Держи меня за руку

Жил-был мальчик. Его звали Мынхёк? Мунхёк? Всё зависело от луны в зените или того, как подвернётся сказать язык мамы. В детском садике его всё равно называли Муншок. Родители мальчика были очень заняты. То одни соседи, то другие — все любили их дом. Крики, ругань, скандалы, разбитые стёкла, слёзы — Муншоку всегда было поглядеть на что; он даже от страха уже не писался, не визжал и был смелым взрослым. Всё хорошо было, пока однажды в дверь не постучались серьёзные дяди. Они сказали, что мама и папа мальчика плохо себя ведут, о сыне не заботятся и вообще, что на них весь район каждый день жалуется. Как выложили правду на стол, так и забрали Муншока с собой, не спрашивая у него, чего он так плачет и кричит во всё горла. Они боялись, что к родителям хочет обратно, а тот всего-то хотел забрать своего мышонка, единственную игрушку детства. Мальчонку-то даже трёх с половиной не было, а он вон через что прошёл. Органы опеки (как назвались эти дяди) были в шоке и так его жалели, так жалели, что дважды приходили навещать его в детдом. Тогда Муншок уже совсем вырос и превратился в настоящего Мынхёка, как только ему исполнилось четыре года. Он любил играть с детками, спрашивать об их близких и горделиво рассказывать, как его забрали сами дяди в форме, а ничего и не бросали, как других. Мальчик был рад, что ему повезло больше, чем остальным, а мама ещё успеет прийти, обнять его, он дождётся. Все взрослые ждут. Так прошёл год или два, Муншока уже даже в школу хотели отдать, как кто-то шепнул ему на ушко, что за ним пришли. Это точно они, родители вспомнили о нём и нашли. Вообще мальчишка не имел привычки обижаться, мама с папой ведь и раньше могли забыть его в детском садике или потерять под собственной кроватью. Они и с бутылкой зелёной путали его, так что это было нормально, а Мынхёк даже внимания не обратит. Но к своему ужасу и карканьям детей зашли незнакомые двое мужчин. Страшные такие. Один оскалил зубы, а другой лыбился так, будто челюсть выпадет. Они ещё и смотрели на него пристально, потому что хотели съесть. А госпожа Ли ещё и говорила, что не впускает к нам монстров, едящих сладких детей. Лгунья… Вот это она подставила, так подставила Муншока. Мынхёк, как подумал, так и рванул сквозь двух высоченных стен, чтобы выбежать вон из зала, но его поймали прямо у дверей, когда другие без проблем выбегали. Тогда мальчику ничего не оставалось, и он горько заплакал: — Не ешьте меня, я хороший, — хныкал он, как можно жалобнее, — Я обещаю вести себя, как паинька… — Милый, не плачь, — говорил этот, с оскалом. Пытался нежно, а у самого так кровожадно голос срывался, вот-вот и съест. Они преградили ему путь и подсели на корточки, чтобы лучше свою добычу рассмотреть. — Мы не хотели тебя пугать, — снова сказал он, а другой, как добавил: «Прости», что сердце в пятки ушло, и Мынхёк стал вырываться, брыкаться и кричать. Тогда и зашла госпожа Ли. Она так измерила мальчишку строгим взглядом, показала на кресло позади и запыхтела старым, еле выходящим из горла голосом: — Ты… Маленький проказник, на тебя наконец-то поглядеть пришли, а ты сопли разводишь. Минхёк прекратил хныкать. Он встал, чтобы сказать что-то, но не успел. Его опередил дяденька с широченной спиной. — Он же ребёнок. Не будьте так грубы. Так вежливо с госпожой Ли, наверное, ещё никогда не разговаривали. Она даже просияла, пока не вспомнила, что мальчик всех подвёл. Ведь никому их дохлый детдом не сдался, а без лишнего рта прокормить других было бы легче. И так всегда. Этим взрослым постоянно что-то нужно, а сейчас больше не нужно, чем нужно. Но почему именно Мынхёка хотят отдать этим монстрам? Он не успел спросить. Второй мужчина вдруг оказался с ним рядом. Он больше не говорил глупости по типу: «Милый, не плачь» — будто это было так просто, — он сделал другое. Взял его ладонь в свою и посмотрел так тепло и нежно, что в животе бабочки запорхали, а потом произнёс: — Привет. Я твой папа, Уён. И ты мне нужен. Что Минхёк не выдержал. Он припал в объятия нового близкого, от которого пахло корицей и молочным супом. Тогда к ним подошёл тот самый широкоплечий, крутой дядя и представился Саном. Потом они спросили не хочет ли мальчик стать их настоящим сыном. Они бы даже забрали его. Конечно, Муншок не хотел. Он ждал своих родных родителей. Да и как может в семье быть две папы. Мама когда-то говорила, что это не хорошо, рушит отношения, но, честно говоря, она это говорила какой-то беззубой тёте, так что ему было всё равно, а вот из детского дома жалких детей выбраться хотелось как можно скорее. Тут не было ничего такого важного, зато всё напоминало о том, как его забрали от мамы и папы. Поэтому здесь, скорее, было грустно, чем хорошо, и никто просто так не обнимал его, как мужчина по имени Уён. Вот бы и остальных детей кто-то обнимал и ласкал. Это было так приятно и мягко на ощупь, хоть и немного некомфортно. От непривычки, наверное. Тогда Уён ему впервые сказал: «Держи меня за руку», потом ещё много раз повторял, но сначала они привезли Минхёка в свой дом, показали его комнату и подарили ему кучу игрушек, которые даже были новые… Сан и Уён попросили называть Минхёка себя папами. Они играли с ним, вместе отвели в первый класс, катали его на качелях, звали к себе в постель, вкусно кормили (так вообще никто раньше не делал), по ночам пели колыбельные и, когда думали, что их сыночек уже заснул, целовались подолгу, а Минхёк всё слышал. Он снова стал Муншоком, но в доме больше никогда не кричали. Никто никому не угрожал, его кормить папа Уён ни за что не забывал, только папу Сана пару раз заставил понервничать. Потом они шутили из-за этого, и Минхёк стал думать, что вот его семья, самая настоящая, понимающая и поддерживающая. Для него папа Уён и папа Сан делали всё. Они любили друг друга и своего Муншока так сильно, как никого, и мальчик это чувствовал всем сердцем. Он был так благодарен, что даже когда вырос, стал взрослым мужчиной, обзавёлся своей семьёй, всё равно продолжал держаться за руку папы Уёна и стоять за безопасной спиной папы Сана, пока самому не приходилось заступаться за свою любимую и лучшую семью, которую до последнего вздоха поклялся беречь и заботиться.