Франкенштейн: Возрождение

Время шло, и мужчина и девушка постепенно осваивались в новом убежище. Однажды Виктория нашла стул и хотела сесть, но не успела она приземлиться на него всем весом, как ветхая обивка провалилась, и она...застряла в нем тем самым местом, которым на него садилась...Внезапно девушка разразилась хохотом. Отчаянно барахтаясь, она не могла перестать смеяться. Ее смех, такой живой, сорвавшийся, раскатистым шлейфом разлетелся по дому. Такой искренний, что сотрясаемые им стены, казалось, впервые за много лет услышали человеческий звук. — Адам! — выдохнула она между приступами хохота. — Я… я застряла! Она попыталась встать — стул жалобно хрустнул и, как будто обидевшись, ещё крепче обнял её снизу. Виктория уткнулась лбом в ладонь и снова расхохоталась, уже до слёз. — Великолепно, — сквозь смех пробормотала она. — Изгнана из семьи, сбежала в заброшенный дом… и застряла задницей в антиквариате. Если это не символизм, то я не знаю, что это. Адам замер на секунду. Потом… его плечи дрогнули. Сначала он просто отвернулся, явно борясь с чем-то внутри. Потом тихо фыркнул. Потом — не выдержал. Смех вырвался неожиданно, низкий, хрипловатый, будто он сам удивился, что способен на это. Он прикрыл лицо рукой, но было поздно. Он расхохотался. — Прости, — сказал он сквозь смех и замахал руками. – Прости, прости.. — Не смей смеяться! — шутливо верещала Виктория. Она пыталась выбраться, но безуспешно. – А, ну хорошо.. Вижу, я тебе не нужен, – пошутил в ответ Адам и сделал вид, что уходит. – Нет! Нужен, нужен! Можешь смеяться, сколько угодно, только вытащи меня отсюда! – шутливо взмолилась она, протягивая ему вслед руки, и Адам подошел ближе. – Мда...Кажется, этот стул решил оставить тебя себе. Насовсем. – Но я так просто ему не дамся, – шутила Виктория. Мужчина присел перед ней, внимательно осматривая конструкцию. — Хорошо, — сказал он с подчёркнутой серьёзностью. — План спасения. Не дёргайся. Стул старый. Мы либо освободим тебя… либо он развалится окончательно. — В любом случае, — фыркнула девушка, — смею надеяться, что буду свободна. Мужчина аккуратно взялся за край обивки, стараясь не причинить боли, не вторгаться. Его движения были точными, бережными. При этом улыбка продолжала блуждать на его лице. Ткань с тихим треском сдалась, и Виктория наконец высвободилась, едва не потеряв равновесие. Адам тут же подхватил её за локти, удерживая. На секунду они замерли — близко, очень близко. Потом она снова рассмеялась, уткнувшись лбом ему в грудь. — Спасибо, — сказала она тихо. — За помощь. Давно я так не смеялась.. Он осторожно положил ладонь ей на спину. — Спасибо тебе, — ответил он. — За то, что не отказалась от меня.. снова. Благодаря тебе я знаю, что мое существование – это не только боль и отчуждение, но и выбор. И...радость. Дом больше не был пустым. Он был живым. <*****> К вечеру они сели ужинать. Виктория поджарила пойманную Адамом птицу прямо на каминном костре и запекла картошку, которую неожиданно нашла и выкопала из промерзшей земли. Какое-то время после ужина они слушали потрескивание дров и смотрели на огонь. – Знаешь, я была слишком строга и требовательна к себе самой. Да и к этому миру. Как отец был суров и несправедлив ко мне, так и я была слишком жестока и несправедлива с тобой. Но было бы ошибкой думать, что люди или вещи...да и сама жизнь обязаны быть такими, как мне надо. И не нужно быть удобным, чтобы быть любимым или хотя бы заслужить одобрения. Я ощутила это на себе как никто другой. Но прежде чем это понять, я искалечила тебя. Огонь в камине тихо вздохнул, будто соглашаясь с её словами. Адам не перебивал. Он слушал так, как слушают не ушами — всем существом. Когда она замолчала, в комнате повисла плотная, тёплая тишина. Он медленно повернулся к ней. — Ты не искалечила меня, — сказал он наконец. Спокойно. Без упрёка. — Ты сделала то, что умела тогда. Люди всегда создают из боли… иногда — защиту, иногда — ошибки. Он протянул руку к огню, не касаясь пламени, словно чувствовал его тепло кожей. — Я появился в мире незавершённым, — продолжил он. — И не потому, что ты была жестока. А потому что жизнь вообще не создаёт идеального сразу. Она дорабатывает нас через опыт. Через выбор. Нередко – через боль. Он посмотрел на неё — внимательно, мягко. — Ты научилась быть строгой, потому что на тот момент тебе казалось, что иначе ты бы не выжила. Пауза. — Но сейчас ты учишься другому. И я учусь вместе с тобой. Виктория сжала ладони, глядя в огонь. — Я боялась, — прошептала она. — Если я не буду требовательной… если не буду контролировать… всё развалится. Люди уйдут. Любовь исчезнет. Адам тихо усмехнулся — без иронии. — А вышло наоборот, — сказал он. — Ты перестала держать — и появилась близость. Он осторожно накрыл её руку своей. Не как защита. Как подтверждение присутствия. — Ты не обязана быть удобной, — произнёс он. — И я не обязан быть идеальным. — Но мы можем быть честными. И живыми. Этого достаточно. Она подняла на него глаза. В них было что-то новое — не вина, не страх. Принятие. — Прости меня, — сказала она. Не как исповедь, а как освобождение. Он слегка сжал её пальцы. — Я принимаю, — ответил он. — И остаюсь. Огонь треснул громче, словно поставив точку. За окнами сгущались сумерки, но внутри этого старого дома становилось удивительно светло. Не потому, что всё стало правильно. А потому, что больше не нужно было быть жестокими — ни к себе, ни друг к другу. – Знаешь, мы сейчас сидим с тобой вот так..– девушка помедлила. – Свой дом, мы вдвоем. Как..как... Виктория запнулась, подбирая слово, и это молчание оказалось красноречивее любой фразы. Она провела взглядом по комнате — по неровным стенам, по огню, по их двум теням, сплетённым на полу. — Как… — она тихо усмехнулась, — как семья, что ли. Слово прозвучало неуверенно, будто она боялась спугнуть его смысл. Адам не ответил сразу. Он смотрел в огонь, и пламя отражалось в его глазах, делая их неожиданно тёплыми. — Да, — сказал он наконец. — Именно так. Он повернулся к ней. — Только без долга. Без страха, что кто-то уйдёт, если ты окажешься не такой, как ждут. Семья не как клетка… а как место, где можно снять броню. Она медленно вдохнула, словно эти слова легли куда-то глубоко и точно. — Я никогда не умела этого, — призналась она. — У меня всё время было ощущение, что любовь нужно заслужить. Быть правильной. Полезной. Удобной. Адам покачал головой. — Любовь, которую нужно заслуживать, — это не любовь, — спокойно сказал он. — Это бремя. Он чуть наклонился ближе. — А здесь… — он жестом обвёл комнату, — здесь выбор. Каждый день. Свободный. Виктория посмотрела на его руку, потом вложила в неё свою — медленно, осознанно. — Странно, — сказала она. — Я столько лет искала дом… а оказалось, что он начинается не со стен. Он мягко улыбнулся. — Дом начинается с принятия, — ответил он. — Когда ты выбираешь преданность. Даже когда страшно. Даже когда непонятно, что дальше. Она прислонилась к его плечу. Не как спасение. Как равенство. За окнами окончательно стемнело. Огонь стал тише, глубже, будто тоже слушал. И в этом негромком, несовершенном вечере они вдруг поняли: им больше не был нужен ни этот мир, ни его принятие, ни его одобрение. Им достаточно было быть. Вдвоем. – Скажи, Виктория, – вдруг нарушил тишину Адам. – Если бы тебе снова пришлось выбирать, уйти или остаться... что бы ты выбрала? Виктория помедлила. – Ты хочешь знать, выбрала бы я тебя снова? Адам выжидательно молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. – Да. Да и еще тысячу раз да, – ответила девушка. – Я ни за что не променяла бы свой выбор на кого-то или что-то еще. Она помолчала. – Я люблю тебя. Вопреки всему. По-настоящему, – ее зеленые глаза стали очень серьезными.– И я говорю это не в порыве страсти. Я хочу тебя не только телом. Но и всей душой. Всем сердцем. Я дала тебе жизнь, а ты дал мне то, чего у меня никогда не было – счастье. Утешение. Принятие.. Пусть и через боль. Ты – начало новой жизни. Ты уникален, таких больше нет. И впервые в жизни для меня это причина не для гордости и тщеславия, а для счастья. Поэтому я готова выбирать тебя бесконечно. От этих слов у Адама перехватило дыхание. В его серых глазах заскрилось что-то, кроме огня. В них искрилась жизнь... Он приблизился к ней, и их губы слились в поцелуе.