В кругу родных

***

25 декабря 1991 года

Специя

      Зима в Специи была мягкой, нерешительной, словно сама природа не хотела отпускать средиземноморское тепло. В воздухе пахло соленой сыростью, мандаринами и хвоей. Всё это многообразие прибрежного городка смешивалось с суровой трамонтаной, налетевшей на город прямо с темных волн.       Закутанная в шарф Франческа неслась по узкой улице, сжав в руке пакет с продуктами. Дома в последний момент выяснили, что не хватает кедровых орешков для песто — без них соус был бы не таким насыщенным, что почти оскорбительно для такого вечера. Пальцы окоченели от пронизывающего до костей ветра, но Франческа будто не замечала этого. На душе было легко и радостно: наконец она вырвалась из Генуи домой, прямо в канун Рождества, когда весь городок жил в предвкушении праздника и семейных застолий. Наконец она отпразднует его дома.       Она переступила порог дома и оказалась в эпицентре почти оглушительного шума, но такого теплого и живого. Голоса, топот, детский смех, звон приборов, хлопанье дверей — дом переливался всеми своими гранями сразу, не стесняясь и не сдерживаясь, словно только в этом хаосе его обитатели и могли ощутить настоящую жизнь.       — Франческа! — с лестницы её окликнула Леандра, держа под мышкой белоснежную скатерть с изящным кружевом. — Давай сюда… Ну, что ты встала!       Пакет исчез из её рук быстрее, чем Франческа успела развязать шарф — Леандра уже убежала на кухню. Франческа пригладила влажные от промозглого морского ветра волосы, повесила шарф и пальто отдельно от общей кучи одежды — просушиться.       Из гостиной донесся голос папы:       — Не дергай так, порвешь же! Господи, да не так! Чичча! Ну же, подойди.       Папа, рассевшись на диване, руководил украшением рождественской елки с той же строгостью, с какой вел свои дела. Инвалидная коляска, заваленная мишурой и игрушками, стояла неподалеку. Лучо, по обыкновению взлохмаченный, возился с гирляндой. Рита, его маленькая помощница, развешивала украшения там, куда могла дотянуться, прихрамывая от одной еловой ветки к другой.       — Я могу помочь, — предложила Франческа, подходя ближе к отцу. — С гирляндой.       Папа взглянул на нее поверх толстых линз очков. От его взгляда Франческа всегда ощущала себя младше, чем она была.       — Нет, иди Рите помоги, не видишь разве? — Он махнул морщинистой рукой в сторону внучки. — Украшения должно быть видно на фото. Она не дотянется до верхних веток.       — Но я...       — Ты поставила камеру заряжаться?       — Да, папа, — пробормотала Франческа. Весь вечер она пыталась быть полезной, но разве этого недостаточно? Боже правый, да разве могла она забыть про камеру?       — Тогда принеси еще игрушек. В подвале лежат.       Франческа сжала губы, почувствовав знакомое бессилие, которое поднималось из груди. Не злость — нет, она любила отца, несмотря ни на что, — но это постоянное ощущение, что ее воспринимают как девочку на побегушках едва старше той же Риты, словно у нее нет ни опыта, ни собственного мнения… Это ощущение тяготило.       Не успела она уйти из гостиной, как ей пересекла дорогу Леандра с горой тарелок в руках.       — Вот почему мы так поздно этим занимаемся?! — проворчала она, лавируя между стульями. — Почему, я спрашиваю? Чем вы тут были заняты последние дни? Еще и гирлянды повесить, о, Господи…       — Хочешь, я повешу? — предложила Франческа.       — Ты? — Леандра остановилась и окинула сестру оценивающим взглядом. — Нет-нет. Лучо и Энцо разберутся. Ты лучше иди на кухню, помоги Джованне с нарезкой. Она там одна со всем возится, а нам через час уже за стол садиться. Быстрее!       — Папа сказал принести игрушки.       — Я сама принесу! Давай же, рук не хватает! — Леандра торопливо прошла мимо, придерживая тарелки.       Франческа выдохнула, стараясь не показывать разочарования, и направилась туда, где её хотя бы считали полезной — на кухню. Весь этот шум и суета словно не касались ее по-настоящему. Дом, этот единый живой организм, будто отторгал ее, как застрявшую в горле рыбную косточку.       Стоял почти невыносимый жар. Кухня встретила ее поднимавшимся от кастрюль густым паром, смешанным с запахами запеченного теста, лука, свежего базилика и чего-то горьковатого. Что-то определенно начинало подгорать — Франческа узнала бы эти горькие ноты где угодно. Джованна стояла у плиты, сосредоточенная, с заколотыми кое-как волосами, в фартуке поверх праздничной блузки. Она выглядела утомленной и взвинченной даже больше обычного, хотя, в отличие от Леандры, уж точно не собиралась жаловаться. В ее движениях читались присущие Джованне упрямая решимость и гордость, не позволявшие попросить помощи раньше.       — Леа сказала, что тебе нужно помочь с нарезкой, — тихо произнесла Франческа, аккуратно похлопав сестру по плечу.       — Господи, Чичча! — Та вздрогнула от прикосновения, едва не выронив ложку.       — Извини…       — Да, точно. Помочь. — Джованна зачерпнула немного минестроне из кастрюли и попробовала его. — Возьми сыр, нарежь его. Только ровно, я тебя очень прошу!       — А если выйдет криво, то Рождества не будет? — отшутилась Франческа и показала язык, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.       Джованна хмыкнула и улыбнулась, хотя вышло натянуто и слишком устало.       Франческа достала из шкафчика доску и нож, отыскала в холодильнике кусок пекорино и принялась за работу. Она затаила дыхание, стараясь не мешать пробегавшим мимо членам семьи — Леандра искала винтажные тканевые салфетки, Лучо зачем-то понадобились ножницы, а Рита просунула голову в арку и тут же исчезла с визгом.       — Знаешь, — начала Франческа неуверенно, — я как-то рассказывала тебе про тот перевод статьи, с французского… Профессоресса сказала, что мне наконец ответили. Меня возьмут в редакцию на практику, в феврале.       — Угу, — отозвалась Джованна, следя за соусом на плите.       — Это такая возможность! — продолжала Франческа. — Там работают настоящие профессионалы. Сначала будет много монотонной работы, конечно, но я смогу многому научиться. Я даже могла бы…       — М-м, — по инерции отозвалась Джованна, интенсивно помешивая суп.       Франческе показалось, что конец фразы застрял где-то в горле. Было такое ощущение, что они с сестрой разговаривают через стену старого дома толщиной с локоть.       — А у тебя как дела? Как работа? — попробовала она снова.       — Нормально. — Джованна даже не подняла на нее глаз. — Передай соль, пожалуйста.       Франческа протянула солонку. На мгновение их пальцы соприкоснулись — руки Джованны были холодными.       — Спасибо, — коротко бросила та и снова отвернулась к плите.       Франческа промолчала. Нож, словно метроном, мерно отстукивал ритм по деревянной доске. Внутри копились слова и мысли, которыми она так хотела поделиться, но те уже не находили выхода. Джованна, стоявшая в паре шагов от нее, ощущалась совсем далекой и потерянной — в мыслях, в усталости, в трауре.       Больше говорить не хотелось. На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь шкворчанием мяса на сковороде и постукиванием ножа, и в этой тишине Франческа чувствовала себя даже более одинокой, чем в огромной Генуе.       «Быть может, так правильно… Она устала. Все устали. Не стоит приставать», — подумала она, раскладывая ровные ломтики сыра на тарелке с красивой каймой. Но почему-то легче от этой мысли не становилось.       В задумчивом смятении Франческа залюбовалась композицией на тарелке. Вздрогнула вдруг — это Джованна ткнула ее в плечо миской с помидорами. Франческа уже протянула руку, чтобы забрать ее, как дом всполошил звонок в дверь. Мигом охнувшая Джованна подпрыгнула, и помидоры один за другим полетели на пол, но Франческа чудом спасла от падения хотя бы миску.       — Я открою! — закричала Джованна, а затем быстро бросила: — Ох, Господи, ну что со мной не так! Прошу, приберись, я сейчас вернусь! У нас гость!       Она выбежала из кухни, на ходу сняв фартук и бросив его на спинку стула.       Глубокий вдох: один миг, а сколько всего случилось. И это только начало вечера… Так скучала по дому, но что-то уже тоска по Генуе стала брать верх.       Франческа присела на корточки.       — Вот молодец, Франческа! — пробубнила самой себе под нос, собирая помидоры с пола. — Ты такая ловкая, Франческа! Еще бы чуть-чуть и убирать бы пришлось осколки. А как ты ровно порезала сы…       — Ух ты! Здравствуй, Франческа!       Она подскочила и неловко пригладила растрепанные волосы. Перед ней возник Теобальдо Аморетти — его она узнала сразу, хотя они не виделись уже года полтора. Как и всегда, одет он был с иголочки: белоснежная выглаженная рубашка, изящная жилетка и по-праздничному яркий галстук в золотую полоску. Синьор Теобальдо широко улыбался, обнажая идеально ровные зубы, и протянул к ней руки. Франческа, впрочем, не поняла, чего он от нее хочет — поэтому смущенно смотрела на него, пока тот сам не сгреб ее в объятия и затем потрепал по макушке.       — И вам доброго вечера.       — Как у тебя дела, красавица? Ты великолепно выглядишь! Генуя пришлась тебе по душе, я погляжу!       — Всё нормально, — неловко пробормотала Франческа. — В Генуе чудно, да.       — А как твои…       — …заберите у них ножницы, черт возьми! — крикнула Джованна куда-то в сторону гостиной, возвращаясь на кухню. — Боже, прости, Теобальдо, такой бардак с ними всеми! Мне очень стыдно!       — Ну что ты, — миролюбиво отозвался он. — Вы мне как родные, прекрати уж! Будто я никогда не видел страшного погрома, учиненного детьми.       — Если бы только детьми, — вздохнула Джованна и поставила моку на плиту. — Голова кругом, честно говоря… Ну, впрочем, неважно. Присаживайся за стол.       Франческа протиснулась к раковине и стала промывать помидоры, побывавшие на полу.       — Приятная суматоха… Да в кругу родных — чем не радость? — почти пропел Теобальдо. — Люблю я вас, Фортунато… Да, может, тишины тут не найти, но своего рода покой меня всегда настигает в этом доме! А всё почему, знаешь, Джованна?       Та отрицательно помотала головой.       — Ну, как же! А ты, Франческа?       Она отставила миску в сторону, достала чашки и обернулась на синьора Теобальдо.       — Честно говоря, не знаю, к чему вы ведете.       — Ты-то точно знаешь!       — И всё же сдаюсь.       — Стабильность! — Он взметнул палец вверх. — Нет ничего ценнее, чем уверенность в людях. Я знаю, что всегда могу заехать к вам, и вы радушно встретите меня, а потом напоите чудным кофе. За это-то я вас и люблю.       Лицо Джованны, прежде скованное напряжением, тронула улыбка.       — Что-то ты сентиментален сегодня.       — Как же не расчувствоваться в такой праздник? Хочу признаться: Рождество я люблю всем сердцем. Это уникальное время… Время любви и единства, время прощения, время, когда душа трепещет — я это чувствую вот здесь. — Он прикоснулся к груди. — А сколько воспоминаний подарил мне этот день!.. Чего стоит пандольче моей дражайшей матушки… Это же пальчики оближешь! Джованна не даст обмануть, в том году угощали.       — Пандольче и правда был чудесный, — поддакнула Джованна, поставила три чашки с кофе и пригласила сестру к столу. — Искренне восхищаюсь стряпней твоей мамы. И я бы не отказалась обладать таким же талантом…       — Заезжай к нам на неделе, угостим обязательно, да и секретами своими она охотно поделится. — Синьор Теобальдо подмигнул ей и выпил, причмокнув, эспрессо. — И ты, Франческа, приезжай.       Она лишь рвано кивнула, не собираясь уточнять, что не задержится в Специи, да и посещение дома Аморетти в ее планы не входило.       Пространные речи синьора Теобальдо отчего-то раздражали, а слова Джованны — еще сильнее, ведь с ней она не разговаривала так же охотно. Франческа даже почувствовала себя гадкой, что едва слушает его, хотя синьор с искренней любовью говорил о своей семье. Но что-то неприятно укололо в сердце, и она, сдвинув брови, опрокинула в себя кофе.       — Посмотрим, — ответила Джованна вместо нее. — Как получится. Мне как-то не до походов в гости в последнее время, ты уж извини. Честно говоря, я и в этом году не стала бы ничего праздновать, если бы не семья, если бы не Ремо… Все говорят, что ребенку нужен праздник. Но не то чтобы я тот человек, который способен этот праздник подарить. Алессандро скрасит… Скрасил бы даже самый поганый день, а уж Рождество с ним, — как ты описываешь, — это и волшебство, и трепет, и… Он и есть душа моя…       Слова задрожали, повисли в воздухе, а Джованна, уткнувшись в наполненную кружку, побледнела. Синьор Теобальдо коснулся ее руки и заметно тише сказал:       — Ну-ну, Джованна, мы с тобой… Твое горе — наше горе, мое горе. Алессандро… Он и правда душа; не только твоя, он великая душа, такие не прощаются навсегда — они становятся хранителями тех, кого любили… И пока мы помним о них, пока говорим о них добрые слова, они не исчезнут никогда. И я точно знаю, что…       Он не договорил: в доме раздался громогласный детский плач, а еще драматичное оханье Леандры. Джованна, мигом убрав выступившие слезы, вскочила со стула и выглянула в арку, после чего заметалась по кухне, точно влетевшая в дом птичка.       — Боже мой, дурдом! Рита в балясинах застряла!       — Чего? — всколыхнулась Франческа.       — Голову засунула и ревет! Ох, Господи!       Франческа хотела было уйти с кухни к лестнице, но Джованна придержала ее за плечо.       — Проводи Теобальдо, — торопливо сказала она, — бумаги отцу он завез, а задерживать его было бы неприлично. А я пойду разберусь.       Досада окатила целиком. Это уже было нестерпимо — так даже с детьми не обращаются! Могла же она сама решить, что стоит делать? В конце концов, Теобальдо был гостем Джованны, а не ее. Не в силах возразить из уважения к сестре, Франческа выдавила из себя:       — Как пожелаешь.       — Нужна помощь? — Трепыхался позади синьор Теобальдо. — Рита в порядке? Мне вызвать скорую?       — Нет-нет, никакой скорой, — отмахнулась Франческа. — Вы выпили свой кофе? Давайте я вас провожу. Сейчас уж все наверняка сбежались на лестницу, нам с вами там лучше не тесниться…       Синьор Теобальдо явно хотел возразить и настоять на своем, но Франческа была непреклонна и, не дожидаясь ответа, пошла к выходу, надеясь, что он просто последует за ней. Он и правда пошел, продолжая восклицать и беспокойно болтать, Франческа же ничего не слышала — но не из-за шума, стоявшего в доме, а из-за нежелания слушать.       Уже у двери, когда она успела ее отворить, синьор Теобальдо вдруг развернулся и, неестественно для себя помявшись, вкрадчиво спросил:       — Что-то ты не радостная совсем. А на дворе Рождество, и семья вся в сборе… У тебя всё хорошо?       — Переживаю за племянницу, — бросила Франческа, надеясь, что ему хватит такта наконец уйти. — Не могу веселиться.       Синьор Теобальдо выразительно взглянул на нее, раскусив, на самом деле, поверхностную и совсем не убедительную ложь. Его взгляд скользнул куда-то вглубь дома, и Франческа непроизвольно оглянулась, но никого не увидела. Только расслышала отголоски шума, поднявшегося из-за Риты, застрявшей между балясин.       — Выйдем поболтать?       — Давайте, — неожиданно для себя ответила Франческа, вернулась, чтобы взять пальто, успевшее высохнуть, и вынырнула из душного дома наружу.       День склонился к вечеру. Солнце уже заметно опустилось к горам. Оно ничуть не грело, совсем по-зимнему сияя в вышине. Трамонтана стала лишь сильнее, играя с короткими кудрями Франчески и так и норовя распахнуть спешно накинутое пальто. Франческа подогнула ворот пальто повыше и поежилась от холода, провожая синьора Теобальдо до его машины.       — Как у тебя дела, милая? — спросил он, когда они остановились на тротуаре. — Я всё выпытывал у твоей сестры, как там твои успехи в Генуе. Но она не особо делилась…       — Неплохо, — осторожно ответила Франческа, — уже скоро закончу университет. Пять лет пролетели как миг…       — Ты заканчиваешь в грядущем году? — воскликнул Теобальдо и одобрительно заулыбался. — Как быстро растут чужие дети. Ты такая молодчина, на самом деле!       Франческа зарделась, улыбнулась, но опустила взгляд вниз, лишь бы скрыть это.       — И в феврале… В феврале у меня начнется практика. Меня взяли в редакцию, буду переводить с французского… Это большая возможность, я грезила этим с третьего курса. Но меня не брали, ни разу не проходила конкурс. А тут вот… Я, в общем, очень рада.       Она вздрогнула, когда Теобальдо вдруг хлопнул в ладоши и схватил ее за плечи. Выглядел он потрясенным, даже чрезмерно.       — Ого, вот это новости! А я ничего об этом не слышал. С ума сойти! Ты талант, Франческа! У меня нет слов. Твой отец, наверно, очень тобой гордится.       — Он не знает об этом, — буркнула Франческа. — Еще не сказала никому…       Глаза Теобальдо мигом потеплели, и ей показалось, что в них блеснули слезы.       — Я тронут. Это, знаешь, очень ценно, и я это запомню. Но… Чего же ты тогда грустная такая?       Невольно она закусила губу, сильнее закуталась в пальто и пробормотала:       — Да потому что никто больше об этом не хочет и слышать.       — Это в каком смысле? Твоя семья против? Но против чего?       — Нет-нет. Никто не против. Им просто… Всё равно. Меня никто не слышит… Никто не видит. Они думают, что я ребенок, хотя это уж давно не так, и никто не спросит — как у меня дела, как мои успехи. В доме столько людей, а я будто совсем… Совсем одна…       Глаза защипало. Она спешно вздохнула и стала прохаживаться вдоль авто.       — Вот как, — смятенно пробормотал он.       Сердце пропустило удар. Даже болтливый синьор Теобальдо не хотел слушать ее глупые жалобы… Дура, зачем поделилась всем этим, еще и в Рождество!       — Извините… — Она остановилась. — Не хотела…       — Нет, что ты, — перебил он. — Я тебя понимаю. Знаешь ли, я тоже младший в семье! Думаешь, к сорока годам что-то меняется? Вот уж нет! А когда у тебя нет собственной семьи — тем более не меняется. Мои брат и сестра, Маурицио и Роберта, приедут праздновать Рождество со своими супругами и детишками… А что же я? О, я поеду к родителям один. Как и во все предыдущие годы. И в их глазах я всё тот же малыш Бальдо… Хотя давно уж вырос. Когда-то это продлевало ощущение детства, но теперь это кажется мне странным… Странным, потому что их отношение ко мне не изменилось. И, что самое глупое, я продолжаю потакать их ожиданиям в полной мере, — совсем тихо произнес синьор Теобальдо. — Я продолжаю быть терпеливым, внимательным, послушным сыном… Продолжаю быть малышом Бальдо.       Когда он замолчал, на них обрушилась тишина наступающего вечера. Франческа смотрела ему в глаза, возможно, впервые видя синьора Теобальдо каким-то… Беззащитным и настоящим. Маска на его лице на минутку спала — и перед ней и правда был малыш Бальдо. Скромный симпатичный мальчишка, любимый родителями, но по какой-то причине — одинокий и несчастный. Видел ли он сейчас и в ней малышку Франческу?..       — Кажется, я тебя смутил… — негромко рассмеялся синьор Теобальдо.       — Нет, извините, совсем нет! — заторопилась Франческа. — Я, конечно, не ожидала это услышать… Вы с таким теплом говорили о Рождестве на кухне… Но всё… Не так просто, как мне казалось.       — В самом деле не просто, — кивнул он. — В семье ничего не бывает просто. И в семье бывает очень одиноко. Но, думаю, есть и те, с кем одиночество… Уходит. Люди, что не только слушают, но и слышат. Это не всегда любовь, нет, если ты подумала об этом… Иногда это просто добрый друг.       Его глаза переливались цветом морской волны от света заходящего солнца. Франческе хотелось обронить ласковое слово, возможно, впервые за день.       — Сегодня, выходит, вы мой добрый друг.

***

23 декабря 1991 года

Генуя

      Старый ксерокс дребезжал и поскрипывал, будто на последнем издыхании. В полной тишине библиотеки эти звуки казались особенно громкими, как если бы кто-то за углом работал с перфоратором. Аппарат, наконец, выплюнул сто пятьдесят седьмой лист конспекта, но в очередной раз оставил на нем большую кляксу. К счастью, текст остался читаем, поэтому Серсе не стал перепечатывать лист.       На столе уже была подготовлена увесистая стопка учебников, монографий, сборник статей… Серсе водрузил рядом свою папку и стал пересматривать распечатанные листы. Группы препаратов, фармакокинетика, побочные эффекты, бесконечные схемы и таблицы… Все темы были на месте, так что он мог наконец-то заканчивать и идти домой.       Библиотекарша со скучающим видом вперила в него взгляд. Он устремился к ней, положил стопку книг на стойку и постарался придать лицу дружелюбное выражение. Особым обаянием он не обладал, но и его кислая морда после сегодняшнего экзамена не помогла бы сейчас договориться…       — Что тут у нас… — пробормотала синьора Трани, принявшись разбирать книги.       Одну за другой она отметила печатью. Серсе внимательно следил за ее движениями, нервно ожидая последней.       — А вот это я вам выдать на могу, — озадаченно сказала синьора. — Этот учебник мы выдаем лишь на десять дней. Вы не сможете вернуть его в назначенный срок: библиотека не работает до седьмого января.       Она отложила его в сторону.       — Прошу прощения. — Серсе настойчиво передвинул его обратно. — Он очень нужен мне. Понимаете, у меня пересдача уже восьмого января. Я не успею забрать его и подготовиться… Я очень вас прошу! — Серсе наклонился к стойке, чтобы взглянуть библиотекарше в глаза, и перешел на умоляющий тон.       Та, устало похлопав ресницами, парировала:       — Восьмого января? Так рано?       — Да, я сам попросил, — закивал Серсе, — в персональном порядке, без группы, официального расписания это не касается. Дело в том, что я не могу сдать один предмет. А у меня последний курс, скоро еще практика, столько дел, и я хотел поскорее сдать этот предмет, до конца зимы, но, видите ли, так вышло, что в этом месяце ничего не срослось, и я запоздал, и теперь мне нужно получить его сейчас, иначе потом я просто не успею…       — Бог с вами, — выдохнула синьора Трани. — Скажите спасибо, что я вас в лицо помню. Вы уж сколько времени здесь провели и пока что нас не подводили… Но если — слышите? — не вернете ее сразу после каникул, то пеняйте на себя! Всё будет зафиксировано!       Она хлестко шлепнула печатью по листку и вложила его в учебник. Серсе улыбнулся синьоре, искренне затрепетав от успеха:       — Конечно верну! Вы меня очень выручили!       Обняв стопку книг, он поспешил покинуть библиотеку. По пути к гардеробу совесть загрызла его: на самом деле, пересдача будет на целую неделю позже, и если бы синьора решила как-нибудь проверить это, то вранье вскрылось бы мгновенно. Но ему, увы, очень нужна была эта книга именно сейчас — впереди ждала нескончаемая зубрежка, и потерять целых две недели из-за рождественских каникул он никак не мог.       Серсе выскочил из университета на улицу, и в лицо ударил свежий морской бриз с капельками дождя. Привычная декабрьская морось. Застегнув куртку до самого подбородка, Серсе опустил лицо вниз, чтобы уберечь глаза от брызг. По влажной брусчатке скользили огни большого города — свет от фар и вывесок. Погодка не радовала, а на душе и так правила тоска…       Брел он, к сожалению, не домой: предстояло отзвониться маме и огорошить ее неприятной новостью. Реакция точно не могла быть хорошей, и оттого Серсе всё медленнее шевелил ногами, но всё же неотвратимо шел к площади Пьяцца-делла-Виттория — там стояла телефонная будка, из которой он последние шесть лет созванивался с семьей.       В конце ряда газетных киосков и продуктовых лавок ютилась небольшая синяя будка, вся потертая, с потрескавшейся краской. Впервые за этот неудачный день ему повезло: очереди не было. Серсе юркнул в нее поскорее, чтобы никто не успел занять телефон.       Решительный вдох. Предстояло объясниться перед матерью, и чем ближе был момент истины, тем глупее казались обстоятельства…       Жетон с металлическим звоном упал в монетоприемник, Серсе набрал домашний номер телефона, и в трубке раздался сначала протяжный писк, а затем — длинные, отрывистые гудки. Наконец, на том конце провода раздался родной голос:       — Алло?       — Мама, привет, это Серсе, — как можно четче сказал он.       — Серсе? — удивленно переспросила она. — Ты же должен быть в поезде… Что-то случилось?!       — Нет-нет! Точнее, да, можно сказать так…       — Что случилось?! Тебе нужна помощь?!       Знакомые истеричные нотки пробивались даже через плохую связь. Серсе стало стыдно.       — Мама, спокойно, всё нормально! Тут такое дело… Я сегодня сдавал фармакологию.       — Сегодня?! Как?! Ты же собирался сдавать ее в январе!       — Да, я просто не говорил… Я, в общем, договорился с преподавателем на пересдачу сегодня, двадцать третьего декабря. И сам себе поставил цель — если сдам ее, то вечером отправлюсь домой. А если не сдам, то… Никуда не поеду, останусь в Генуе и буду учить так, чтобы от зубов отскакивало, и чтобы у профессора не было и шанса завалить меня.       — Серсе, что за чушь! Ты серьезно что ли?! Ты что, не едешь домой на Рождество?! Серсе вздохнул.       — Да, я не сдал, я остаюсь в Генуе, буду учиться. Дома бы не вышло. Я бы отвлекался, отдыхал, вместо того, чтобы работать…       — Изверг! Садист! Он специально так с тобой поступает! Этот твой… Профессор твой, он просто идиот!       — Ну, мама, не говори так, — неловко проговорил Серсе, — если кто и идиот, то это я…       — И ты тоже, сынок! Езжай домой, прекрати себя изматывать. Что за глупые наказания ты себе придумываешь!       — Я дал себе слово, — он вздохнул. — Это последний курс. С этим хвостом я далеко не уйду. Он мне спать спокойно не даст. Всё равно отдыха не выйдет… Понимаешь?       — Ох, Серсе-Серсе!.. — Было слышно, что мама всхлипнула, и у него сжалось сердце. — Ну, как же ты так…       Серсе, прижавшись плечом к холодной стене телефонной будки, нервно сглотнул. До этого звонка он куда больше боялся материнского гнева, ее резких слов, ярости, упреков, но слышать, как мама плачет, было едва ли не тяжелее и больнее, чем любые крики.              — Я же тебе говорила не загонять себя так, — продолжила мама, ее голос стал тише, будто она отвернулась от трубки. — Всегда ты всё через силу, через упрямство... Упрямый, как баран!       — Ну-ну, будет тебе…       — Что же «будет»?! Вся семья соберется на Рождество, а ты там один, с книжками своими? — Мама вновь вспыхнула.       — Синьора Мартинуччи уже пригласила меня на ужин, — соврал Серсе без запинки. — Я справлюсь. Это ведь ненадолго. Подготовлюсь, сдам экзамен и сразу к вам, хотя бы на пару дней.       Его пожилая арендодательница, конечно, даже не подозревала, что Серсе совершил подобную глупость, и уж тем более не приглашала на ужин. Наверняка будет праздновать в компании родного сына.       — Ты же обещал приехать, — с надрывом сказала мама. — Я всё рассчитала, ужин на всех приготовлен, в конце концов! Я бы тебе суп разогрела, твое любимое жаркое… Думала, что ты всё же приедешь…       Серсе прижался лбом к запотевшему стеклу будки. За окном кто-то торопливо пробежал мимо, бросив на него удивленный взгляд. Машина проехала по широкой улице, обдав тротуар веером грязных брызг. Город жил своей жизнью, равнодушный к его неудачам — именно это ему и нравилось в Генуе. Тут он мог затеряться, раствориться, ни перед кем не оправдываться.       — Прости, — только и смог выдавить он. — Я правда думал, что сдам. Всё шло нормально.       — Думал он… — мама шумно выдохнула и шмыгнула носом, но говорила уже спокойнее. — Ты хотя бы ел сегодня нормально?       — Конечно, — снова соврал он, глядя на стопку учебников в пакете у своих ног. — Не переживай так, мам.       На том конце линии раздался приглушенный шорох, затем чей-то возглас — что-то вроде «дай сюда трубку». Телефон у мамы буквально выхватили, в динамике раздался знакомый, слишком бодрый голос.       — Чао, Серсе! — воскликнул Ментино.       — Ты опять подслушивал? — устало выдохнул Серсе, прикрывая глаза.       — А как иначе? — фыркнул брат. — Ты там что, совсем с ума сошел?       — Ты и сам всё слышал.       — Слышал, да, — в голосе Ментино появилась насмешка. — Какой-то идиотский спор с самим собой. Ты правда решил наказать себя одиночеством на Рождество? Выбрал книжки вместо маминой стряпни — значит, точно с катушек съехал.       — Это не одиночество. — Серсе напряженно потер переносицу. — Так надо, мне нужно сосредоточиться на учебе.       — Ну и бред! — заявил Ментино, не дав брату даже возможности возразить. — Тогда ты хоть подарок приезжай забери. Мама целый месяц нам их собирала, нельзя так с ней.       — Нет, Ментино, — сразу напрягся Серсе. — Я не могу. Приеду — дисциплина к черту, я себя знаю. Да и дорога туда-обратно почти пять часов. Нет у меня столько времени.       За окном будки семья остановилась прямо напротив витрины кофейни, заставленной панеттоне: присыпанные сахарной пудрой верхушки искрились и отражали от себя свет гирлянд, словно маленькие снежки. Серсе отвернулся.       — Господи, ну тогда я приеду, — брат шумно выдохнул в трубку с таким тоном, будто говорил с десятилетним мальчишкой.       Серсе нахмурился.       — В каком смысле?       — В прямом. Сяду в машину и доеду до Генуи. Я переночую, не против?       — Конечно против, — отрезал Серсе, почти испугавшись этой затеи и напора брата. — Даже не думай. Найдешь, чем заняться, лучше к Дамиане поезжай… И не смей брать ее с собой!       — Ты себя-то послушай: каторга, книжки, ты в Генуе в своей каморке, мама тут плачет, а твой профессор, чтоб его, торжествует, пьет вино с женой и раздает подарки детишкам. Прямо рождественская открытка! — Ментино, судя по тону, явно наслаждался моментом.       — Вот именно, что каморка — где ты тут спать собрался? — огрызнулся Серсе, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Хотелось повесить трубку. Или чтобы связь сама собой оборвалась… Сколько там еще времени осталось?       — Я всего на один день, потом уеду, — продолжал брат, будто не слыша его возражений и протестов. — Покажешь мне что-нибудь в Генуе, сходим выпьем, откроешь подарки от Баббо Натале, поспишь ночку без конспектов… Потом я уеду, а ты снова станешь великомучеником науки.       Серсе поджал губы, хотя Ментино, конечно, этого никак не мог увидеть. Вот же упрямец!       — Мне некогда. У меня график, я все расписал. Никаких прогулок, — попробовал он снова.       — Тогда прослежу, чтобы ты его соблюдал, — хихикнул Ментино.       — И что мне с тобой делать? — пробормотал Серсе.       — Принимать предложение, конечно. Отказывать гостям невежливо. Да и сам посуди: если я приеду, мама хотя бы перестанет думать, что ты все праздники провел в одиночестве. Хочешь, чтобы она так и рыдала до самого утра, представляя, как ты мерзнешь где-то в съемной квартире, голодный и несчастный?       Серсе замолчал. Против этого аргумента было совсем нечего возразить: было мучительно стыдно перед мамой за эту выходку. Отец и Леоне, несомненно, пережили бы этот праздник и без него. Соле бы удивилась, но едва ли придала бы этому значение: последние годы они почти не виделись. А вот Ментино стоило бы поехать к девушке, а не к нему…       — Не знаю…       — Сдавайся, брат! Я всё равно приеду. Но либо ты будешь мне рад, либо будешь ворчать.       Мимо будки прошла смеющаяся парочка с кучей цветастых пакетов. Серсе с грустью проводил их взглядом. Какой-то пожилой синьор, ожидая своей очереди, скучал у двери в телефонную будку.       — Ну хорошо, — сдался он. — Но ненадолго.       — Наконец-то! Тогда я завтра с утра выезжаю, — торжествующе заявил Ментино, немного повысив голос от возбуждения. — Не скучай там!       В трубке что-то зашипело, снова появился мамин голос — всё еще тревожный, но уже мягче.       — Ты там смотри за ним, чтоб не зевал… Не дай бог опять засмотрится куда, под машину бы не попал, — тихо сказала она. — И береги себя. Не морочь голову учебой.       — Обязательно, — ответил Серсе и вдруг почувствовал какое-то облегчение и тепло в груди. — Прости меня.       — Не ломай себя так, сынок.       Связь с тихим щелчком оборвалась. Серсе повесил трубку и еще пару секунд стоял неподвижно, глядя на город сквозь запотевшее от дыхания стекло. Пожилой синьор настойчиво постучал в дверь. Серсе вдруг поймал себя на мысли, что улыбается впервые за этот бесконечный, выматывающий день. Мысль о том, что Ментино навестит его, была удивительно теплой, как глоток горячего эспрессо в промозглое декабрьское утро. Брата, конечно, не стоило ожидать раньше обеда — ранние подъемы Ментино ужасно не любил, едва ли завтрашнее утро стало бы исключением. Возможно, он сможет позаниматься с утра, если сам встанет в шесть…       «Вот ведь прилип… И как у него это всегда получается?» — подумал он, нагибаясь за учебниками. Серсе подхватил книги, вышел из телефонной будки и зашагал по скользкой брусчатке в сторону дома. Облака рассеялись, показалось робкое солнце, город привычно шумел и сверкал вечерними огнями, готовясь к празднику, и почему-то на душе стало немного легче.