Простишь ли ты меня?

Кнайф, словно тень, затаился в своем любимом укромном уголке. Он тихо примостился на камень, наблюдая за бездвижной, но полной жизни природой. Деревья тянулись к небесам, а земля пестрела россыпью фиолетовых, красных, зелёных, жёлтых точек, источавших счастье и дивный цветочный аромат. Но один бутон, у скромного серого цветка, оставался нераскрытым. На первый взгляд, его отсутствие никак не умаляло общей красоты, но именно этого раскрытия Кнайф ждал больше всего. Он видел в этом цветке себя: нераскрытого, серого, незаметного, словно всеми презираемого. И он ждал, надеясь, что этот цветок всё же сумеет явить себя миру. Режущий сидел, внимательно наблюдая. Кнайф был единственным, кто знал об этом милом месте. Почти единственным. Стоило ему ненадолго расслабиться, как раздался топот — прибежал Курасан. Лишь однажды хлебобулочный проследил, куда тайно уходит режущий. С тех пор он часто приходил сюда, чтобы молча посидеть рядом. Нож повернул голову к назойливому спутнику с выражением усталого недоумения. — Что? Кнайф, быть может, и искал уединённого места, где не было бы Курасана, но эти просторы, эти цветы, особенно тот серый, стали ему так близки, что мысль о расставании была невыносима. Со временем он даже привык к тихому присутствию своего невольного компаньона. Курасан присел рядом с ножом на камень. — А что, нельзя? К удивлению режущего, в последнее время хлебобулочный стал гораздо меньше походить на того «последнего мудака». Он перестал задирать Кнайфа, за исключением их встреч здесь, но даже здесь, на камне, Курич не выкидывал никаких фокусов. Он просто хотел побыть рядом. Поначалу его раздражал этот рыжий, но когда нож вежливо попросил его уйти, напомнив о желании побыть одному, хлебобулочный кивнул, выдохнул и ушёл. Вот только после его ухода Кнайф вдруг затосковал. Каждый следующий раз, тайно радуясь его приходу, он больше не гнал его прочь. Сгущёныч нервно потёр руки. — Слушай, я хотел поговорить. — О чём? — Я больше не хочу враждовать с тобой. Нож вздрогнул, сжав губы. Сердце ныло, но он не мог поверить, что это не очередная насмешка. Курасан смотрел Кнайфу прямо в глаза. — Подожди, я серьёзно.! Режущий стиснул зубы, заставляя себя отвернуться. Он встал с камня и направился к поляне объектов. Рыжий спрыгнул с камня и бросился вслед. — Стой! Схватив его тёплыми пальцами за ладонь, он изо всех сил пытался повернуть лицо ножа к себе. — Дай несколько секунд! Всего несколько! Выслушай меня! Пожалуйста! Я правда понял, что причинял тебе боль! Пожалуйста! Я хочу измениться! Кнайф медленно повернулся, окинув Курасана ошарашенным взглядом. Булка охнул. — Ведь я понял, что ты мне нравишься по-настоящему… Эти слова ударили молнией в грудную клетку. Кнайф тоже любил его. Но молчал. Он попытался вырвать руку, но Курасан держал крепко, не выпуская. — Всё потеряет смысл, если я позволю тебе уйти… Как я вообще мог потерять такое сокровище, как ты? — Кто же виноват.! — Я! Я виноват! Прости меня… Я столько думал о тебе… Ты нужен мне! Не уходи! Рыжик смотрел на режика с такой беззащитностью в глазах. Кнайф хотел ответить, но до безумия боялся, что слова Курасана — обман. Может, это затишье перед бурей? Вдруг сгущённый тут же разразится ржавым, хриплым смехом и начнёт тыкать пальцем: «Я знал, что ты инвалид, но не думал, что настолько». Ножа и так не жаловали остальные члены команд. Его не уважали даже в собственной. Единственными отдушинами оставались Пикчер и Лампочка. Но после этого признания в любви остальные испытуемые, чего доброго, с ног собьют. И так ненависти хватало. Этот рыжий страшился, что признание Курасану поставит окончательный крест на его отношениях с «товарищами"-объектами. Рискованно было доверять словам бывшего врага, тем более сразу прыгать в отношения, не построив даже толковой дружбы, что увеличивало риск втройне. Но, с другой стороны, в глубине души Кнайфу этого хотелось. За то время, пока хлебобулочный перестал вести себя как последний чмошник, нож успел сильно, не по-дружески привязаться к нему, хоть и общались они нечасто. Признание Курасана казалось красивым, несбыточным сном. К тому же, слова хлебобулочного романтика никак не походили на заученную, наигранную речь. В чёрненьких глазах и неловких движениях рыжика Кнайф видел искренность. Нож аккуратно взял руку Курасана в ответ. Никто никогда не держал его за руки и не говорил таких сладких слов. Режущий размышлял, что мог бы довериться хлебобулочному. Если подумать, то от его отказа испытуемые не станут относиться к нему лучше. Особенно Курасан. Если он не попробует ответить взаимностью, то буквально ничего не изменится. Так что, одной издёвкой больше — одной меньше. Кнайф сплёл их пальцы. — Честно говоря, я тоже полюбил тебя… Курасан смущённо улыбнулся, щёки его вспыхнули. Он опустил голову на плечо Кнайфа, и тот, ласково поглаживая его рожки, расплылся в улыбке. Серый цветок на лугу в тот же миг раскрылся.