении. Нет, безусловно, его племянник очень одарён, любим народом и лёгок характером, но разве этот парень вскоре не спровоцирует катастрофу?! В конце концов, Сюэ Чжэнъюну пришлось разбить так много сердец в тот злосчастный день. Он нервно усмехался, глядя на взбудораженную толпу перед собой, и даже потоки ветра, которые он нагонял на себя своим скандальным веером, не помогали ему остудить неловкость и смахнуть с висков струящийся ледяной пот. — Послушайте, ребятишки… — криво улыбнулся глава. — К сожалению, дело в том, что… Окинув жужжащий и суетливый зал Мэнпо любопытным взглядом, Мо Жань не удержался и всё-таки спросил: — А где первый ученик? Ах, те сердца, которые Сюэ Чжэнъюн отчаянно пытался сохранить, этот пёс в одночасье разгрызал своими белыми зубами. Старший ученик, который вежливо принес ему поднос с едой, угрюмо вздохнул. Его юное изящное лицо вмиг помрачнело от упоминания того, кто стал камнем преткновения в блестящей карьере наставника Мо. Тем не менее, он не оставлял попытки пообщаться с любимым старейшиной и покупаться в лучах его дружелюбия и ласки. — Наставник Мо, вы же только что с дороги, — заканючил юноша. — Вы не должны подвергать своё здоровье опасности! Пожалуйста, пообедайте с нами. Тц-тц-тц. Лишь эта всепоглощающая обида и ревность, дребезжащие в голосе ученика, заставили Мо Жаня лениво отвлечься от высматривания кого-то в толпе и обратиться к этому юноше. Напряжённый, как натянутая тетива, он очень трепетно сжимал поднос с любимой едой учителя. Острые супы, покрасневшее от перца мясо и мисочки риса, соуса и бульонов были такими пёстрыми, что казалось, будто в руках у юноши букет ярких цветов. Мо Жань задумчиво прикусил губу. И всё же, нехорошо было вести себя дурно с этим юношей — ведь он так старался! Тогда Мо Жань ему улыбнулся самой очаровательной из своих улыбок. Золотистый свет солнца, проникающий в распахнутые окна, оттенил его сводящие с ума ямочки на щеках. — А-ха, спасибо тебе! — тепло поблагодарил Мо Жань, забрав поднос. — И что бы я без вас делал? И пока растаявший ученик взволнованно улыбался, Мо Жань уже тихо ретировался к выходу. — Ах, наставник! Куда же вы?! — Ты прав, дорога меня измотала, ой как измотала, с ног валюсь! И прежде, чем кто-то сообразит за ним погнаться, Мо Жань скрылся в лабиринте галерей, арок и бамбуковых рощ. В сердце тоненько пела тревога. Морозное солнце висело высоко в прозрачных небесах, радуя глаз, но не грея. Лёгкий снежок сверкал на промёрзшей земле, и тёмные одеяния Мо Жаня напоминали в пространстве росчерк чёрной туши. Мо Жань скользнул взглядом по подносу и с тоской понял, что горячий пар становится все прозрачнее и прозрачнее. Тогда он прикрыл глаза. Тонкий отблеск духовной силы на кончиках дрогнувших ресниц — и поднос уже окутал едва видимый багровый барьер. Надо сохранить тепло всеми силами. Он специально вернулся именно в это время. Хозяева, приютившие его после охоты, настаивали на том, чтобы угостить его обедом в благодарность, но всё же на Сышэне Мо Жаня уже ждал тот, с кем он должен был разделить трапезу. Именно поэтому, стоило Мо Жаню подняться на пик, и он тут же пошёл в зал Мэнпо. Но, к его большому сожалению, он не нашёл на обеде того, кого искал. Это означало две вещи: Во-первых, его строптивый ученик по-прежнему не в ладах со своими товарищами. Во-вторых, хрупкий здоровьем и жутко неорганизованный, этот гордый ученик вновь пренебрегает своими обедами. С Чу Ваньнином было… Непросто. Так уж вышло, что он прибыл на Сышэн почти в одно и то же время вместе с Мо Жанем. До этого, как ему потом рассказали, он тренировался в школе Жуфэн и пользовался большим уважением среди тамошних старейшин. Но стоило хозяйке ордена скоропостижно скончаться, и её муж, пытаясь пресечь былую верность её имени, начал всеми силами портить жизнь одному из самых ярких учеников своей почившей жены. Дело дошло до открытого конфликта, и Чу Ваньнин, не в силах мириться с такой несправедливостью, сам сбросил с себя накидку с вышивкой Жуфэн. Податься ему было некуда, и лишь пик Сышэн, вечная обитель всех отвергнутых и неприкаянных, протянул ему руку помощи. Когда Мо Жань услышал о том, что на церемонии в его честь будет этот загадочный и бесстрашный ученик, он волей-неволей обрадовался: слава небесам, не он один будет чувствовать себя не в своей тарелке в этот день. Несмотря на всю свою самоуверенность и напускную браваду, Мо Жань жутко нервничал. Ещё бы, изрядно попортив старейшинам Сышэн нервы во время своей учебы, он теперь становился с ними в ровень и брал на себя ответственность за чужие юные и хрупкие жизни. Тётушка Ван тогда успокаивала его пиалой не то целебного отвара, не то крепкого вина, и всё приговаривала: — Не волнуйся, всё будет хорошо. К тому же, тот мальчик, Чу Ваньнин, он ведь тоже новенький. Поверь, все они боятся тебя гораздо больше, чем ты их. Но когда Мо Жань впервые увидел Чу Ваньнина, он почувствовал себя страшно обманутым, если и вовсе не обиженным этими словами. Чу Ваньнин не только не боялся его… Он, кажется, вообще никого на этом свете не боялся! Тогда в мире царствовала нежная весна, и настроение у всех вокруг лучилось радостью и весельем. Холода наконец-то отступили, и на деревьях уже зеленела молодая листва. Впервые оказавшись на церемониальной платформе в качестве старейшины, Мо Жань очень быстро понял, что бояться ему нечего: всюду — простота, улыбки, радость. Его прибытие стало всеобщим праздником, на котором его чествовали не как нового учителя, а как именинника, которому полагаются подарки и поздравления. Множество учеников толпились вокруг него, глядя своими наивными и очарованными глазами, и волей-неволей Мо Жань отвечал им своей немного неловкой, но всё же ласковой улыбкой. Они напоминали маленьких птенцов, пытающихся набиться под тёплое материнское крыло. Все, кроме одного. Впервые Мо Жань увидел его под молодой яблоней. Трепетно выведенная тётушкой, она стойко переживала даже лютую стужу, и потому не утратила своих мягких розоватых лепестков. Они не были такими же яркими, как лепестки мэйхуа, и не казались такими же внушительными и стойкими, как бамбук или сосна, но всё же хранили в себе какое-то необъяснимое, хрупкое очарование, которое хотелось всеми силами оберегать. Именно в тени этой одинокой яблони и стоял Чу Ваньнин. На него ещё не успели пошить новую форму, и потому он выделялся на фоне других своими белыми одеяниями. Казалось, снег уже давно сошёл с горных вершин, но дух зимы всё ещё незримо присутствовал здесь, в его облике, и наблюдал за тем, как расцветает новая жизнь. Никто к нему не подходил и никто с ним не говорил. В этом обилии смеха и радостных голосов никто не замечал ни его, ни эту тонкую яблоню, время от времени роняющую на землю свои розовые лепестки. И даже так, Чу Ваньнина это словно ничуть не волновало. Его лицо оставалось равнодушным и холодным, будто его вообще не интересовало происходящее. Он лишь стоял в стороне, и находил в яблоневых ветвях свой покой и защиту. Мо Жань, право, подумал, что этот юноша сам по себе такой наглый и заносчивый. Если он новенький, то не должен ли он стремиться завоевать как можно больше друзей? Мо Жань припоминал свои годы, когда его только-только привели на пик Сышэн — он сохранял спокойствие только первые пару часов, пока его не умыли и не накормили как следует. Уже на следующий день имя Мо Жаня срывалось со смехом из уст десятков и сотен его новообретённых друзей. Но Чу Ваньнин? Даже не шагнул в сторону радостной и любопытной толпы. И стоило Мо Жаню лишь невозмутимо пожать плечами, смирившись с таким вздорным характером у нынешней молодёжи, как Чу Ваньнин наконец бросил на него свой взгляд. Несмотря на строгие и острые черты лица, глаза у Чу Ваньнина казались удивительно светлыми и незамутнёнными тем, что ему уже приписал Мо Жань — равнодушием, мелочностью или злобой. То, какими плавными линиями ресницы очерчивали глаза, как много ясности в них таилось, заставило Мо Жаня замереть. Но как только их взгляды пересеклись, Чу Ваньнин, испуганно моргнув, тут же отвёл взгляд куда-то в сторону и вновь попытался превратиться в мрачного духа зимы. Уже мгновение спустя его тонкие бровки нахмурились, а губы как-то поджались, будто Чу Ваньнин… Застеснялся?.. То, что тогда выкинул Мо Жань, не подчинялось ни одному закону логики или хотя бы здравомыслия. Он и сам не понял, что за мистическая сила толкнула его в спину. Он только что заметил, что Чу Ваньнин от него равнодушно и будто брезгливо отвернулся, а уже спустя мгновение Мо Жань стоит перед ним, ошарашенным и злым, сжимает его бледные руки и с самой бесстыдной улыбкой говорит: — Я хочу позаботиться о тебе. Станешь моим учеником? Кажется, в истории пика Сышэн это стало единственной подобной церемонией, чуть не закончившейся дракой учителя и ученика. Только небесам ведомо, что тогда заставило Сюэ Чжэнъюна, задумчиво глядящего на шипение белого кота и лай энергичной хаски, почесать бороду и объявить, что эти двое друг другу действительно хорошо подходят. Мо Жань, конечно, поторопился и с первым впечатлением, и со вторым. Чу Ваньнин оказался ни злобным, ни добродушным — он вообще не вписывался ни в какие рамки и ни в какие правила, будто и впрямь был своенравной кошкой, гуляющей сама по себе. Однако в учёбе он оказался очень прилежен, гораздо прилежнее, чем Мо Жань. В глазах у него всё ещё пульсировало отвращение к выходке своего теперь уже наставника, но он с неизменным упрямством приходил на тренировочную площадку спозаранку, а уходил лишь тогда, когда мышцы ломались от боли. Он чрезвычайно хорошо разбирался в литературе, знал многие техники и умело орудовал мечом, удивляя даже опытных старейшин, не исключая Мо Жаня. В какой-то момент Мо Жаню и вовсе показалось, что ему нечему учить этого талантливого юношу. Но, впрочем, на каждый ученический успех приходилась какая-то человеческая болячка. Чу Ваньнин оказался чрезвычайно дисциплинированным учеником и с такой же силой безалаберным в быту. Плохо спал, мало ел, о травмах не говорил. Кажется, ему вообще не нужен был никакой учитель и наставник, а просто место, где его никто не будет нервировать и отвлекать от тренировок. Мо Жань тихой поступью пересёк ещё один барьер, отделяющий его павильон от остального пика. Нужды в такой излишней защите он видел мало, но время нынче было беспокойное и странное. И, как он и думал, на подходе к тренировочной площадке уже слышались взмахи ивовой плети. Где бы ещё он мог найти этого белого кота? Так уж вышло, что Мо Жань не захотел брать себе ещё больше учеников, ссылаясь на неопытность и возраст, но селить Чу Ваньнина в общежитии с другими учениками смысла было мало. Ядро у юноши оказалось на редкость хрупким и нестабильным, и потому он проводил много времени в лечебной медитации, а это, мягко говоря, казалось совершенно невозможным в условиях толпы народа, галдежа и всего того, чем славятся их общие ученические комнаты. Слуг Мо Жань не держал, жениться он не планировал, а выделенный ему павильон был уж слишком большим и пустым. И хотя Чу Ваньнин воспринял решение о переезде в павильон со скрипом в зубах и холодной ненавистью в глазах, он послушно занял выделенную ему половину дома. У этого решения были и свои плюсы. Мо Жань часто пропадал на охоте, а Чу Ваньнин мог развлекаться на огромном тренировочном поле неподалёку от прудов с красными лотосами — не красота ли? Вот и теперь, уподобившись тонкой белокрылой цапле, Чу Ваньнин порхал на просторной площадке со своим духовным оружием. Тяньвэнь он выбрал при помощи Мо Жаня. В тот момент, когда Мо Жань усомнился в идее, что он может хоть что-то новое Чу Ваньнину показать, он заметил, что юноше будто не хватает длины меча и гибкости в движениях. Тогда, задумчиво тронув свой подбородок, Мо Жань прищурил фиолетовые глаза и сам поднял деревянный меч. — Позволь-ка, — игриво поманил Мо Жань, встав перед Чу Ваньнином в стойку. — Хочу кое-что… ЭЙ! Чу Ваньнин набросился на него дикой рысью, почуявшей добычу. Если бы Чу Ваньнин был на пару годков старше и официально закончил своё обучение, он бы наверняка сбил своего недалеко ушедшего по возрасту учителя с ног. Удары его сыпались быстро и яростно, но в то же время в них уже прослеживалась эта изящная плавность, которая потом придёт к нему с опытом. Чу Ваньнин не отвлекался, не щадил и не уступал. Но, к его большому несчастью, Мо Жань только делал вид, что он добродушный дурачок. Он почти сразу увидел главную слабость Чу Ваньнина. Юноша обладал, безусловно, огромным талантом к фехтованию, но его замкнутый характер дал свои плоды: он слишком полагался на себя и на своё тело, и гораздо меньше — на меч. Из-за этого он сражался с большим мастерством, но с малыми эмоциями, он не чувствовал, что меч ему союзник. Он ощущался в его руке слишком громоздким, коротким, а все парирования и удары слишком сильно отдавали в стройное тело. — Ах! Обычно молчаливый и хмурый, Чу Ваньнин не удержался и ахнул, когда по его руке всё-таки больно хлестнула чужая древесина. В ту же секунду земля с небом поменялись для него местами, и он, полностью побеждённый, оказался на спине. Большая чёрная тень Мо Жаня накрыла его, будто одеяло, и, несмотря на то, что между ними была не такая уж большая разница в возрасте, Чу Ваньнин вдруг показался на фоне этой широкоплечей фигуры едва ли не моложе, чем он есть на самом деле. Чу Ваньнин взволнованно сглотнул. Он, кажется, не ожидал, что его наконец-то так грубо опрокинут на землю, показав, что не он один обладает большой силой. Мо Жань возвышался над ним мощной скалой, тучей, способной похоронить под собою весь его мир. Он утёр взмокший лоб, удовлетворённо хмыкнул, откинув тренировочный меч, и упёр кулаки себе в бока. — Как я и думал. Тебе ведь трудно с мечом? Чу Ваньнин ответил не сразу. Но, как только Мо Жань стал подозревать что-то неладное, он наконец недовольно буркнул: — Не трудно, — он почему-то отвёл глаза. — Просто надо больше тренироваться. — Да ну? — Мо Жань скептично изогнул бровь. Мо Жань шагнул назад и протянул свою руку Чу Ваньнину. Юноша, странно посмотрев на неё, попытался подняться сам, но удар выбил ему весь воздух из лёгких, и он пошатнулся. — Тихо, тихо, — Мо Жань тут же его подхватил под руки, становясь ему опорой. — Неправильно подобранное оружие способно причинить тебе больше вреда, чем враги. И это, — он осторожно взял ушибленную ладонь Чу Ваньнина и виновато взглянул на багровый, стремительно наливающийся синяк. — Всего лишь малая часть того, чем могут кончиться подобные шутки. Ты не думал поупражняться с хлыстом или чем-то подобным? Ох, этот взгляд Чу Ваньнина он не забудет никогда. До глубины души возмущённый тем, что его пытаются в чём-то переубедить, и в то же время какой-то растерянный, Чу Ваньнин попросту не знал, как ему реагировать на подобное бесстыдство. Его ладонь в руках Мо Жаня сильно напряглась, так, что даже венки вздулись. Мо Жань подумал, что от обиды, и тогда он решил разрядить обстановку игривой шуткой: — Ну-ну, не обижайся на учителя, я не специально, — он поднёс ладонь Чу Ваньнина, отчего-то дрогнувшую, ближе к своему лицу и подул на воспалённую кожу прохладным дыханием. — Сейчас поцелую и болеть лапка не будет. То, с какой стремительностью покраснело лицо Чу Ваньнина, на мгновение испугало Мо Жаня — не рухнет ли сейчас в обморок? Но Чу Ваньнин только дёрнул свою руку назад, спрятал у своей груди и ринулся с тренировочной площадки куда только глаза глядят. После этого он избегал своего учителя три дня. — Ва-а-а-ньни-и-ин, — звонко позвал Мо Жань, взбегая по покрытым инеем ступеням. — Лучше бы у тебя было объяснение тому, почему ты здесь, а не на обеде! Как только Мо Жань поднялся на тренировочную площадку, он тут же, повинуясь инстинктам, рухнул на колени, уклоняясь от целящейся в его голову золотистой молнии. Потрескивающая духовной энергией Тяньвэнь хлестнула прямо над его макушкой, а затем, шипя, как гадюка, вернулась к своему юному хозяину и взмыла вокруг него, окутывая золотым коконом. Чу Ваньнин не упражнялся со своей лозой, он танцевал с ней. Подобно тому, как искуснейшие из актрис бьют своими длинными рукавами в барабаны вокруг сцены, так и Чу Ваньнин извивался в центре площадки, оставляя на покачивающихся манекенах по всему периметру зазубрины от острого кончика хлыста. Мо Жань не прогадал, когда заставил его упражняться с подобным оружием. Теперь духовная лоза стала продолжением его собственных рук, кратно увеличив его мастерство и, конечно, смертоносность в любой схватке. И теперь, не замечая никого и ничего перед собой, он кружился, уподобившись белоснежному, с позолотой на чешуе дракону, танцующему в морозном воздухе. Каждое движение — чётко выверенное намерение, плавность и гибкость, которой и впрямь способны позавидовать плакучие ивы. Чу Ваньнин действительно казался воплощением силы и красоты, и всё же кое-что заставило Мо Жаня, оцепеневшего от этого зрелища, нахмуриться и напустить в свой голос больше угрожающей строгости. — Ваньнин, не дразни меня! Лишь тогда, напоследок взмыв в воздух, Чу Ваньнин открыл свои прекрасные глаза феникса. Увлекшись боем, он не сразу услышал в шуме ветра и шипения Тяньвэнь голос своего почтенного наставника. Его взгляд, ещё не протрезвевший от боевого азарта, хлестнул по Мо Жаню не хуже хлыста. — Спускайся, — мягко улыбнулся ему Мо Жань, и Чу Ваньнин был вынужден подчиниться. Перевернувшись в воздухе, он спикировал вниз хищной птицей, прильнул к земле, а затем, продолжая крутиться, наконец поднялся на стройные ноги и выдохнул. Присмирённая лоза, будто змейка, овилась вокруг его руки и пропала в золотом сиянии. Лишь тогда, взмокший и покрасневший от интенсивной тренировки, Чу Ваньнин обнял кулак ладонью и вежливо поклонился. — Ученик приветствует учителя. Он сказал это спокойно и немного небрежно, но всё ещё с элегантностью, достойной императора. Любого учителя такое внимание страшно бы растрогало, но у Мо Жаня, несмотря на добродушную улыбку, весь лоб затянуло грозовыми тучами. — Объяснишься? — тон его сочился притворной мягкостью. — Учитель добился успехов на ночной охоте? — начисто проигнорировал его Чу Ваньнин, глядя на него ясно и упрямо. — Ах ты, упрямый мальчишка. Улыбка Мо Жаня дёрнулась, и ответом ей служило недовольство в золотых глазах Чу Ваньнина. Никто из них не собирался уступать, по-крайней мере, не здесь. В Чу Ваньнине для его молодого возраста кипело как-то слишком много раздражительности и пренебрежения, и хотя он сохранял вежливость и почтительность, каждое его движение и слово жалило, как укусы змеи. Даже сейчас, скрестив руки на груди и непоколебимо глядя на своего учителя, он не собирался признаваться в том, в чём его обвиняли. Не собирался признаваться в том, что не пообедал. Не собирался признаваться в том, что дрожит от холода. Не собирался признаваться в том, что из-за долгого отсутствия Мо Жаня он так… И в конце концов, проигравшим из их схватки всегда выходил Мо Жань. Он горько вздохнул, вручил озадаченному Чу Ваньнину поднос и наконец сорвал с себя тяжёлый плащ, подбитый густым мехом демонической лисицы. — Учитель! Возмущения Чу Ваньнина потухли под теплом Мо Жаня. После тренировки его тело ослабло, и этот плащ едва не пригвоздил юношу к холодной земле. Вмиг в его одежду въелся и запах Мо Жаня — запах дорожного костра, спелых трав и земли. — А теперь марш в дом, пока я тебя на руках туда не отнёс! И Чу Ваньнин знал, что учитель не шутит. Из-за детской травмы, когда по воле своего первого наставника он вонзил себе в сердце кинжал, тело Чу Ваньнина особенно чутко реагировало на любой холод. Помимо того, что он страшно не любил зиму и снег, он ещё и очень легко простужался. Но простуда — полбеды, гораздо хуже становилась ситуация из-за извечной привычки Чу Ваньнина молчать. Однажды, когда они ещё только привыкали друг к другу, Мо Жань взял его с собой на задание. Зима выдалась снежная и холодная, и Мо Жань очень надеялся отыскать в их окрестностях ледяную обезьяну, спустившуюся с гор. Но насколько сильно воодушевление направляло его, настолько же молчаливо вёл себя Чу Ваньнин. Он кутался в свой белый плащ из белого песца, зарывался в пушистый мех до самого носа, и никак не реагировал на восторги своего болтливого учителя. Они остановились в пещере, чтобы переночевать в пути и отдохнуть. Мо Жань развёл костёр, вытащил из мешочка цянькун кувшинчик вина и немного еды. В целом он чувствовал себя страшно довольным и весёлым — снег такой острый, небо такое высокое, одна радость по таким местам ходить! А вот Чу Ваньнин чувствовал себя очень смущённым. Он сидел на холодной земле, закутавшись в свой потяжелевший от растаявшего снега плащ, и угрюмо смотрел на пламя. — Ваньнин? — тихонько позвал Мо Жань, опасаясь, что с учеником что-то случилось. Но Чу Ваньнин сверкнул из-под капюшона своими злыми глазами, и тогда Мо Жань успокоился, хоть и ненадолго. — Надо снять плащ, он промокнет сейчас от снега. — Мгм. И натянул капюшон лишь ниже на лицо. Чу Ваньнин сидел у самого костра, настолько близко, что вот-вот и опушка на его белых сапогах загорится. Он обнимал свои колени, отчаянно пытаясь сохранить своё естественное тепло, но дрожь трясла его тело. Мо Жань тогда нахмурился. Он подошёл к Чу Ваньнину сам, прекрасно зная, что тот ничего не скажет, и требовательно сдёрнул с него капюшон. — Имейте приличия! — возмущённо зашипел на него юноша. Мо Жань оцепенел. Чу Ваньнина натурально трясло от озноба. Его красивые, но страшно обиженные глаза покраснели, а губы жутко обветрились и потеряли свою красноту. Казалось, ещё немного, и у него даже ресницы покроются инеем. — Ты… — ошарашенно пробормотал Мо Жань, рухнув рядом с ним на колени. — Небеса, почему ты не сказал, что боишься холода? — он зарылся рукой себе в затылок, будто этим помогал решению придуматься. — Вот же ж… — Это не важно, — упрямо фыркнул Чу Ваньнин. — На задание это не повлияет. Мо Жань удивлённо на него взглянул, пытаясь понять, не появилось ли у его ученика чувство юмора. Задание? Какое ещё к чёрту задание? — Завтра отправимся домой, — недоуменно пояснил Мо Жань, не веря, что Чу Ваньнин допустил такую глупость себе в голову. — Никаких больше вылазок зимой. — Но ледяная обезьяна! — Найдём её, когда я придумаю, как защитить тебя от холода. Чу Ваньнин не нашёлся с ответом. Он растерянно наблюдал за тем, как Мо Жань стелет свой плащ на земле, будто лежанку, и зачаровывает над костром барьер, хранящий тепло. Пристыженный своей слабостью Чу Ваньнин мрачно последовал его примеру и всё-таки снял с себя намокший плащ, чувствуя себя виноватым и замёрзшим. — Я попробую сделать так, чтобы ты смог поспать. Но я сплю очень крепко, и во сне барьер может стать тоньше. Если почувствуешь, что замерзаешь, то ложись возле меня. Он знал, что Чу Ваньнин пропустит эти слова мимо ушей, но всё же должен был сказать это прямо. По крайней мере, если Чу Ваньнин ночью замёрзнет насмерть, то совесть Мо Жаня хотя бы будет чиста. Спать они легли в мрачной и гнетущей тишине. Пламя потрескивало в центре пещеры, отбрасывая пляшущие тени на серые каменистые стены, а снаружи завывала страшная вьюга. Мозг Мо Жаня сразу же пустился в изобретения всевозможных способов согревать свою хрупкую яблоневую ветвь. Если бы он не молчал, а сказал ему раньше, то, возможно, он бы уже что-то придумал, и всего этого бы здесь не произошло. Однако чем дольше он складывал эти мысли в своей голове, тем уютнее становилась чернота пещеры и это мягкое тепло, хрустящее сгорающими дровами и расходящееся эхом по их маленькому убежищу. Завтра у них будет трудный день, но пока что следует отдохнуть и набраться сил. Мо Жань почувствовал, как проваливается в мягкий и приятный усталый сон. На свежем воздухе и после долгой дороги и не могло быть иначе. Он был уверен, что совсем скоро сон заберёт и Чу Ваньнина, однако с его стороны вдруг послышался тихий шелест. — Учитель… Ты спишь? — шёпотом спросил Чу Ваньнин. Мо Жань уже хотел было лениво приоткрыть свои глаза и приказать мальчишке спать. Но пока он придумывал невнятному языку нужные слова, его возмущения вдруг исчезли так же быстро, как и появились. Не дождавшись ответа и посчитав, что Мо Жань уже спит, чьё-то тонкое и замёрзшее тело тихонько, боязливо прильнуло к нему в отчаянной попытке согреться. Хотя дыхание у Чу Ваньнина больше не рвалось, все его мышцы каменели под кожей. Мо Жань чувствовал это даже сквозь многие слои одежды. Добиться такого от Чу Ваньнина было настоящим подвигом. Ещё никогда его упрямый и замкнутый ученик не позволял себе такой близости к другому человеку. Время от времени он замирал, будто боясь, что его застукают или что учитель проснётся, и потому никак не мог успокоиться и расслабиться. Даже когда тепло окутало его со всех сторон — перед ним был костёр, позади — пышущее жаром тело Мо Жаня — он всё равно казался замёрзшим, точно оленёнок, некрепко держащийся на своих тонких ногах среди зимнего леса. Такая уязвимость и страх что-то больно колыхнули внутри Мо Жаня. Возможно, утром он об этом пожалеет, но сейчас он просто не мог никак не отреагировать на тело Чу Ваньнина рядом. Воспользовавшись тем, что тот всё ещё считает его спящим, Мо Жань лениво, как медведь, поворочался. И прежде, чем Чу Ваньнин вскочил и убежал, тяжёлая и горячая рука Мо Жаня рухнула на его вздрогнувшее тело, схватив за талию. Чу Ваньнин так испугался, что не смог заставить себя произнести ни слова. Он подумал, что Мо Жань уже проснулся. Но вдруг эта обжигающая рука, способная обхватить его всего, сжалась и притянула Чу Ваньнина ближе, чуть не вдавив в чужое тело. Так, чтобы нос Мо Жаня зарылся ему в затылок. Первое время Чу Ваньнин цепенел от страха. Потом он вновь попытался дышать. Наконец, усталость и тепло сморили и его. И лишь почувствовав, как Чу Ваньнин медленно, тяжело расслабился и засопел, Мо Жань смог уснуть и сам, окутанный тонким яблоневым ароматом. Но теперь, впрочем, от того робкого юноши, боязливо жмущегося к нему в поисках тепла, не было и следа. Чу Ваньнин вошёл в дом гордо, непоколебимо. Вообще-то, Мо Жань знал, как ему нравилось ходить в одежде своего учителя, поэтому не удержался от возможности понаблюдать за Чу Ваньнином. Придерживая плащ, он аккуратно расставил по столу еду, капризно отвернув носик от всего острого, пошёл ставить чайник. Хотя в доме было очень тепло, Чу Ваньнин — осознанно или нет — не снимал чужой плащ с себя, пусть он и вот-вот заставит его упасть под своей тяжестью. Всё это время Чу Ваньнин не смотрел на Мо Жаня. Они прошли вдвоём уже такую долгую дорогу — от пренебрежения до застенчивых взглядов, от страха до искренней привязанности — что теперь было как-то странно не получить спустя долгое время хоть какой-то ласки. Мо Жань, конечно, не злился. Он знал, что строптивец Чу Ваньнин очень, очень плохо выражает свои собственные эмоции, поэтому Мо Жань ему никогда не верил. Если дуется — значит, есть за что. Если злится — не факт, что на него. Если смотрит своим убийственным взглядом — значит, засмущался в конец. Поэтому он не спешил с выводами. Холодная отстранённость и острые от природы черты наделили Чу Ваньнина прекрасной, но далёкой красотой. Даже в таком юном возрасте он создавал впечатление возвышенного небожителя, которому не ведомы мирские заботы. Говоря откровенно, Мо Жань и сам долгое время так думал, он знал, встречался с такими людьми, которым всё нипочём. Они тихи сами по себе, равнодушны, немного апатичны. Но он думал так до тех пор, пока не стал внимательнее относиться к Чу Ваньнину. Как-то по первости он подарил ему в знак своего благословения хорошенький и расшитый милым узором мешочек цянькунь. Чу Ваньнин тогда принял его со странным, немного напряжённым лицом, будто искренне не понимая, что Мо Жань имеет в виду таким поступком. — У меня уже есть мешочек цянькунь, — прямолинейно заявил Чу Ваньнин, вынудив своего учителя неловко усмехнуться. — Да, точно. Этот учитель совсем забыл, прости. Ну, пусть будет про запас, вещичка-то полезная. Мо Жань не знал, почему его сердце в тот момент так высоко подскочило. Казалось, ещё секунда — и хлынет вместе с кровью из его горла. Это был обычный подарок, он многим дарит подарки, но почему-то в этот раз он слишком сильно переживал. И вообще, разве ученик в праве вот так ворчать на подаренную учителем вещь, пусть даже и бесполезную?! Однако выяснилось, что Чу Ваньнин нагрубил ему не от скверного характера и природной злобы. Как раз наоборот, лишённый каких-либо привязанностей и близких, Чу Ваньнин просто искренне растерялся, когда получил подарок. Он не знал, как на него реагировать, что говорить и как это трактовать. Мо Жань поначалу расстроился. В конце концов, он хотел наладить связь со своим единственным учеником, а тот брезговал даже его подарками. Однако потом он увидел, что красный мешочек неизменно висит на поясе Чу Ваньнина на любых заданиях, праздниках, да и просто в быту. Обычно он старался прятать его за ворот, будто опасаясь, что его заподозрят в привязанности к подарку, но когда оставался один — неизменно любовался вышивкой. Мо Жань лишь однажды увидел, как лицо Чу Ваньнина озарилось этой тихой, скромной улыбкой от вида мешочка, и внутри у него всё загорелось. Кажется, тогда все демонические силы озлобились против него: половица у него под ступнёй скрипнула, Чу Ваньнин страшно испугался, и больше никто и никогда не видел у него в руках драгоценный подарок. Чу Ваньнин и вправду очень застенчивый. Живя под одной крышей, вместе тренируясь и вместе отправляясь на задания, они волей-неволей друг к другу прикипели. И если Чу Ваньнин искренне верил в то, что его маска безупречна, всё же Мо Жань был чуть постарше, видел он чуть больше и в людских сердцах он разбирался чуть лучше. Вся та надменность, гордость и равнодушие, приписываемые Чу Ваньнину другими учениками, не имели к реальности никакого отношения. Он всё ещё обладал страшным характером: вспыльчивый, упрямый, чересчур прямолинейный, но ничего плохого Мо Жань в нём так и не увидел. Напротив, чем дольше они вместе жили, тем сильнее он убеждался в том, что Чу Ваньнин как раз-таки обладает удивительно чутким и добрым характером. Просто до этой доброты нужно было как следует копнуть. Но как ещё его заставить общаться с другими учениками? Если бы они узнали его поближе, то Чу Ваньнин перестал бы томиться в его павильоне, как хрупкая принцесса в заточении. Но тренировался Чу Ваньнин один, занимался он один и даже обедал — исключительно с Мо Жанем, да и то, подальше от глаз посторонних. Однажды они пришли вместе в зал Мэнпо, но, к несчастью, в тот день еда была исключительно острой, а от острого у Чу Ваньнина слезились его прекрасные глаза феникса, горло сжималось, а тошнота ворочалась в желудке. Он честно пытался себя заставить съесть хоть что-нибудь, но в конце концов с громким стуком ударил сложенными палочками по столу, отказавшись вообще что-либо есть. Мо Жань озадаченно моргнул. Чу Ваньнин отчаянно боролся со своим организмом. А притихшие вокруг ученики и наставники то и дело шептались: — Надо же, он ест с самим наставником, а так себя ведёт… — Я слышал, что он всё ещё не хочет считать себя частью Сышэн. — У наставника Мо героическое терпение. К несчастью, Мо Жань после этих слов не смог определить, действительно ли Чу Ваньнин покраснел только лишь от перца. На следующий день он отказался идти в зал Мэнпо. Мо Жань вздохнул, но уговаривать не решился. На второй день он заявил, что не голоден. Мо Жань едва ли ему поверил, но всё же посчитал, что Чу Ваньнин не настолько глуп, чтобы объявить ему голодовку. — Ах, ваш первый ученик? — удивлённо взглянула на него кухарка. — Такой красивый, но очень строгий юноша, с которым вы ели недавно? Нет, он не заходил, и еду для него никто не заказывал. На третий день Мо Жань убедился, что Чу Ваньнин не просто глуп, он чертовски глуп. Выманить кошку из логова оказалось очень тяжёлой задачей. Чу Ваньнин избегал любых тем, связанных с едой или публичными местами, общался строго и по делу. Но когда его живот уж слишком громко заурчал, а Чу Ваньнин от стыда пропустил пару ударов Цзяньгуя, лозы учителя, Мо Жань понял, что надо брать дело в свои руки. В кашу, сваренную на молоке, он добавил масла и сахара. Такую обычно варят детям — более того, такую ему варила тётушка Ван в детстве, когда он капризничал или буянил. Чу Ваньнин, конечно, уже не мальчик, а расцветающий юноша на грани взросления, но, к большому счастью Мо Жаня, он оказался жутким сластёной, и сладкая каша с тех пор стала его любимой едой. — Не хочу давить, правда, — мягко начал тогда Мо Жань, сидя за столом с ним в павильоне и подпирая щёку кулаком. — Но почему ты не хочешь есть со всеми? — Просто не хочу, — пожал плечами Чу Ваньнин. Мо Жань прищурился. Нет, было что-то ещё. — Не нравится еда? — Еда вкусная, — отринул предположение Чу Ваньнин, а потом поправил: — Та, которая не острая. Острые блюда ужасны. Мо Жань прыснул со смеху. — Ты на моей памяти первый человек, который ругает нашу острую кухню. Он хотел пошутить, и в слова свои не вкладывал ни крупицы злобы или осуждения. В мире ходит множество людей, и, разумеется, не всем нравится одно и то же. Мо Жань обожал сычуаньскую кухню, а Чу Ваньнин любил сладости. Его двоюродный брат Сюэ Мэн, например, обожает утку, а Мо Жань её терпеть не может и больше любит кролика. Это нормально, что у всех разные вкусы. Но, взглянув на поникшего Чу Ваньнина, он понял, что шутка его попала не в бровь, а в глаз. — … я не хотел никого оскорблять, — сдавленно пробормотал Чу Ваньнин, стиснув в руках тарелку с кашей. — Забудьте, что я сказал. — Ох, Ваньнин… Он хотел бы пожурить его за такие гнетущие мысли, но, как видно, Чу Ваньнин и сам не прочь себя пожурить, поклевать и помучить. Этот юноша, от природы обладая холодным и строгим взглядом, всю жизнь сталкивался с одними лишь недопониманиями. Каждое его действие, каждый его взгляд толковали как-то иначе, заставив в итоге поверить, что это с ним что-то не так, что это он вызывает у людей такие неприятные чувства. Даже тогда, на церемонии, сколько людей поинтересовались, как он себя чувствует в толпе незнакомцев? Каково ему не иметь ни друзей, ни знакомых здесь, не знать здешних правил и не понимать, что тут в норме, а что — нет? Все просто игнорировали его, считая, что он сам со всем разберётся, что он слишком гордый для подобного сборища, заносчивый, а по итогу навязали ему это гнетущее одиночество. Он ведь так и стоял бы там, такой потерянный, как котёнок, оказавшийся посреди большого города. Дошло до такого абсурда, что Чу Ваньнин теперь искренне извиняется за то, что не любит острую пищу. И Чу Ваньнин, от природы довольно застенчивый, не нашёл выхода лучше, чем вообще свести все свои контакты с людьми к минимуму. Чем меньше он будет общаться с людьми, тем меньше он будет их раздражать. Мо Жаню оставалось только вздохнуть. И когда он на следующий день принёс Чу Ваньнину обед прямо в павильон, юноша растерялся. — Тут же две порции, — недоуменно заметил он. — А вы? — Поем тут, — заявил Мо Жань, плюхаясь за стол. — Налетай, мою стряпню все хвалят. Чу Ваньнин оцепенел. — Вы не… Вы не обязаны. — Не обязан, — поддакнул Мо Жань, расставляя посуду. — Но я же сказал, что хочу о тебе заботиться. Кажется, одним лишь чудом ему в голову не прилетела тарелка от смущённого ученика. Это сейчас Чу Ваньнин напоминал залюбленного кота с лоснящейся шёрсткой. По кухне ходит уверенно, по-хозяйски. Для него теперь даже не стоит вопрос о том, где Мо Жань будет обедать — они всегда вместе, если не у себя в павильоне, то где-нибудь в городском ресторанчике. Мо Жань очень быстро выучил все его вкусы, а потому водил его только в те заведения, где можно попробовать необычные или редкие десерты. Вот и сейчас Чу Ваньнин без каких-либо сомнений расставлял посуду и наливал им чай, правда на Мо Жаня всё ещё не смотрел. — Ваньнин, — на пробу позвал его Мо Жань с порога. Не получив ответ, он лишь скрестил руки на груди и присвистнул. — Котёнок, ты никак злишься? Чу Ваньнин презрительно фыркнул. Больно надо ему злиться! Подумаешь, Мо Жань всего лишь пропадал на ночной охоте вместо пяти дней семь, прислав лишь весточку, что он жив и скоро вернётся. Ещё и это пренебрежительное прозвище — котёнок, что это вообще такое?! — Учитель, вы хотели обедать? Вот и обедайте молча. Мо Жань усмехнулся. Лишь раз поняв Чу Ваньнина, теперь он хорошо знал, как следует читать его слова и трактовать реакции. Вот сейчас, например, он хамит и ёрничает, но вовсе не из-за плохого характера. Как кошка, гордо отворачивающаяся от хозяина, который долго не возвращался с работы. Но Мо Жань уже знает, что кошек нужно гладить вдоль шерсти, не трогая бочка и живот. Он приблизился к Чу Ваньнину медленно, будто хищник. В редкие моменты этот строптивый кот вот так подпускал кого-то к своей спине. Но так уж вышло, что сейчас обида на Мо Жаня так сильно взвила его, что он просто не мог поступиться своей гордостью, обернуться и тем самым выдать себя с потрохами. В кои-то веки это жуткое упрямство сыграло Мо Жаню на руку. Даже когда он вплотную приблизился к молчаливому, непоколебимому Чу Ваньнину, тот не вздрогнул и не обернулся. Нет, его таким не напугать. Хотя по молочной коже его шеи тут же побежали мурашки от этого теплого, медленного дыхания Мо Жаня, он отказывался в этом признаться. Мо Жань лишь слегка коснулся чёрного густого меха, и тяжёлый бесформенный плащ, соскользнув с острых плеч, рухнул к их ногам. — Ну же, золотце, — мурлыкнул Мо Жань, бессовестно потираясь носом о его загривок. — Признайся, ты скучал по мне? — Хмф. С чего бы? Мо Жань приластился с одной стороны — Чу Ваньнин отвернулся и нахмурился. — Совсем не скучал? — театрально вдохнул Мо Жань ему в покрасневшее ушко. — Какая жалость. А вот я очень скучал… В доказательство своих слов он обеими руками обвил тонкую талию Чу Ваньнина, не оставляя ему путей к отступлению. Хотя Чу Ваньнин не обладал женственным телом, всё же на фоне широкоплечего, крепкого Мо Жаня, фигурой напоминающего скорее крестьянского пахаря, чем заклинателя, он всегда выглядел тоньше и хрупче, чем он есть на самом деле. Эта разница сводила их обоих с ума — стоило однажды Мо Жаню подумать о том, что он с лёгкостью может держать Чу Ваньнина на весу, и его мозг, воспалённый от этих мыслей, прямо-таки недобро запульсировал в тесной черепной коробке, посылая пульсацию гораздо ниже. Первый вздох он вырвал у Чу Ваньнина, когда его губы медленно и дразняще мазнули за его красным ушком. Чу Ваньнин вообще был очень чувствительным, и в их первый раз, когда Чу Ваньнин буквально плавился в его руках, он грешным делом подумал, что натурально совращает его. Учитель из Мо Жаня ужасный, но не спать же ему со своим учеником! Пусть и таким соблазнительным, пусть и таким язвительным, пусть и таким недостижимым для другого мира. Они правда пытались друг друга оттолкнуть. У Мо Жаня сохранялось подобие принципов. Чу Ваньнин, конечно, уже не подросток, но всё ещё считается учеником — учеником Мо Жаня! На правах старшего и почти умного, Мо Жань и вправду пытался всё это пресечь на корню. Сам Чу Ваньнин тоже не желал навязывать свои чувства Мо Жаню, он вообще не считал, что способен кого-то любить или что кто-то способен любить его. Пытались игнорировать друг друга. Мо Жань всё так же приносил ему обеды, а Чу Ваньнин всё так же следовал за ним. Они правда пытались жить нормально, но разве может такое получиться? Всё равно Чу Ваньнину снятся эти вздорные весенние дни, всё равно Мо Жань по-волчьи облизывается всякий раз, как ему нужно побыть совсем близко к нему. Они все равно не могут спокойно жить под одной крышей. Воздух внутри густеет, и Мо Жань слышит, как сильно бьётся сердце у Чу Ваньнина. Тогда его медленные и влажные поцелуи начинают цвести на самой уязвимости Чу Ваньнина. За ушком. Проколотая мочка. Уголок губ. Подбородок. Шея. Чу Ваньнин упрямится, но дышит часто-часто. Мурашки уже полностью растворяют его тело, и оно обмякает, отдаваясь крепким рукам. И коленки у него против воли подкашиваются. Чу Ваньнин всегда такой чувствительный. Всего пара мягких поцелуев, и он уже полностью безоружен. Жар волнами омывает его тело, сбивает дыхание и раскаляет кости. Мо Жань уже далеко не впервые вот так его ласкает, но каждый раз кажется ему как первый. По крайней мере, Чу Ваньнин остаётся всё таким же трепетным и чувственным. Впервые всё пошло не так, когда Чу Ваньнин оказался серьёзно ранен. Простая вылазка, чтобы погонять мелких назойливых духов, закончилась засадой, в которую они попали вдвоём. Ревнивая хозяйка духов, потревоженная их вмешательством, разозлилась и прошила их своими древесными шипами в попытке уничтожить. Но если Мо Жань успел их все отразить с тихим звоном, то Чу Ваньнин оказался перед жутким выбором: защитить себя или защитить мирянина, на зов которого они и откликнулись. И, разумеется, Чу Ваньнин выбрал не себя. В распахнутых от ужаса глазах Мо Жаня сверкнуло лишь золото лозы, брошенной на помощь дрожащему и слабому человеку, а следом послышался короткий вскрик Чу Ваньнина. Щека, плечи, живот, бёдра. В мгновение ока на его теле выступили кровавые цветы, а сам Чу Ваньнин, ослабев, нехорошо пошатнулся. В тот злополучный день чёрный огонь подчистую сжёг и хозяйку, и её маленьких духов. Мо Жань не позволил раненому Чу Ваньнину идти самому и подхватил его на руки, как девицу, чтобы как можно меньше тревожить раны. Возмущения были начисто проигнорированы, и Чу Ваньнин подозрительно быстро сдался. Кровь стремительно окрашивала его одежды, делая лицо ненормально бледным, и холодная испарина выступила у него на мрачном лбу. Его жизни, вероятно, ничего не угрожало, но Мо Жань уже мысленно прикидывал, насколько быстро в Сышэн могут добраться самые именитые и могущественные лекари. Зная, как Чу Ваньнин не любит лишнее внимание, Мо Жань сперва решил осмотреть раны сам. Он положил тихо шипящего Чу Ваньнина на кушетку пустого лазарета — больше не нашлось дураков отправляться на задание в столь погожий и тёплый денёк, и принялся распоясывать сложные одежды Чу Ваньнина. — Учитель! — Чу Ваньнин возмущенно попытался его оттолкнуть, но вдруг вздрогнул, увидев, насколько серьёзным и взволнованным выглядело вечно улыбчивое и светлое лицо Мо Жаня. — Я сам!.. — Сам ты уже сделал выбор, — рявкнул на него Мо Жань, заставив замереть. — Теперь лежи спокойно! Кажется, слишком привыкший к безалаберности своего дурачка-наставника, Чу Ваньнин искренне не ожидал такого обращения. Каждое движение Мо Жаня всегда было мягким, живым, словно он не сражался, а флиртовал с хорошенькими девушками. На самых тяжёлых и трудных заданиях его лица не покидала эта очаровательная улыбка, говорящая о том, что всё будет хорошо. Но теперь? Теперь глаза Мо Жаня затянуло чёрным цветом, и каждый раз, когда он что-то ему говорил, свет падал на его заострённые, почти волчьи клычки. В Мо Жане клокотала почти исступленная ярость, когда он, перенервничав, так и не разобрался с одним узелком и попросту разорвал его вместе с нижними одеждами. — … Повисло молчание. Бледный, как полотно, Чу Ваньнин, кажется, забыл даже о способности дышать. Несколько бусин, сорвавшихся с подвески, с тихим стуком рассыпались по полу, чеканя их сердцебиение. — Прости. Потом куплю тебе новую. А следом Мо Жань сделал нечто такое, от чего Чу Ваньнин не просто не начал дышать заново, он почувствовал, что воздух обратно рвётся ему в глотку, норовя разорвать внутренности. Тёплые и шершавые руки Мо Жаня обхватили белую талию. Разводы крови на ней напоминали тонкий узор, выписанный на мраморе. На её фоне руки Мо Жаня казались не только более смуглыми, загорелыми, но и чертовски большими. Если он постарается, то сможет ли он двумя ладонями обхватить эту талию полностью? Но прежде, чем эта мысль свела его с ума окончательно, он быстро принялся промывать и бинтовать. Он ждал, что Чу Ваньнин вот-вот взъерепенится, как дикая кошка, искусает его и исцарапает когтями, однако Чу Ваньнин продолжал молчать и покорно лежать. Грешным делом подумав, что ученик слишком на него обиделся, Мо Жань кротко взглянул на него и замер. На лице Чу Ваньнина, стремительно покрасневшем, он увидел следы ужаса… и пьяного восторга. Нет, со стороны он всё ещё казался раздражённым и бледным, но Мо Жань был к нему слишком близко. Поэтому он увидел его чуть прикушенную губу, увидел его расширившиеся зрачки, услышал его дрогнувшее дыхание. И он знал, что во всём этом есть не только испуг. Было что-то ещё, что-то… чего Чу Ваньнин ещё сам не мог себе объяснить. Кое-что в их поведении изменилось в тот день. По крайней мере, Мо Жань стал ещё на шаг ближе к тому, чтобы слышать это трепетное, хрипловатое: — У-Учитель… Потеряв власть над собой, Чу Ваньнин схватился за стол. Хотя его талию стискивали медвежьи объятия, его ноги слабели всё больше и больше, особенно когда мурлыкающий Мо Жань принялся вылизывать его шею, и особенно — под задранным вверх подбородком. — Ах, котёнок… Так и не научился врать. Вдруг он развернул Чу Ваньнина, закружив ему голову и выбив землю из-под ног. Секунда — и Мо Жань уже подхватывает его под бёдра, удерживая полностью на весу. С тихим и чуть растерянным писком Чу Ваньнин ухватился за его шею в поисках опоры, не понимая, что тем самым пытается прижаться только ближе. Мо Жань сыто посмотрел в раскрасневшееся лицо Чу Ваньнина. Он отчаянно пытался сохранить спокойствие и невозмутимость, но его губы уже покраснели от той силы, с которой он пытался их прикусить. Золото в глазах помутнело. — Котёнок, не поцелуешь меня? О, видеть, как Чу Ваньнин ломается и сдаётся, было бесценно. Ему так хотелось уткнуться учителю в шею, зарываясь в его тепло и запах, так хотелось сказать, что да, он действительно скучал, он переживал, и весточка Мо Жаня его совсем не успокоила. Хотелось после расставания прижаться скорее и больше не отпускать… Но вместо этого Чу Ваньнин лишь сглотнул, кадык его дёрнулся. Не унижаясь до подобного, он лишь тихо бросил: — За что? За нарушенное слово? Ах, его обида на Мо Жаня была куда глубже. Но ничего, к счастью, его учитель достаточно энергичен, чтобы полностью загладить свою вину и даже больше. Не дождавшись от своего котёнка прощения, он принялся вымаливать его сам. Поцелуй был липким, глубоким и очень, очень горячим. Вся та раскалённая сущность, которая клубилась в его крепких мышцах, теперь хлынула в тонкий рот Чу Ваньнина, не имеющего никаких способов закрыться. И пока он плавился в ощущении Мо Жаня, тот, переступив злосчастный плащ, направился прямиком в спальню, не отпуская Чу Ваньнина ни на секунду и прерывая свой поцелуй лишь тогда, когда воздуха переставало хватать. Он хотел бы со всей нежностью расплыться с Чу Ваньнином по кровати. Ему вообще всегда хотелось поступать с ним так нежно, чтобы больше ни одна глупость в его голове не распустилась этим ядовитым цветком — я не заслуживаю, мне не нужно, другие лучше… Чу Ваньнин, несмотря на всю скверность своего характера, в глубине души оказался невероятно нежным и хрупким, и как только Мо Жань это понял, он вообще не смог больше смотреть по-другому на Чу Ваньнина. Да, он сильный, да, он вот-вот займёт должность на пике, да, он в своём ученичестве будет талантливее некоторых из старейшин, но всё же это его Ваньнин, его котёнок. Который не любит острую еду, который много переживает и который совершенно не умеет принимать свою любовь. Если бы однажды страсть Мо Жаня охладела или бы кто-то ещё привлёк его внимание — Чу Ваньнин, безусловно, вновь бы показал свои когти… но никогда не стал бы навязываться. Он никогда не любил себя — так почему же его должны любить другие? Именно поэтому Мо Жань хотел бы показать ему всю глубину своей привязанности, выбить из его головки все эти дурные мысли всепоглощающей нежностью и любовью. Но как только они переступили порог нежных поцелуев и застенчивых признаний, выяснилось, что у Чу Ваньнина есть одна маленькая слабость. И, раз уж наставник из Мо Жаня никудышный, он, конечно, вёлся на неё каждый раз. Именно поэтому, вместо мягкого падения в объятиях на роскошную кровать, он практически бросил Чу Ваньнина туда одного. По-прежнему заботливо, но немного дико, так, чтобы Чу Ваньнин растерялся, чтобы сердце у него заколотилось и было время осознать. А следом — набросился на него, будто оголодавший зверь. Чу Ваньнин против воли простонал ему в губы, когда руки Мо Жаня вмиг зарылись в его одежды. Он целовал его пылко, жарко — так, чтобы лишить Чу Ваньнина этого вечного контроля, чтобы расплавить все эти стены, которые он столько времени вокруг себя возводил. При всей своей внешней чистоте и непорочности, на самом деле этот котёнок гораздо больше любил укусы и сжимания до синяков, ощущение силы, владеющей им всеми немыслимыми способами. Именно поэтому, несмотря на своё желание баюкать и лелеять эту красоту в своих руках, Мо Жань мог не сдерживаться. Ведь гораздо сильнее, чем беречь и нежить, Мо Жань снова и снова хотел им обладать. Так, чтобы Чу Ваньнина выгибало на кровати, так, чтобы горячие слёзы от страсти лились по его вискам. Чтобы он, вечно холодный и замкнутый, распалился так, чтобы самому лезть с поцелуями, чтобы наконец-то просить этой ласки и признаться самому себе в том, что он имеет право кого-то хотеть и кого-то желать. На бледную грудь он нападает с жадностью, свойственной голодной собаке. Чу Ваньнин жмурится, отворачивается и стискивает его волосы, не то пытаясь отодрать от себя, не то пытаясь прижать ближе, но весь он вьётся змейкой на кровати. Он хочет, он чертовски хочет, и каждый раз, когда Мо Жань давит на него своим громадным телом, он это чувствует. То, как очаровательно Чу Ваньнин пытался каждый раз спрятать своё возбуждение, заводило Мо Жаня только больше. Шея, ключицы, грудь, соски. Самые уязвимые места на теле Чу Ваньнина, но особенно — этот противный, тонкий острый шрам, прямо напротив сердца. Свидетельство чужой алчности и гордыни, граничащей с безрассудством. Чу Ваньнин редко о нём упоминал, но зато крупно вздрагивал каждый раз, как Мо Жань целовал рубец и заталкивал свой горячий язык в эти рваные белые края, будто пытаясь вылизать оттуда всю грязь. Из-за того, что шрам находился совсем рядом с ядром, каждый раз Чу Ваньнин терял контроль. Всполохи энергии проносились по всему телу, и Мо Жань с удовольствием забирал их себе, чтобы затем вернуть в десятикратном объёме, вынудив его золотое ядро прямо купаться в сущности Мо Жаня. Он спускался всё ниже и ниже. Одежда страшно натирала и без того зудящую кожу, хотелось её как можно скорее сорвать. Но Мо Жань не знал, чего он хочет больше — вновь увидеть обнажённого Чу Ваньнина, прекрасного, как небожитель, в своей постели, или же в первую очередь раздеться самому, чтобы поймать этот жадный, восхищённый взгляд Чу Ваньнина с расширенными зрачками. В конце концов, пожалуй, он просто жутко хотел быть ему кожа к коже. Скидывая одежду то с себя, то выпутывая из неё Чу Ваньнина, он не переставал осыпать его тело поцелуями. Стоило Чу Ваньнину немного освоиться в роли любовника, и из застенчивой красавицы он превратился в демонёнка, жажду которого Мо Жань едва ли мог утолить. Стоило ему мазнуть поцелуем по уголку губ — и Чу Ваньнин тут же лез целовать его сам. Больше, больше, он хотел больше, он хотел, чтобы они с Мо Жанем целовались до стёртых губ, говорили друг другу про любовь до сорванного горла, так, чтобы он наконец-то смог убедиться в том, что его действительно хотят, что его чувства взаимны. Чу Ваньнин ведь всегда любил тихо. Давно поставив на своих отношениях крест, он ведь никогда никому не навязывался, ни с кем не пробовал. Первый и единственный человек, его заинтересовавший, оказался его собственным учителем, поэтому долгое время Чу Ваньнин просто продолжал вбивать себе в голову, что он неправильный, что он порочный, что нельзя подобного желать. Поэтому он никогда прямо ни о чём не говорил и ничего не просил, но если уж Мо Жань уделял ему капельку внимания — приготовленный обед, перевязывание ран, совместные тренировки — то Чу Ваньнин бережно хранил их в своём сердце, опасливо, будто вор, укравший у других счастье быть с Мо Жанем. Поэтому теперь, стоило Мо Жаню разрушить эту трепетно выстраиваемую плотину равнодушия, и абсолютно ошеломительный, бурный поток буквально сбил его с ног. Однако от природы Мо Жань тоже жутко упрямый. Если сказал, что охватит океан, то вместе с этим он заберёт и моря, и озёра, и реки. Кто тот дурак, заповедовавший, что если жизнь даёт тебе три фута, ты не можешь просить о десяти? Мо Жань заберёт сотню, тысячу, десятки и сотни тысяч, он заберёт столько, сколько потребуется, чтобы любить Чу Ваньнина. — Учитель! — растерянно воскликнул Чу Ваньнин, и этот хриплый, дрогнувший голосок звучал для Мо Жаня музыкой. — П-постой!.. — О? — Мо Жань на мгновение оторвался от выцеловывания чужого живота. Вместо этого, будто щенок, он потёрся своей щекой о нежную кожу и хитро взглянул на красное лицо Чу Ваньнина. — Но разве я не должен загладить вину перед моим котёнком? Голова у Чу Ваньнина кружилась, а глаза стремительно наливались горячими слезами. Грудь его вздымалась от тяжёлого дыхания, когда он тихо, сдавленно всхлипнул: — Не так… Тогда он коротко ахнул, когда Мо Жань рывком вновь оказался у его лица, подминая под себя и медленно кружа над губами Чу Ваньнина, но не целуя их. Раскалённое дыхание клубами оседало на чужой коже, вынуждая даже шею покраснеть. — Не так? — с усмешкой рыкнул Мо Жань, целуя что угодно: щёки, лоб, переносицу, — но не губы. — А как тогда? Ну же, котёнок. Скажи прямо. Чу Ваньнин в отчаянии стиснул зубы. Он всё ещё слишком стеснялся произносить вслух подобные непотребства, слишком смущался принимать своё тело и удовлетворять его желания в нужной степени. В обычной жизни Мо Жань ухаживал за ним понимающе, ласково. Не успел Чу Ваньнин ещё подумать о чём-то, а Мо Жань уже это сделал, принёс или купил. Любые капризы, любое баловство, — он всё спускал ему с рук. Но в постели он нарочно притворялся, будто совершенно не понимает Чу Ваньнина. Из-за этого Чу Ваньнин бесился, царапался и злился, но тем самым цеплялся в Мо Жаня всё сильнее и сильнее. Мо Жань считал это… некоторым воспитательным моментом. — Внутри, — через силу признался Чу Ваньнин, будто ломая себе этими словами каждую кость. — Я хочу… внутри… Ведь Чу Ваньнин должен привыкнуть, что когда он будет ломаться, когда будет злиться, показывать коготки, плакать или рычать, Мо Жань всегда будет рядом, чтобы его поймать и удержать. — Молодец, котёнок, — низко пророкотал Мо Жань. — Я дам тебе всё, что захочешь. Он набросился на него с такой яростью, будто бы пытался сожрать, разорвать и до смерти сдавить в своих объятиях. Покрасневшие отпечатки пальцев ещё очень и очень долго будут сходить с нефритовых бёдер Чу Ваньнина из-за той силы, с которой Мо Жань их мял, сжимал и раздвигал, желая оказаться ближе к чужому жаркому возбуждению. — Нгх! Чу Ваньнина выгнуло дугой на кровати, когда Мо Жань спустился ниже и принялся его вылизывать. Он никогда не пренебрегал подготовкой, как бы сильно Чу Ваньнин не капризничал и не требовал сделать всё быстрее и сильнее. Бесстыдно дразня его языком, Мо Жань раз за разом ему доказывал, что даже полюбившаяся Чу Ваньнину грубость и резкость не всегда несёт за собой только лишь боль. При должном обращении всё может быть настолько приятным, что у Чу Ваньнина перед глазами звёзды появятся. Но всё же больше всего ему нравился голод Чу Ваньнина. Пристроившись между его раздвинутых, уже подрагивающих ног, Мо Жань не торопился входить — только медленно готовил себя, предвкушая будущее наслаждение. Закинутую ему на плечо ногу он трепетно поцеловал в острую коленку, заставив очередной табун горячих мурашек пробежать по всей сущности Чу Ваньнина. Он не торопился, просто смотрел и ласкал. Чу Ваньнин на его кровати такой доверчивый, такой чувствительный. Он совсем потерялся в мягких одеялах, покачиваясь на них и на своей похоти, будто на волнах. Простыни у лица стискивал так сильно, что кончики пальцев белели, а ткань жалобно трещала. Смотрел на Мо Жаня так, будто раскинутая на простынях наложница на своего императора — благоговейно и по-низменному жадно. — Что… — потерянно метался Чу Ваньнин. — Что такое?.. — Нет, золотце, просто любуюсь. Он промурлыкал это так нежно, что совершенно обезоружил такого распалённого и горячего Чу Ваньнина. Но прежде, чем он начал злиться и шипеть, слишком смущённый комплиментом, Мо Жань наконец толкнул бедра вперёд и наконец погрузился в его жар. Они оба шумно ахнули — Мо Жань на грани рыка, Чу Ваньнин на грани крика. Слившись воедино, они наконец-то почувствовали чистое, ничем не обременённое удовольствие. Чу Ваньнин стискивал его так сильно, что Мо Жань был совершенно не в состоянии двигаться. Он только прикрыл от хлынувшей в его тело похоти глаза, приоткрыл губы, ловя жаркий воздух и цветочный запах Чу Ваньнина. С кружащейся головой он вновь прижал его тело своим, войдя глубже и тут же перехватив сорвавшийся с чужих губ крик, заставив его угаснуть на влажных языках. Каждый толчок — медленно, глубоко. Так, чтобы Чу Ваньнин больше не смог себя сдерживать и наконец-то полностью поддался ему в этом ослепляющем возбуждении, из-за которого они вскоре уподобились зверям. Укусы чередовались с поцелуями, медленный и нежный темп — с попыткой завладеть им, войти как можно глубже, сильнее, так, чтобы Чу Ваньнина аж протряхивало на кровати, чтобы его белые бёдра дрожали от того удовольствия, которое дарит ему Мо Жань. Конечно, Чу Ваньнин скучал по нему. Хотя они провели в разлуке всего лишь неделю, этого уже казалось достаточно, чтобы как следует истосковаться. Но гораздо сильнее, чем Чу Ваньнин, мог скучать только Мо Жань. По этим застенчивым всхлипам и отчаянным попыткам спрятаться, по этим стройным белым ногам, обхватывающим его талию, в конце концов, по тому, как Чу Ваньнин выгибается в его руках, раздавленный чужим жаром и откровенно этим наслаждающийся. — Больше не отпущу, — шептал ему в шею Мо Жань, подтверждая слова мощными толчками. — Будешь везде ходить со мной, не отойдёшь от меня ни на секунду. Мой, мой… — Твой, — всхлипнул Чу Ваньнин на грани потери сознания. — И ты… мой… учи… уч… — Мо Жань, — попросил он, и Чу Ваньнин, изливаясь, отчаянно прорыдал. — Мо Жань… И вновь поцелуй, но вместо безграничной жажды — всего лишь признание друг другу, такое ласковое, тёплое и всепоглощающее. Когда всё закончилось, они были слишком обессилены, чтобы идти умываться. Лёжа на спине, едва прикрытый одеялом, Мо Жань тихонько выводил круги на бледной спине Чу Ваньнина, отчаянно прижавшегося к его раскалённому телу. Пряча нос, Чу Ваньнин свернулся под его боком клубочком, мирно посапывая и переживая остатки бурного оргазма. Мо Жань тихонько наслаждался, с удовольствием даря свой жар этому теплолюбивому котёнку. Он с лёгкой тоской бросил сонный взгляд на кухню, где по-прежнему стоял поднос с обедом для них. Чу Ваньнину — рис и овощи, Мо Жаню — мясо в остром соусе. Как только усталость и приятная нега наконец отступят, ему нужно как можно скорее встать и приготовить им нормальной еды. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Чу Ваньнин простудился из-за своих голодовок и тренировок на холодном воздухе. Но всё это — позже. А тем временем ученики пика Сышэн, закончив долгую и бурную на обсуждения трапезу, послушно помогали прибирать посуду с длинных тяжёлых столов. Один из них, чрезвычайно задумчивый, бессмысленно натирал одно место на столе вот уже десять минут. — Ты чего задумался? — одна из учениц, круглолицая и весёлая, всё же решила вырвать его из тяжёлых дум, подойдя поближе и помахав перед его мрачным лицом ладошкой. — Как призрак какой-то. — Я всё думаю про наставника Мо, — угрюмо признался ученик, наконец бросив тряпку на стол и скрестив на груди руки. — Вдруг он опять отдал всю еду этому первому ученику? Может, принести ему ещё поднос? Лицо девочки стремительно побледнело. — Нет-нет, ты что, не знаешь? — Не знаю чего? — Нельзя приближаться к Павильону Алого Лотоса, когда наставник Мо возвращается с ночной охоты. — Это ещё почему? Девочка воровато оглянулась. Тряпка в её руках начала сминаться от нервозности, схватившей всё тело ученицы. — Сяо-эр как-то хотела обратиться к наставнику Мо за советом после охоты, — шепнула девочка. — И представляешь, над Павильоном стоял мощнейший защитный барьер, но даже сквозь него Сяо-эр почувствовала дикие всплески духовной энергии. Наставник Мо очень добр, но ты же знаешь, какой мрачный тип этот его первый ученик. Каждый раз, когда наставник Мо возвращается с охоты, он наказывает его. — Наказывает? — скептично фыркнул ученик. — Не верю! Он же его обожает, хотя я до сих пор не понимаю за что. — Нет-нет, именно что наказывает, просто пока все не видят. Или, ты думаешь, почему первый ученик несколько дней не появляется на публике после возвращения наставника Мо?! Ученик удивлённо распахнул глаза. А ведь девчонка права! Чу Ваньнин всё же ученик пика и ходит по его территории, но когда наставник возвращается… он словно пропадает на несколько дней в своих покоях! — Именно поэтому, — требовательно пригрозила ему пальцем взволнованная ученица. — Нельзя его беспокоить! Ведь воспитательный процесс для наставников священен и никому нельзя в него вмешиваться!