Беркут

1 Саню Беркута никто и никогда не видел унылым или сломленным. Он всегда ходил с улыбкой или насмешливым прищуром: глаза горят, на щеках — ямочки, притягивающие внимание. Одежда… Друзья знали, что мать у него — вдова, финансовое положение нестабильно, а в школе было время, когда Саня донашивал вещи за двоюродными братьями и то, что иногда отдавали добрые люди. Но носил он это так, будто на нём были фирменные шмотки. А ещё все знали: кулак у Беркута тяжёлый, и если ударит — мало не покажется. Наверное, поэтому никто не смел над ним шутить или подначивать. Никто — кроме Витьки Дорохина. Тот был таким же высоким, русявым, с теми же серыми глазами, только взгляд у него всегда оставался холоднее: серьёзный, ехидный, наглый. В драках он замечен не был — предпочитал решать всё словами. И, чёрт возьми, умел. Хрен знает, что он там говорил — нападал или отбивался каверзными словами, но битым его никто не видел, смазливое лицо обходилось без синяков. Жили эти двое в разных районах города, между которыми находился их строительный колледж. Учились на разных курсах и по разным специальностям, но сталкивались в коридорах каждый день. Их перепалки давно стали местным развлечением и национальным видом спорта, а друзья обоих всегда держались поблизости — на всякий случай, если что, готовые помочь своему герою физически или словесно. В тот день Беркут выглядел особенно круто: новое поло, новенькие кроссовки. Джинсы потёртые ровно настолько, чтобы выглядеть завидно. В целом Саня был как новая копейка. — Беркут, я ослеп, или на твоей улице перевернулся грузовик с импортными шмотками? Виктор шёл один, но пройти мимо сияющего Беркута, не уколов, не смог: уж очень тот сиял и слепил не только обновками, но и своей бессменной улыбкой. — Нравится? — Саня поравнялся с ним и кивнул, предлагая идти дальше. — Красавчик, — Витя скривил улыбку и стряхнул с его плеча несуществующую пылинку. — Сегодня все девочки будут твои. — Они и так все мои, Дорохин. Тебе, кажется, ни одной не осталось, — Саня поиграл бровями и наклонил голову, не сводя глаз с внезапно посерьёзневшего парня. — Не сильно-то и хотелось. Ты только того… не переусердствуй на радостях. Я слышал, Матвееву недавно видели возле вендеспансера. Презиками-то запасся? — А ты что, переживаешь? — брови Беркута сошлись домиком. — Если что, ты же меня выручишь? — Боюсь, Беркут, мой размер тебе будет маловат. На секунду в глазах Сани мелькнуло что-то тёмное. Потом он снова усмехнулся. — Ай, Дорохин, не говори «гоп» пока не перепрыгнешь. Тебе со мной не тягаться. Витя рассмеялся, и оба, почти одновременно, опустили взгляды на пахи друг друга, будто дуэль уже началась. — Может, поспорим? Саня напрягся, стараясь не выдать промелькнувшую неуверенность. Он окинул взглядом Виктора, глянул на его руку, с длинными, ухоженными пальцами. Вспомнился народный нарратив о том, что какого размера ладонь — такой и член. Затем присмотрелся к носу. Об этой части тела тоже ходили небылицы на тот же счёт. Ни у Дорохина, ни у него самого никаких «выдающихся» деталей не было. И там и здесь — нормальные пропорции. Значит, по всем глупым поверьям — паритет. — А давай, — Саня протянул руку. Холодная ладонь Вити сомкнулась в ответ. — На что? Витя прищурился. Хотелось придумать что-то дерзкое, опасное, из разряда вон выходящее. В своей жизни он почти никогда ни на что не спорил, разве что в школе — на интерес или на домашку, которую делал сам и давал списывать избранным. Сейчас хотелось загнать Беркута в угол — да потемнее. Ассоциация с тёмным углом заиграла новыми красками. Но некоторые идеи лучше было оставить при себе — за них точно могло прилететь в лицо, и не единожды. — Денег у тебя, скорее всего, нет? — Виктор оглядел его с головы до ног. — Всё ушло на обновки? Так? Улыбка Сани погасла. Он прикусил губу. Догадка достигла цели, ударив прямехонько в самую сердцевину гордости, что тут же отразилось на лице. — Если нужны деньги я найду. — упрямо заявил Беркут. — Не сомневаюсь. Но спор не про это. Ты снимешься в рекламе. Мыло, шампунь — не суть. — Чего? — Саня рассмеялся. — Ты на меня посмотри, — ткнул пальцем в еле заметный шрам, рассекающий бровь, и продемонстрировал профиль с едва искривлённым носом, что, впрочем, придавало лицу изюминку, а не уродство. — Ну, во-первых, есть грим и прочее, во-вторых, там, скорее всего, нужна будет твоя фигура. — Чего? — снова протянул Беркут, не совсем понимая, но нутром чувствуя азарт и интерес. Своей фигуры он не стеснялся. Наоборот, частенько снимал футболку прямо во время игры на занятиях спортом, демонстрируя четыре великолепных кубика на животе и мускулистые руки, незаметные под одеждой. — Ты про шампунь говоришь или про нижнее бельё? — Ээээ… дело в том, что его-то быть на тебе и не должно. Саня так быстро приблизился и схватил Виктора за рубашку на груди, что тот лишь успел набрать воздуха, стараясь не дышать в лицо Беркуту, едва не касаясь его своим носом. — Что? Спорить не будем? Засчитаем сразу тебе проигрыш? Эта фраза подействовала как холодный душ. Хватка ослабла, но носы всё ещё были на опасном расстоянии друг от друга, а глаза упорно смотрели, не моргая, будто дуэль состояла именно в этом. — Объясни! — потребовал Саня, отпуская рубашку и чуть качнувшись назад. Оба выдохнули, одновременно шумно сглотнув. — Всё очень просто. Соседка работает фотографом в нескольких компаниях. У них там кастинги, отборы, муть-таракань — не суть. Но ей сейчас позарез нужны модели для рекламы мыльно-рыльных, чтобы выиграть… то есть чтобы выбрали её работы. — То есть ты тоже будешь сниматься? — Не факт, но возможно, поприсутствую. Признаваться в том, что последние несколько лет он неплохо зарабатывал на съёмках в разных компаниях благодаря той же соседке, Витя не хотел. — Как я уже сказал — это съёмки Ню. — молниеносным движением он выставил ладонь вперёд. — Ещё раз спросишь «чего?» — и я подумаю, что у тебя не всё в порядке с головой, — поспешил предупредить вопрос, готовый сорваться с губ Беркута. — «Ню» — то есть обнажёнка. Есть опция скрыть лицо. И… — Витя поиграл бровями, — заработать приличную сумму, если твоя фактура пройдёт кастинг. Собственно, Дорохин жертвовал собственным заработком в пользу этой занозы, прекрасно понимая, что Ириска обязательно ухватится за новое лицо, а особенно — за его почти идеальное тело. — Так что, Беркут? Ау… — Саня завис, и Вите пришлось пару раз щёлкнуть пальцами перед его лицом. — Что скажешь? — Я согласен! — без тени сомнения и без привычных смешочков серьёзно ответил парень. — Ну? И? — Что? — не понял Саня. — Есть что-то хуже, чем трясти мудями перед камерой? — Это было моё желание на спор. Озвучь своё. — А-а-а, точно. Желание не хотело придумываться: предложение полностью заняло мысли Беркута. — Давай я озвучу его завтра, — отморозился он, кивая в сторону друзей, уже давно поджидавших в конце коридора. — Пфф… Виктор на пару секунд задержался, пристально глядя на соперника, затем двинулся к выходу, нарочно задев плечом Беркута.

***

Дорохин не собирался заходить так далеко. Меряться членами — последнее, чем он вообще планировал заниматься. Предложение возникло неожиданно для него самого, а уж спор и вовсе стал сюрпризом — хоть и не сказать, что неприятным. Немного азарта в скучной жизни не помешает. Но то, что Саня оставил его до завтра гадать, что он там придумает в отместку за предложение сниматься в обнажёнке, было, конечно, неприятно. Саня же ещё долго не мог прийти в себя — не только от наглости Дорохина, который последние несколько месяцев постоянно мозолил глаза и откровенно нарывался на неприятности. Его предложение выбивало почву из-под ног: раздеться перед камерой, показаться всему миру? Окей. Не всему. И если верить этому нахалюге, можно скрыть лицо, а это уже жирный плюс. Главное — за это могут заплатить. Если его выберут. За копейки, что ему платили на временных подработках, он старался купить себе обновки, вроде тех, что были на нём сегодня. А жить хотелось отдельно от матери, есть вкусно, ходить в спортзал, купить машину… Мечты должны претворяться в жизнь, а не оставаться пустыми фантазиями. И уж если для этого нужно раздеться перед камерой — что ж, пусть это будет первый шаг. Стесняться своего тела он не собирался. Вот завтра он даже покажет самую выдающуюся часть своего тела… и увидит чужую. Ах да, ещё нужно придумать задание на спор — ведь Саня ничуть не сомневался, что его член будет длиннее, чем у Дорохина. А он… он ещё пожалеет, что посмел предложить ему такое. Такое, от чего улыбка становилась шире, предвкушение гоняло кровь по венам быстрее, а желание заставляло сердце биться о стены грудины в разы сильнее. Оставалось придумать желание. И оно было простым. Зеркальным. 2 — Вик, я тебя когда-нибудь прибью, паршивец мелкий. Ириска распахнула дверь на протяжный, наглый звонок — такой мог себе позволить только он. Сосед с детства звонил именно так, зная: если жать коротко и вежливо, можно простоять под дверью до пенсии. — Прости, мамочка, ты же знаешь, я по-другому не умею, — Витя, не утруждая себя паузами, разулся и сразу направился на кухню. Через секунду холодильник уже был открыт, как родной. Мелким для Ирины Шуваловой он оставался до сих пор — даже несмотря на то, что давно вымахал выше неё на целую голову. Разница в возрасте — почти десять лет — намертво закрепила за ним этот статус, отмене не подлежащий. Фотографией Ирина занималась с детства: сначала снимала букашек и цветочки, потом — одноклассников и случайных прохожих. В старших классах родители подарили ей дорогую оптику, и всё окончательно стало серьёзно. Учёба, подработки на праздниках и торжествах, бесконечные съёмки — без выходных и «не хочу». К двадцати двум у неё уже были знакомства в мире искусства, бизнеса и рекламы. Портфолио доводилось до идеала не вдохновением, а упорством и сотнями тысяч кадров. Она одинаково уверенно работала с естественным и искусственным светом, знала свою камеру и оборудование до винтика — и этим могла заткнуть за пояс многих «профессионалов». В двадцать пять Ирина работала сразу с несколькими рекламными агентствами — и в стране, и за её пределами. Без громких слов, без лишнего шума. Просто потому, что умела и делала. — Не наглей, я сама ещё не ела. Витя уже вытащил из холодильника контейнер с самсой и, не утруждая себя разогревом, принялся поглощать узбекские пирожки один за другим. Запихнув очередной в рот, он энергично закивал и поднял руки в жесте примирения. — Я не просто так. Это плата за нового клиента. Тебе же нужно новое лицо, отличная фигура и минимум смущения при обнажёнке? В глазах Ириски мгновенно вспыхнули интерес и азарт. Она придвинула контейнер ближе к соседу и уселась на стул, подминая под себя ногу. — Дальше, — потребовала она, не сводя с него лисьих карих глаз. — Высокий. Стройный. Шатен. Глаза… почти как у меня. Атлетичное сложение, но не Аполлон. Красавчик, конечно, но я лучше. Готов раздеться перед камерой, если проиграет мне спор. — Угу… — протянула Ириска. — И на что вы спорили? — Ну, это был мой личный интерес, — Витя ухмыльнулся. — Но, как видишь, я поставил на кон съёмку ню у самой очаровательной девушки города. — Хватит льстить. Что на кону? — резко оборвала она, уже не скрывая нетерпения. — Мой член. То есть — что он длиннее его, — с абсолютно серьёзным лицом сообщил Витя и тут же подцепил пальцами очередную самсу, отправляя её в рот. — Кхм… А ты не дурак, мелкий. Уверен, что не проиграешь? Хотя… зная твой размер, я бы тоже на него спорила. Ладно. Когда ты его приведёшь? — О, я вижу, ты не сомневаешься в моей победе. — Естественно. Если бы не видела — другое дело. А так… — Ириска кокетливо покачала головой, строя глазки. — Завтра, после занятий. Думаю, часам к пяти. — Замётано. Оставь мне парочку, остальные доедай или забирай с собой. Я работать. И дверь захлопни. С грацией кошки хозяйка квартиры покинула кухню, непроизвольно вильнув двумя упругими округлостями, обтянутыми трико. Наглеть Витя не стал и оставил больше, чем «парочку». Контейнер вернул в недра холодильника и, напоследок, сделал несколько глотков молока прямо из пакета.

***

— Ба, я дома. Жить с бабушкой и дедом Витя начал в последнем классе школы — из-за болезни деда. Дедуля умер, а Виктор так и остался с бабулей. И не пожалел об этом ни на минуту. У кого-то мама — подружка. У Дорохина — бабушка. Ей он плакался в детстве, ей нёс аттестат и грамоты, ей же первым признался, что девчонки ему не интересны и что тянет его в сторону парней. Дед, кстати, тоже был в курсе. Хмурился, ворчал, вспоминал, как «раньше было»: как его самого пороли, ставили на колени на пшено, как он девчонок за косы таскал, а с мальчишками воробьёв из рогаток гонял. Внутри бесился — любимый внук вырос «неправильным», — но под тяжёлым взглядом жены молчал. Именно дед научил Витьку решать споры без кулаков и побоев. Хитростью. Психологией. Давлением на тонкие струны, которые есть у каждого. В школе Дорохину чаще удавалось избегать драк. А с возрастом он и вовсе понял: язык куда эффективнее кулаков. — Твои любимые макароны по-флотски в сковороде. Поешь — переложи в пластик и в холодильник. У меня подруга на связи. Дверь в бабулину комнату закрылась, и Витя знал — это надолго. Онлайн-подруги, разбросанные по всему миру, скучать не давали. Женщины разных возрастов болтали часами, иногда среди ночи — из-за разницы во времени. Говорили обо всём подряд. Витя, конечно, старался не подслушивать. Даже прятался. Но бабуля регулярно втягивала его в разговоры: спрашивала про музыку, аниме, фильмы и даже политику, требуя его мнения. — Ба, тебе шестьдесят пять. Какое, нафиг, аниме? И не втягивай меня в свои политические дебаты. Я такую муть не слушаю. Бабушка хмурила брови, громко шептала, чтобы внук не позорил её перед девчонками, фыркала и закатывала глаза — мол, невыносимая нынче молодёжь. Витя переложил макароны, убрал контейнер в холодильник и, как и бабуля, скрылся в своей комнате. Невыносимый Беркут, возможно, совсем скоро будет не только в его мокрых мечтах и снах. Хотя — кто знает. Всё-таки слухи слухами, а то, что тот бабник, было доказано железно: Витя не раз видел его руки ниже спины у разных девчонок. И эти дурацкие улыбочки всем подряд, с пошлыми намёками. Впрочем… сам он умел не хуже.

***

Страница Беркута в ВК обновлялась нечасто — всякая бессмысленная фигня там почти не появлялась. Зато фотографии он заливал регулярно. Витя давно наблюдал за его профилем издалека: в друзья не лез, лайки не ставил. Молча смотрел. Свой аккаунт у него, конечно, был, но пустой до неприличия — пара-тройка групп, и всё. Ни постов, ни фото. Тень. Зато левый аккаунт, оформленный под вымышленным именем, был куда интереснее. Там была жизнь: игры, провокационные сообщества, обсуждения — и фотографии. Много фотографий. Все обрезанные, без лица. Откровенные, но без пошлости и уж тем более без цензурного визга — аккуратно, на грани, так, чтобы цепляло. Именно там у Дорохина было несколько десятков тысяч подписчиков. Люди охотно общались прямо под снимками — свежими и старыми, чаще даже без участия самого автора. Он просто бросал картинку и исчезал, позволяя другим делать работу за него. Когда среди лайков Витя заметил несколько отметок от Беркута, внутри что-то щёлкнуло. Значит, он не просто смотрит. Значит, зацепило. Шанс был. Маленький, скользкий — но реальный. И если не сейчас, то никогда. Витя откинулся на спинку стула и выдохнул.

***

Саня уже полчаса занимал ванную, зная, что у него есть фора — мать всё ещё стояла в пробках. Город медленно перемалывал её жизнь, но менять работу означало только ускорить процесс и остаться ни с чем. Когда был жив отец, нужды не существовало как понятия. Дом, деньги, уверенность в завтрашнем дне — всё казалось естественным и вечным. Мать вела хозяйство, а у Беркута-младшего было всё, что обычно бывает у подростка: одежда, техника, ощущение защищённости. Потом — короткое слово «несчастный случай». Сердце. Перегрузка. Бизнес тут же оказался в руках сестёр отца. Без лишнего шума они прибрали к себе всё. Семье оставили крохи — ежемесячные выплаты «с прибыли», словно подачку. Через два года не стало и этого: сёстры, не справившись с делами, объявили себя банкротами и исчезли. Концы — в воде, долги — в воздухе. Мать Саши металась в поисках работы по специальности. Педагог младших классов без стажа никому был не нужен. Школы вежливо отказывали. В итоге она устроилась воспитателем в детский сад на другом конце города: десятичасовые смены, выжатые нервы и зарплата, за которую даже стыдно было злиться — злость тоже требует сил. Она вцепилась в сына как в последний проект, который нельзя провалить. Образование. Профессия. Шанс вырваться. Поэтому, когда Саша начал искать работу, запрет был жёстким и без обсуждений: не больше полставки и никаких ночных смен. Учёба — прежде всего. Даже если жрать иногда нечего.

***

В ванной было душно и тесно, но Саню это устраивало. Здесь он был один и никому ничего не должен. Двадцать лет — возраст, когда тело уже перестало быть случайным набором костей и привычек. Он стоял перед зеркалом, разглядывая себя без спешки. Спортивное телосложение — не из зала, а из упрямства и экономии. Пресс чёткий, без показной сухости, кубики ровные, будто вычерченные карандашом. Мышцы — в меру: ни показной массы, ни подростковой худобы. Всё собрано, всё на месте. Рабочее тело. Саня наклонился ближе, машинально втянул живот, проверяя линию паха. Где-то стоило пройтись бритвой — аккуратно, без фанатизма. Он знал: лишнего быть не должно, но и стерильность выглядела бы глупо. Чуть подровнять, чуть состричь — ровно столько, сколько нужно, чтобы не бросалось в глаза. Он работал точно, почти механически. Бритва скользила по коже, ножницы тихо щёлкали. Никакой суеты. Это было похоже на подготовку бойца перед выходом на ринг — всё лишнее прочь, всё нужное оставить. Закончив, Саня снова выпрямился и посмотрел на отражение. Плечи расправлены, подбородок чуть выше. Он позволил себе короткую паузу — не улыбку, нет. Скорее спокойное признание факта: да, он выглядит хорошо. Лучше, чем многие. Лучше, чем ожидал сам. Самолюбование длилось секунду. Потом он отвернулся от зеркала и выключил свет. Нет, он не сдался. Размер члена был достаточно хорош, но уверенность Дорохина всё-же оставляла место сомнениям. Если он обойдёт его хотя-бы на сантиметр, будет обидно, но Саня это переживёт, зато получит шанс заработать. Обдумав это предложение Беркут даже где-то глубоко желал, чтобы член Витьки был больше. А ещё, он поймал себя на мысли, что хочет увидеть то, чем так гордится эта наглая морда, которую, по непонятным для него самого причинам, он до сих пор не познакомил со своим кулаком. Собственно, причин, как таковых, не было. А без причин он ни разу никого не ударил. 3 Аудиенцию решили проводить в туалете сразу после занятий — быстро, тихо и без лишних глаз. Саня предложил по одному наблюдателю от каждой стороны, самому доверенному. Виктор отказался сразу. — За просто так я себя не показываю, — бросил он ровно, даже не повышая голоса, кивком указывая на пах. — Надо же. А за деньги значит да? А если мы с друганом решим тебя подставить? — Дело ваше, — Дорохин пожал плечами. — Это уже будет на твоей совести. Саня хмыкнул, секунду подумал и кивнул: — Тогда и я без свидетеля. — Условия спора озвучишь? — поинтересовался Витя. — Ах да, — Беркут прищурился. — Если я выиграю, хочу присутствовать на твоей съёмке. Нююю, — он растянул последнее слово с откровенной насмешкой. — Как неожиданно, — губы Дорохина едва заметно скривились. После занятий они вчетвером свернули к дальнему сортиру. Свидетелей оставили караулить за дверью; те тут же начали перешёптываться и хихикать. Внутри пахло сыростью и хлоркой. — Ну что, погнали? Сумки глухо упали на пол. Парни встали друг напротив друга, почти вплотную, упрямо прожигая взглядами. Это уже был не спор — это была проверка на слабину. Витя не спешил. Он двигался медленно, нарочито спокойно, словно делал это не в первый раз и вовсе не считал происходящее чем-то из ряда вон. Его уверенность резала сильнее любого слова. Он расстегнул молнию и рывком спустил джинсы вниз. Саня смотрел, не моргая. По лицу пробежала целая очередь эмоций — от злорадного ожидания до внезапной растерянности. Он явно рассчитывал на другое. На смущение. На суету. На страх. А получил — холодный, выверенный контроль. И именно это начинало бесить сильнее всего. Свои штаны он спустил до колен, рассматривая чужой член, довольно большого размера в состоянии покоя. А Витя продолжал наблюдать за эмоциями соперника. Сам спокойный. Слишком. Как будто спор был уже давно решён, просто формальности ещё не закончились. Как будто Саня — не противник, а зритель, которого забыли предупредить, что он опоздал. И… проиграл. — Окей, — Саня пару раз моргнул, будто стряхивал с себя наваждение, и отвёл взгляд в сторону, натягивая штаны. — Был не прав. Честно говоря… не ожидал. Слова прозвучали ровно, почти спокойно. Дорохин дождался, пока Саня снова посмотрит на него, и только после этого так же неторопливо привёл себя в порядок. Ни суеты, ни желания поскорее закончить сцену — всё подчёркнуто размеренно. — Наверное, генетика, — равнодушно бросил он, подхватывая обе сумки, будто разговор уже исчерпан. Саня протянул руку и ухватился за ремень своей сумки — не дёргая, не останавливая, просто удерживая. Жест был почти ленивый, но в нём читалось упрямство. — Прикинь, ты на спорах можешь целое состояние поднять, — хохотнул он, привычно пытаясь перевести всё в шутку. Ответа не последовало. Улыбка медленно сползла с его лица. — Ладно, — уже серьёзно. — Что дальше? Куда идти? Что вообще за движ? Это реально деньги или очередная мутная история? Он помедлил секунду и добавил, глядя в глаза: — И давай сразу: если это какая-то грязь, типа порно — я в этом не участвую. Витя ухмыльнулся. — Ничего такого. Только реклама. За грязью — не ко мне, — спокойно сказал Виктор и вытащил визитку из заднего кармана. — Насчёт денег не торопись, они так сразу не падают. Первая съёмка - это отбор. Если пройдёшь, возможно начнутся авансы. Но если попадёшь в само производство, там будут реальные суммы. Для студентов самое то. По этому адресу, ровно в пять. Надеюсь, с пунктуальностью у тебя всё в порядке? Он не ждал ответа. Чужая сумка перекочевала на плечо Сани, а Виктор, явно довольный собой, толкнул дверь. В коридоре их встретили любопытные взгляды. Виктор кивнул своему приятелю и оба пошли на выход. — Ну что, — тут же оживился друг Беркута, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — у кого в итоге перевес? Саня замедлил шаг. — Ничья, — бросил он с кривой, нарочито пошлой ухмылкой. — Знаешь, я, кажется, вырос из возраста, когда меряются глупостями. Дурацкая была затея. Он обернулся уже на ходу: — Ты домой? Получив ответ, коротко кивнул и попрощался, сославшись на срочные дела. Не врал. Дела у него действительно появились. 4 Беркут носился по квартире, примеряя одежду, как будто от этого зависела его жизнь. Его не устраивало всё: цвет — не тот, посадка — дурацкая, стиль — будто вытащен из прошлого века. И это при том, что раньше он на такие вещи не тратил ни секунды. Одежда для него всегда была простой формулой: не голый, не мёрзну — значит, нормально. А сегодня — катастрофа. Перед этим он снова застрял в ванной, цепляясь к отражению в зеркале. Бритва снова прошлась по всем стратегическим точкам, мыло, дезик — по списку, без фантазии, но с маниакальной тщательностью. Лицо в зеркале всё равно смотрело подозрительно. Как будто знало, куда он собрался. Виктор, в отличие от него, действовал без лишних драм. Забежал домой, спокойно перекусил, завис на пару минут в компе, сменил рубашку. В ванную зашёл чисто символически: протёр лицо тоником, замазал пару прыщей тоналкой. Дезик без запаха, туалетная вода — и вопрос закрыт. Жизнь прекрасна, когда ты не накручиваешь себя на ровном месте. У салона Саня уже нервно переминался с ноги на ногу. Виктор ухмыльнулся: пришёл раньше времени, бледный, губы искусаны — мандраж такой, что хоть на ЭКГ клади. — Успокойся, — Виктор положил ладонь ему на плечо и слегка похлопал. — Ты не на эшафот пришёл. — Дорохин, заткнись, — огрызнулся Саня. — Не каждый день лицом на камеру щёлкаешь. — Да ладно. Ты что, своим девушкам не позируешь? Инстаграм, небось, забит. — Это другое, — Саня дёрнул плечом. — Мы сейчас вообще не про лицо. Ладонь Виктора ощущалась слишком реальной, слишком тяжёлой — будто якорь, который не даёт сбежать. А сбежать уже хотелось. Очень. Если бы не спор. Гениальная идея, Беркут. Просто охренительная. Пойти и добровольно встать под камеру. Раздеться не только телом — кожей. Чтобы потом кто-то щёлкал, рассматривал, приближал, решал: пойдёт — не пойдёт, красиво — не очень, «ну такое». Он машинально провёл языком по губам — снова содрал корочку. В голове крутились обрывки мыслей, как бельё в стиралке на отжиме. Свет будет жёсткий. Лицо сразу выдаст всё. Нервяк, недосып, сомнения. Всё вылезет. Не спрячешься, не убежишь. Виктор стоял рядом — собранный, спокойный, как человек, который пришёл за кофе, а не на маленький чужой суд. И это бесило. — Ты сейчас выглядишь так, будто хочешь сознаться в тройном убийстве, — заметил он, скользнув взглядом по Сане. — Расслабься. Камера тебя не съест. «Зато пережуёт и выплюнет», — мрачно подумал Беркут. — Ты не понимаешь, — тихо сказал он вслух. — Там… видно всё. — О, поверь, — Виктор усмехнулся, — я знаю, как выглядит человек, когда у него в голове апокалипсис. У тебя — классический вариант. Но знаешь, в чём плюс? Саня покосился. — В чём? — В том, что хуже ты себе уже всё равно не придумаешь. Дальше — только приятные сюрпризы. Или нейтральные. Тоже, кстати, победа. Саня хмыкнул. Нервно, коротко. Он выпрямился, вдохнул поглубже и кивнул — больше себе, чем Виктору. — Ладно. Пошли. А то ещё передумаю. Виктор снова ухмыльнулся — той самой спокойной, почти раздражающей ухмылкой человека, который знает: всё будет нормально.

***

— О, — навстречу парням выпорхнула худощавая девушка с собранными в пучок волосами, лисьими глазами и слишком уверенной улыбкой. — Какой красавчик к нам пожаловал. Вик, где ты его откопал? — Где откопал — там уже нет, — фыркнул Витя и покосился на Беркута. — Полегче с ним, а то у него с психикой… нюансы. Беркут тут же ткнул его в бок. — Знакомься: это Саня. Саня — это Ириска, будущая звезда фотоиндустрии. — Ирина. Шувалова, — уточнила девушка и протянула тонкую ладонь, уже изучающе разглядывая лицо новой «находки». — Са… Александр. Беркут, — он легко коснулся её руки и тут же убрал свою. — А что, в таком юном возрасте уже можно быть звездой? — Мм… благодарю за комплимент, молодой человек, — Ириска кокетливо скользнула взглядом по обоим. — Скажу по секрету: я не такая уж и юная. — Старушка, — буркнул Витя, отворачиваясь в поисках места. Стул нашёлся только у компьютерного стола. — Но-но-но! — возмутилась Ириска. — Ладно. Александр, давай сюда. Становись, расслабься и думай о чём угодно. Я буду задавать эмоции, а ты — показывать. Она подтолкнула Саню в зону за фанерной перегородкой и, уже на ходу, вытащила из шкафа камеру с зумом. — Что, вот так сразу? — растерянно спросил Беркут, оглядываясь на Витю. Тот беспечно листал на компьютере подборки фотографий. — А ты как хотел? Нащёлкали, обработали, отправили. Время — деньги. Работаем. Саня вздохнул. — Смотри куда угодно. Двигайся, но не ходи. Не стой истуканом. Волосы поправляй. Губы можно облизнуть, — отстреливала команды Ириска. — Улыбка. Теперь задумчивость. Грусть. — Удивление. — Страх. Жёстче. — Злость. Больше движения. Витя наблюдал со стороны, иногда ловя взгляды Беркута — короткие, напряжённые, будто он искал опору, а находил только объектив. Затвор щёлкал без остановки. Ириска кружила вокруг, как хищная птица. — Снимай верх. Фраза прозвучала буднично, без нажима — как ещё одна техническая деталь. Именно это и резануло. Витя хмыкнул где-то сбоку. Саня стянул чёрную футболку и вдруг поймал себя на мысли, что чувствует не стыд, а странную уязвимость, будто с тканью он снял что-то ещё — последнее своё «можно отказаться». — Не смотри в объектив так прямо, — бросила Ириска, не отрывая глаза от камеры. — Он тебя ест. Смотри мимо. Саня перевёл взгляд в сторону, но ощущение не исчезло. Камера всё равно держала его крепче, чем взгляд живого человека. — Плечи опусти. Расслабься, — сказала она мягче, и от этого стало только хуже. — Ты зажался. Дыши. Он вдохнул глубже, но воздух будто застрял в груди. Хотелось сделать шаг назад, но за спиной был только белый фон — тупик. Виктор что-то сказал со своего места, но слова утонули в щелчке затвора. Саня услышал, поймал его взгляд — короткий, быстрый, словно тот проверял: ещё держится или уже поплыл. — Хорошо… вот так, — Ириска приблизилась почти вплотную, не нарушая дистанции, но сдвигая границу. — Представь, что тебе неудобно. Что на тебя смотрят слишком долго. Не надо представлять, мелькнуло в голове. — Теперь страх. Не киношный. Настоящий. Пауза. — Да. Оставь его. Вот так. Камера поймала это раньше, чем он успел спрятать. Щёлк. — Отлично, — сказала Ириска. — Не закрывайся. Ты нам такой нужен. И в этой фразе Сане послышалось слишком много смысла.

***

— Закончили! Беркут был безумно рад услышать это простое слово. Часы на стене показывали шесть с четвертью, но по ощущениям — минимум на пару часов больше. Тело гудело, будто его не фотографировали, а медленно выкручивали наизнанку. — Не думал, что позировать перед камерой так трудно. Он натянул футболку и только сейчас понял, что вспотел. Сесть было некуда и Саня опустился прямо на пол, прислоняясь к перегородке. Закрыл глаза. На секунду. — Это ты на профессиональных съёмках не был, — отозвалась Ириска. — Там столько нервов и энергии уходит. — А это что было? — не открывая глаз, спросил он. — Пробы, Беркут. Просто пробы. Слово «просто» прозвучало фальшиво. Витя поднялся и подошёл к кулеру. Набрал два стакана, один молча протянул Сане. Тот взял, кивнул — благодарность вышла механической. Ириска пролистала отснятое. По её лицу было видно: результат ей нравится. Слишком нравится. — Смотри, — она присела рядом и поднесла камеру ближе. Саня склонился к экрану. Его лицо на фотографиях было каким-то… не его. Не таким, каким он видел себя в зеркале. Открытым больше, чем он привык себе позволять. Он поморщился. Витя наблюдал, как их головы почти соприкасаются, как интерес на лице Беркута быстро сменяется отторжением, как Ириска тут же мягко, почти ласково комментирует кадры, подбадривает. И от этого внутри неприятно кольнуло. Резко и неуместно. Ревность — слово было слишком громким, но ощущение оказалось именно таким. — Пошли, — сказал он резче, чем собирался. — Хорош любоваться. — Кто любуется? — Саня встал и выпрямился. — А что, это всё? А это… без одежды? Витя закатил глаза. Ириска — наоборот, широко улыбнулась. — Мы отсняли достаточно для первого раза. Ню будет, если утвердят твою кандидатуру. Она сделала паузу и тоже поднялась. — А в этом я почти не сомневаюсь. Всё, ребята, выметайтесь. У меня работы на полночи. И… — Ириска словно невзначай подмигнула Вите, — поработай над зажатостью своего друга. Он местами как бревно, а нам нужен пластилин. Мягкий. Податливый. — В смысле? — Саня нахмурился. — Я не понял. — Сашуль, — слишком легко сказала она, — Вик знает, что делать. Просто доверься ему. Всё. Точка прозвучала как команда. — Пока, мамочка, — Витя сузил глаза и изобразил грозное лицо, но внутри его уже разливалось довольство. Идея ему понравилась. Слишком. — Пошли, братан. Я тебе всё объясню. Популярно. И в деталях. И Саня вдруг понял, что слово «пробы» было не про съёмку. И что все его подготовительные процедуры, нервяк и мандраж были напрасны. А хуже всего то, что ему снова придётся всё это пережить. Но чёрт возьми, ему это понравилось. 5 — Ты даже не видел, как я выгляжу на тех кадрах. — Беркут, ты такой наивный, — усмехнулся Витя. — Камера цифровая. Всё сразу летит на комп. А за компом сидел я. Саня дёрнул плечом. — Ты постоянно на меня пялился. Поэтому я и был зажатым. Терпеть не могу, когда на меня так смотрят. — Я не пялился. Я поглядывал, — спокойно поправил Дорохин. — Зато теперь могу точно сказать, где ты сыпался. — Эксперт, что ли? — Не эксперт. Но моя первая такая съёмка была сто лет назад. — Большое дело — крутиться перед камерой, — огрызнулся Саня. — Особенно когда говорят: улыбайся, хмурься, повернись… — Забавно, — Витя хмыкнул. — Кто-то совсем недавно говорил, что позировать очень трудно. — Я о другом. Это долго. И неудобно. — Потому что ты всё время сопротивлялся, — сказал Витя ровно. — Когда научишься быть перед камерой расслабленным, уставать будешь меньше. Намного. Саня посмотрел на него искоса. — Дорохин, ты такой умный. Куда мы вообще идём? Я голодный. После занятий ничего не ел. Витя резко остановился. Так резко, что Саня едва не врезался в него. — Давай так, — сказал он после короткой паузы. — Сегодня по домам. А завтра я поработаю над твоим телом. — Чего? Вот это «чего» начинало действовать Вите на нервы. Он медленно выдохнул. — Над твоей зажатостью, Беркут. Забыл? Ты местами как бревно. А камере нужен пластилин. Повернулся, уже уходя: — Всё. Давай. Пока. Он не оглянулся, но точно знал — Саня стоит и смотрит ему вслед. Витя понимал: импровизировать нельзя. Нужно подготовиться. Продумать тактику. Этот парень не тупой — он просто слишком закрытый. А значит, ломать бесполезно. Надо размягчать. Саня, оставшись один, медленно пошёл в сторону дома. В голову лезли тяжёлые и липкие мысли. Слишком много всего за один день. Слишком много слов, которые вроде бы ни к чему не обязывают — но почему-то не отпускают. С этим желательно переспать, поэтому лучше сразу идти домой. А ещё бесил Дорохин. В нем бесило всё: морда смазливая, надменность и спокойствие, ухмылочки эти, голос и слова, к которым не придерешься. Хуже всего, что теперь везде и постоянно перед глазами стоял его член — ровный, длинный, с ярко выраженными венками и аккуратно подстриженной растительностью. Она была, но совсем немного, а яйца так и вовсе без неё. За свой, наспех подстриженный «газон» даже стало немного стыдно, а ведь он, Саня, никогда об этом не задумывался и не заострял внимания. Теперь же, если ему придётся оголяться перед камерой, он просто обязан навести там эстетическую красоту. Вот только как это сделать? И ещё! Что значит «зажатый как бревно»? И как вообще, по их мнению, надо расслабляться? О каком ещё пластилине шла речь? Обычно перед камерой либо позируют и улыбаются, либо смотрят так, будто готовы перегрызть объектив. Ничего сверхъестественного. На снимках он этого «дерева» в себе не видел — некоторые кадры вообще были очень даже ничего. Саня залез в ВК и начал листать фотки, которые регулярно туда выкладывал. Девчонки любили его фотографировать, а он любил, чтобы результат сразу летел к нему в личку. Он отбирал лучшие, сохранял в отдельную папку — ну и чтобы другие тоже любовались, чего уж. Вот же: всё нормально. Прикольный, свободный, раскрепощённый. Да, качество конечно говно, но снимали-то не на профессиональную камеру, а на обычный телефон. Завтра он обязательно спросит этого выскочку, чему тот вообще собирается его учить. Какой-такой ещё, к чёрту, пластилин. Но до «завтра» дотянуть не вышло. Уже лёжа в кровати, Саня снова полез в соцсети, нашёл страницу Дорохина во ВК и уставился на неё. Пусто. Гладко. Безжизненно, как витрина без товара. Сначала мелькнула мысль, что это просто однофамилец. Но колледж и год учёбы совпадали. Значит, тот самый. Тот, кто будет его «лепить».

***

«Тук-тук. Я по правильному адресу попал? Это здесь живёт зануда с многолетним стажем в съёме?» Саня намеренно написал последнее слово с ошибкой — чтобы зацепить. Да не просто зацепить, а чиркнуть, чуть больнее, чем нужно. Ответ пришёл почти сразу. Минуты не прошло. «Вы не ошиблись. Человек с многолетним стажем съёма вас внимательно слушает». Саня хмыкнул и быстро набрал ответ: «Как оказалось, я совершенный профан в этом деле. Не знаю — как, что и куда. Можно взять несколько уроков у профессионала?» Он улёгся поудобнее, глядя в экран и уже заранее улыбаясь. «Что именно вас интересует? Как снять? Что делать? Куда… всунуть? Спрашивайте, отвечу — опыт позволяет». Саня заёрзал и коротко рассмеялся, закусив губу. «Очень хотелось бы узнать, как начинается съём у профессионала. Есть какой-то особый стиль? Методика?» «Обычно съём начинается с тишины. Профессионал сначала смотрит, а не суетится. Пластилин — он ведь тоже думает, что уже в форме. Пока его не тронут». И пауза, во время которой Саня перечитал сообщение. «Методика простая: убрать всё лишнее. Позы, взгляды, старание понравиться. Остаётся человек. Вот с ним и работаем». И через несколько секунд: «Кстати, те, кто уверен, что они «раскрепощённые», обычно зажаты сильнее всех. Но это лечится. Иногда». Саня фыркнул и тут же начал печатать ответ, почти не задумываясь: «Ничего себе заявочки. Это вы сейчас меня пластилином назвали или это такой тонкий комплимент?» Отправил — и сразу откинулся на подушку, глядя в экран. Улыбка была, да. Дерзкая. Только вот внутри что-то неприятно ёкнуло. Он снова пролистал свои фотки — уже без прежней уверенности. Теперь взгляд цеплялся за одно и то же: одинаковые позы, привычный наклон головы, выученный прищур. Даже улыбка… как будто одна и та же. Чёрт. Телефон завибрировал. «Ни то ни другое. Я вообще не делаю комплиментов людям», — ответил Дорохин и следом добавил. «А пластилин — это не оскорбление. Это материал. Обижаются обычно те, кто считает себя мрамором». Саня сглотнул и медленно выдохнул. Задело. Точно в цель. И, что хуже всего, захотелось доказать обратное. Пальцы зависли над клавиатурой. Он уже не знал, что именно напишет — ответ или вызов. «Конечно. Не все мраморные обладают размерами профессионалов. Некоторым приходится завлекать в свои сети умом, обаянием, хитростью — в конце концов». Ответ пришёл мгновенно: «Силой». Саня усмехнулся и быстро набрал: «Зачем силой? Вы меня обижаете. Я никогда и никого не принуждаю. Обычно девушки сами изъявляют желание». На этот раз пауза затянулась. Саня уже успел подумать, что не стоило писать последнюю фразу, когда экран ожил. «Тогда не вижу смысла в первоначальной просьбе», — написал Дорохин и добавил: «Зачем вам уроки съёма, если у вас и так всё «ок»?» Саня снова завис. Он собирался постебаться, но вышло наоборот. Следующий вопрос откровенно развеселил. «А вы могли бы по одному взгляду понять, что человек вас хочет?» Он помедлил секунду и написал: «Обычно у девушек это написано на лице». Сообщение ушло. И — тишина. Ни через десять секунд. Ни через минуту. Дорохин покинул чат. Беркут продолжил тупить, уставившись в экран, будто тот вот-вот передумает и ответит сам. И только теперь до него дошло. Его спросили не про девушек. Его спросили про человека. А человек вполне мог оказаться парнем. Саня резко сел и уставился в темноту комнаты. Понять по взгляду, хочет ли тебя парень? В памяти всплыло лицо Вити. Его взгляд — пренебрежительный, с издёвкой, надменный, высокомерный. Сверху вниз. Нет. Так не смотрят, когда хотят. Так смотрят, когда проверяют на прочность. Или он ничего не понимает в людях. Саня выругался сквозь зубы. Чёрт. Какую игру ведёт Дорохин? Зачем он только начал этот разговор? «Окей. Со съёмом разобрались. Скажи, почему у тебя нет ни одного фото? Я бы посмотрел — и, возможно, понял, как из мрамора делают пластилин». Ответ пришёл не сразу. Минут пять Саня смотрел на экран, уже жалея, что вообще написал. Потом окошко загорелось — на том конце начали печатать. «Беркут. Я никого не снимаю и не завлекаю. Мне не нужно показывать себя, чтобы привлекать внимание». Саню будто кипятком окатили. Это что сейчас было — намёк? Очередной? «То есть, по-твоему, я привлекаю внимание именно этим? Тем, что пощу фотки? Ты правда думаешь, что мне это необходимо?» Ответ пришёл быстро и ровно. Слишком ровно. «Я сказал лишь, что мне это не нужно». Вот тут Саню сорвало. «Да пошёл ты». Он выключил телефон и швырнул его в сторону, будто тот был виноват во всём сразу. Самое мерзкое заключалось в другом. Дорохин был прав. Именно фотки притягивали внимание — девчонок, да и парней, которые частенько оставляли пошлые намёки, которые бесили и одновременно льстили. А Дорохин… Дорохин сумел выбесить его как никто и никогда. Как человека, которому нужно, чтобы на него смотрели. И это злило сильнее всего. Комната была тёмной и слишком тихой. Мысли не отпускали — цеплялись, прокручивали фразы, интонации, паузы. Особенно паузы. Разговор он оставил на завтра. С глаза на глаз. Осознанно. Телефон так и лежал экраном вниз. Он не проверял, не включал, не тянулся — хотя хотелось. Сон пришёл не сразу. Рваный, поверхностный, с обрывками взглядов и чужих голосов. И где-то между ними уже было ясно: Дорохин его не просто бесит. Он его зацепил. 6 Утром следующего дня Виктор явился на учёбу злым и невыспавшимся. Мало того что этот зануда до полуночи писал ему всякую чушь, так ещё и перед самым входом в колледж он увидел его — в обнимку с какой-то девчонкой. Смеётся, наклонился к ней, будто так и надо. На хрен. Зачем вообще вляпался. Такие, как он, на парней не смотрят. Намёков не понимают. Можно считать это актом благотворительности: помог — и свободен. Пусть хоть денег заработает. На самом деле Витя с самого начала именно это себе и внушал. Он хотел помочь парню, который ему понравился — просто, без задней мысли, без расчёта. Ну… почти. Теперь стало ясно: миссия выполнена. Разочарование получено в полном объёме. Значит, пора держаться от Беркута подальше. Чем дальше — тем целее нервы.

***

Когда Саня и на второй перемене не увидел Дорохина — а это уже было странно, — его неожиданно кольнуло сожаление. Контакта в телефоне нет. Глупо. Пришлось лезть на вчерашнюю страницу переписки. Палец несколько раз зависал над клавиатурой. Что написать? Спросить? Что вообще пишут в их ситуации? Мысль пришла только одна. «Когда обычно отвечает покупатель? Сколько времени должно пройти, чтобы не выглядеть… Навязчивым?» Ответ прилетел почти сразу. «Что, не терпится засветить мудями?» Саня сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. Челюсть напряглась. «Хотелось бы совместить приятное с полезным. Деньги никогда лишними не бывают». И снова — сука Дорохин. Умеет же, зараза, одним словом выбесить. Попасть точно под рёбра. Следом пришло ещё одно сообщение. Номер телефона Ириски. И всё. Захотелось прибить паршивца. Медленно. С расстановкой. Саня шумно выдохнул, откидываясь на спинку стула. А, собственно… за что? Витя не сделал ему ничего — кроме нервяка и этого странного ощущения чего-то нового, липкого и непривычного. До вчерашнего ночного разговора его не было. Совсем. Так зачем он вообще начал ту беседу? Эти дурацкие вопросы про съём — нафига? Что он хотел от него услышать? Ответа не было. Только раздражение и лёгкое, мерзко-тянущее чувство под рёбрами. Чья-то рука легла ему на бедро и медленно поползла вверх, к животу. Следом — вторая. Саня оказался в кольце тонких рук. В нос ударил аромат дорогих духов — слишком сладкий, слишком уверенный. — Занят сегодня вечером? Вот в этом и была вся разница. Ему никогда не приходилось никого соблазнять. Никогда. Всё происходило само. Так было всегда. И сейчас — по идее — ему это было не нужно. Хотя… — Зая, пошли по-быстрому в одно место, — он облизнул губы и улыбнулся лениво, на автомате. — Что? Прямо здесь и сейчас? До вечера подождать не вариант? — в голосе уже была готовность, даже радость. — Хочу тебя, зай. Девушка кокетливо сложила губы бантиком, чуть помедлила — ровно столько, чтобы это выглядело как каприз, — и позволила увести себя. А Саня поймал себя на мысли, что думает вовсе не о том, куда они идут и что будут делать. Перед глазами снова стоял Дорохин со спущенными штанами и налитым членом. И это злило сильнее всего.

***

Дорохин вошёл в туалет ровно в тот момент, когда из дальней кабинки вышла девушка с параллельной группы. Она спокойно подошла к раковине, сполоснула рот и, ни капли не смущаясь, вышла, цокая каблуками. Витя на секунду застыл. Таких финтов в учебном заведении он ещё не видел. Во всяком случае, не слышал. Но, как выясняется, всё когда-нибудь бывает в первый раз. Ждать, пока появится счастливчик, он не собирался. Сделал шаг к кабинке — и опоздал. Та самая дверь распахнулась, и из неё буквально вывалился Беркут. Он уставился на Дорохина так, будто его поймали за чем-то постыдным и необъяснимым одновременно, хотя так оно и было. — Круто, — только и выдавил Витя. На большее его не хватило. Он резко шагнул в сторону и спрятался за дверью кабинки, делая вид, что ему срочно нужно. А Беркут, как назло, выходить не торопился. Стоял. Мялся. Молчал. И этим молчанием делал ситуацию в разы хуже. Выйти всё-таки пришлось — он встал рядом, чтобы помыть руки. В зеркале Витя чувствовал на себе взгляд и понял: тишина затягивается, надо что-то сказать. — Если ты думаешь, что я буду трепаться, то я не из таких. — Хм… — Витя даже не сразу поднял глаза. — Я и не думал. Мне пох. — Тогда чего ждёшь? Витя поднял голову и наконец посмотрел на Беркута. Спокойно. Почти лениво. — Я не жду. Руки мою. Он включил воду и снова принялся тереть ладони, будто разговор уже закончился. — Тогда пока. — Постой, — Саня дёрнулся и схватил Виктора мокрой рукой за плечо. Тут же одёрнул себя. — Ой… прости. Руку убрал, но с дороги не ушёл. — Ты же должен меня чему-то научить. Ну… там. Раскрепощённости перед камерой. Витя секунду молчал. Вода с незакрытого крана капала в раковину, раздражающе громко. — Я напишу, когда буду свободен, — сказал он наконец и вышел. Саня ударил обеими ладонями по столешнице умывальника. Глухо. Зло. Какого хрена с ним происходит? Где его сильная натура, где сарказм, где привычная уверенность? Он же мог развернуть всё в свою пользу — усмехнуться, показать крутость. Сыграть красиво. А вместо этого получилось… вот это всё. И хуже всего было то, что он отлично понимал: его выбило не молчание Вити. Выбило то, что ему самому не было пох. На Дорохина. Какого хрена? Он выдохнул, опёрся на раковину и наклонил голову. Сильная натура, сарказм, привычная лёгкость — всё будто выключили одним щелчком. Раньше он в таких ситуациях играл людьми, как картами: чуть улыбки, чуть яда — и партия выиграна. А сейчас стоял и чувствовал себя школьником, которого застали за глупой шалостью. . Его задело не то, что Витя ушёл. Его задело, как ушёл. Без пафоса. Без попытки доминировать. Без желания поддеть. Просто: «я напишу» — и точка. Ни обещаний, ни подковырок. Это бесило сильнее, чем любой холод или хамство. Саня усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Чему-то научить… — пробормотал он себе под нос. — Идиот. Он выключил воду, вытер руки о джинсы и вышел следом, уже зная: Витя не напишет первым. И если он сам сейчас не возьмёт ситуацию обратно под контроль, всё так и останется — скомканным, недосказанным, неприятно живым. 7 В холодильнике соседки обнаружилась огромная миска салата — разноцветная, хрустящая, издевательски полезная. — А где жрачка? — вырвалось у Вити. — Как вообще можно есть эту козлиную еду? Разочарование и злость таскались за ним весь день, как два верных пса. Он рассчитывал хотя бы заесть паршивое настроение чем-нибудь нормальным, жирным, вредным. А тут — салат. — У меня разгрузочный день, — донеслось из комнаты. — А у меня ублюдочный, — буркнул Витя и плюхнулся на стул, в сотый раз утыкаясь в телефон. Писать Беркуту он не собирался. Хватит. Сегодня мысль оформилась окончательно и без апелляций: с гетеросексуальными парнями — всё. Табу. Запретная зона. Спасибо, наелся. Сегодня же он позвонит приятелю и оторвётся по полной. Без салата. Без иллюзий. И, желательно, без чувств — хотя бы до утра.

***

— Ты где настроение потерял? Ириска зашла на кухню, щёлкнула чайником — привычно, как ставят точку в разговоре, который только начинается. — А оно у меня было? — Периодически ты светишься. Вчера, например. Мне даже показалось… — Показалось, — оборвал Дорохин, вставая. — Ладно, я пойду. Может, бабуля накормит чем-нибудь вкусным. — Сидеть! Громкий стук ладонью по столу прозвучал раньше, чем он успел сделать шаг. Под этим взглядом пришлось вернуться — нехотя, медленно. Он сел, отвёл глаза к окну, положил руки на колени. Готов. Только не признаваться. Да и признаваться, если честно, было не в чем. — Ну? И? — Ты чего пристала? Мимо. Всё — мимо. — Что? Этот красавчик? — Да какой он красавчик… Так ото… — О-о-о, — протянула Ириска. — Ревность. Злость. Обида. Вик, у тебя же всё на лице написано. А я художник — я читать по лицам умею. — Ир, он просто мудак. Давай я пойду? — Вы вчера пообщались? Ты ему объяснил, как вести себя перед камерой? — она наклонилась вперёд. — У меня, между прочим, проект на вас двоих. Почти в кармане. Я отправила и его, и твои снимки. Сегодня-завтра будет ответ. И я уверена — положительный. Она загорелась. — Вы очень гармоничная пара. Рост, телосложение, глаза… Стрижки чуть подправить, волосы перекрасить, немного грима — и получится такой инь и янь… Ириска мечтательно прикрыла глаза, покачиваясь на носках. — Забудь. Найди кого-нибудь вместо меня. — Кого? Где? — она резко выпрямилась, уперев руки в бока. — Так! Не зли меня, мелкий. У меня планы Наполеона, только попробуй их сорвать. — Ты хочешь, чтобы мы друг другу кадыки повырывали прямо на съёмке? Всё. Я ушёл жрать. — Вик, всё настолько плохо? — не отставала она. — Хуже некуда. И дверь захлопнулась. Давно закипевший чайник остался сиротливо остывать и тихо дуться на свою хозяйку.

***

Бабуля стояла в дверном проёме, постукивая пальцами по телефону — медленно, с расстановкой. — Что случилось? Третий раз повторять не буду. — Да с чего ты взяла? У меня что, на лбу написано: «полный трындец»? — Что-то типа того. Во-первых, ты хлопнул дверью. Во-вторых, не поздоровался. В-третьих, ты доедаешь недельный запас конфет. Виктор опустил взгляд на растущую под руками кучу фантиков и застыл. Вот и добрался, герой. До сладкого, как до последней линии обороны. Ну а чем ещё подсластить, если жизнь снова выдала кислое? Приятель, с которым он периодически встречался, извинился — вежливо, аккуратно, почти нежно — и сказал, что у него кое-кто появился. Поэтому… увы. Другого такого у него не было. И в ближайшее время не предвиделось. Знакомства на сайтах — себе дороже: либо молчат, либо врут, либо исчезают быстрее, чем появляется интерес. Идти в зачуханый клуб, где максимум — липкие взгляды и гарантированные неприятности на пятую точку… спасибо, не надо. Витя сложил руки лодочкой и опустил голову — почти показательно, но искренне. — Прости, бабуль. Бес попутал. Ей-ей, последний раз. Завтра запасы пополню, а сейчас… Он поднял на неё глаза и хмыкнул. — Хочешь, посижу рядом, пока ты будешь сплетничать со своими подружками? С подружками сидеть не пришлось. Зато он посидел рядом с родным человеком — тем, кто обнимал и рукой, и сердцем, тихо нашёптывая что-то на ухо, как в детстве колыбельную. И отпустило. Бабуля была и грелкой, и плечом, и лучшим другом. А главное — лекарством. От всех болезней, даже тех, для которых названий ещё не придумали. Вечером Витя заблокировал на своей странице аккаунт Беркута. А через минуту и вовсе поставил телефон на спящий режим.

8

Утром следующего дня на пороге колледжа Дорохина ждал сюрприз. Из тех, что не радуют, а сразу портят осанку и настроение. Саня заметил его издалека, радостно помахал рукой и, будто этого было мало, спустился на несколько ступенек навстречу судьбе. Или Витиному нервному тику. Рукопожатие вышло никаким. Сухим, поверхностным, как приветствие между людьми, которые терпят друг друга из вежливости. Виктор тут же убрал руку и уставился на улыбающуюся рожу с выражением «ты сейчас серьёзно?». — Беркут, чего тебе надо? — Мне? — Саня изобразил невинность. — Совсем немного. Кое-кто, между прочим, обещал подтянуть меня в мраморно-пластилиновом вопросе. Ириска сказала, что моя кандидатура прошла отбор. Какой-то там спонсор выбрал и обещал оплату и бонусы. Так что буду облицовкой светить и мудями трясти. Искусство требует жертв. Витя зажмурился. Медленно закатил глаза. Где-то внутри он уже выл, бился головой о стену и писал заявление на увольнение из собственной жизни. — О боже… — выдохнул он вслух. Значит, всё-таки соседка. Предательница. Поговорила. Натравила. Подсветила путь, как экскурсовод к достопримечательности: «А вот здесь у нас Виктор, он сначала сопротивляется, но потом смиряется». И вот теперь этот стоит. Улыбается. Довольный. А Вите, выходит, придётся… отдуваться. «Мы в ответе за тех, кого приручили». Отлично. Только он, кажется, никого не приручал — он просто ляпнул лишнего. Предложил на спор съёмку, рассчитывая на бонусы. Маленькие, личные, очень конкретные бонусы. Вот только теперь бонусы не нужны. Совсем. А обязательства — вот они, живые, улыбаются и уже в мыслях трясут своими мудями перед камерой. — У меня занятия. Дорохин обошёл препятствие в виде улыбчивого Сани. — Увидимся на большом перерыве, — донеслось сзади. Витя не остановился. — Нет, погоди. Саня пристроился сбоку, легко, как будто так и надо. Телефон уже был в руке. — Диктуй. Витя резко остановился. Очень хотелось по-идиотски спросить: «чего?» — но он просто уставился на улыбающееся лицо, чувствуя, как внутри начинает щёлкать предохранитель. — А ещё, — как ни в чём не бывало продолжил Саня, — у Ирусика есть отличная идея. Снять нас вместе. Проект «Инь–Янь». Круто же. Ты рад? Ирусика. Он сейчас серьёзно? Витя ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл дальше, ускоряясь, будто мог сбежать от слов, от имени, от всей этой грёбаной инициативы. — Да погоди ты! В два шага Саня догнал его, схватил за руку и резко развернул к себе. Вокруг начали притормаживать студенты. Кто-то узнал Беркута сразу — и, конечно, полез за телефоном. Пара камер уже была направлена в их сторону, жадная до шоу. Витя замер. Вот теперь это перестало быть разговором. Теперь это было представлением. И хуже всего было то, что Беркут всё ещё улыбался — спокойно, уверенно, как человек, который заранее знает: ты никуда не денешься. — Беркут. Ты зачем устраиваешь этот долбаный цирк? — зло прошипел Виктор, нарочито расслабляясь, будто ему действительно всё равно. — А чего ты кобенишься? Я ж по-хорошему попросил, — Саня даже не подумал стереть ухмылку. — Что непонятного в том, что я не хочу с тобой общаться? — Виктор говорил тихо, демонстративно игнорируя любопытные взгляды вокруг. — Я привык добиваться того, чего хочу, Дорохин. — И чего же ты от меня хочешь? Номер телефона? Помощь? — он прищурился. — Или ты требуешь от меня то, чего я не хочу давать и имею на это полное право? — Тише-тише, — Саня чуть наклонил голову. — Мы же напарники. — С хера ли? Беркут пустил в ход весь свой арсенал — полуулыбки, интонации, примирительные жесты. Но почти сразу понял: не то время и не то место. Он развернулся к столпившимся студентам, поднял руки, словно сдаваясь, и громко объявил: — Собрание и дебаты можно считать закрытыми. Расходимся. — По домам! — кто-то крикнул из толпы. Смех прошёл волной. Виктор не стал ждать. Он развернулся и пошёл к своей аудитории, сжимая челюсть и пытаясь не взорваться от злости на этого самодовольного придурка.

***

На большом перерыве только слепой и глухой не обсуждали парочку «Беркут — Дорохин». Им приписывали всё подряд: соперничество за девушку, борьбу за звание лучшего студента, а кто-то с важным видом сообщал, что вечером состоится бой двух титанов. Отдельная кучка яойщиц успела уже сделать из них «канон». Вся эта разношёрстная чушь гуляла по коридорам учебного заведения, шурша шёпотом, под хихиканье, тычки локтями и бесконечные просмотры десятков видосов, где каждый кадр «доказывал», что между Беркутом и Дорохиным явно что-то есть. На занятиях Витя не мог ни слушать преподавателя, ни сосредоточиться на заданиях: все мысли упорно возвращались к Беркуту. Ближе к концу учебного дня его осенила гениальная идея, и остаток времени он сидел с нетерпением, считывая минуты до встречи с Саней. — Беркута не видели? Он почти бежал к выходу, нарочито громко спрашивая у всех подряд о том, чьё имя и так последнее время не сходило с языков. Люди сбивались в кучки, цеплялись друг за друга локтями и тянули шеи — пропустить горячие новости никто не собирался. — Саня! Слава богу, ты не ушёл! — Витя подскочил к нему, приобнял за плечи, прижимаясь боком так близко, что едва не коснулся губами щеки. — Боялся, разминёмся. Ну что, к тебе или ко мне? Толпа ахнула. Кто-то прыснул со смеху. Девчонки у окна переглянулись — одна уже делала круглые глаза, вторая молча доставала телефон, на автопилоте включая камеру. Пара любительниц сплетен буквально вибрировала от счастья: «Я же говорила! Я ЧУВСТВОВАЛА!» Друзья замерли, будто их поставили на паузу. Один невольно сказал «обалдеть», второй поперхнулся воздухом, третий сделал вид, что ему абсолютно всё равно — и промахнулся мимо двери. Саня оторопел: язык словно прилип к нёбу. Он попытался вывернуться, но хватка Дорохина оказалась железной, да и эта внезапная, обезоруживающая улыбка сбивала с толку. — Ты что творишь? Какого? — прошипел он, не понимая, что происходит. — Забыл? Вот я так и знал, — Витя играл на публику, чувствуя десятки взглядов на себе. Совсем тихо он промурлыкал почти в самое ухо, — Расслабься. Урок первый: ты — на публике. Представь, что это камеры, и тебя снимают. На слове «снимают» он усмехнулся. Съём действительно был — пусть и неофициальный. Сегодня он аккуратно посеет миф о том, что они вместе, и от этого ещё долго будет не отмыться. Пока до Сани доходил смысл сказанного, Витя уже потащил его к выходу. Беркут наконец слегка расслабился, но не настолько, чтобы это не чувствовалось: тело оставалось собранным, мышцы напряжены, взгляд настороженный. Зато идти рядом с ним и сиять было одним сплошным удовольствием — как прогулка по красной дорожке, только без ковра. Для закрепления эффекта Витя опустил руку ниже — на пояс — будто невзначай. Через секунду его ладонь скользнула пониже, по ягодице, задержавшись там лишь на миг. Движение было коротким, но демонстративным, как жирная подпись под слухами. Саня вскинул голову и прожёг его взглядом. В этом взгляде было всё: ярость, растерянность и немое «ты вообще охренел?». Он резко сбросил чужую руку и сделал шаг в сторону, выстраивая между ними границу, яснее слов. Толпа выдохнула. Кто-то прыснул, кто-то присвистнул, а девчонки у стены синхронно приложили ладони к ртам. Пара ребят уже держала телефоны наготове — палец дрожал, но запись шла исправно. Витя именно этого и ждал. Он спокойно развернулся к зрителям, всё с той же беззаботной улыбочкой, и лёгким жестом пожал плечами: мол, ну что вы хотите — стесняется. От этого жеста шёпот разросся в настоящий гул. Эффект был именно таким, на который он рассчитывал. Уже сейчас было ясно: совсем скоро в чатах всплывут снимки, где каждый кадр будет трактоваться «правильно». Точнее — так, как задумывал Дорохин. А Беркут стоял и понимал одно: волна покатилась — и остановить её уже не получится. 9 — Не ожидал от тебя, подруга, такой подставы. — Ты о чём, мелкий? — Ириска прищурилась. — Трепаться за моей спиной. Обсуждать… — Вот как? — она слегка усмехнулась. — Давай разберёмся? — Да чего тут разбираться? — Витя махнул рукой. — Твой красавчик с утра такой сюрприз мне выдал… Что, спелись за моей спиной? Ириска медленно скрестила руки на груди — жест простой, но от него стало прохладнее. — Значит так. То, что ты называешь «предательством», — чушь. Я первая поставила тебя в известность о новом проекте. А вот то, что кое-кто вырубил телефон, исчез и не дал нам поговорить втроём… я даже комментировать не хочу. Я как раз хотела сначала посоветоваться с тобой. Так что всё это не даёт тебе ни малейшего права повышать на меня голос. Витя внутренне взвыл. И тут же стало неприятно от того, насколько она права. Он действительно забыл, что сам решил ни с кем не разговаривать. Его косяк — чистый, без скидок. И обиднее всего было именно то, что она не кричала — говорила спокойно. А от этого попадало куда больнее. — Да, отключил. Виноват. Не ожидал разговора на троих. Могла бы зайти, я был дома. — Прости, что не сижу привязанная к твоей двери в ожидании, — холодно отозвалась Ириска. — У меня своя жизнь есть, кроме работы. Витя отвернулся. Горло неприятно сжалось. Стыд накрыл быстро и без лишней романтики. — Есть что рассказать? — она чуть смягчила голос. — Или только это? И, кстати, «мой» красавчик теперь скорее твой, чем мой. — Чего? — Витя сам испугался того, как это прозвучало. Ну прекрасно. Уже разговаривает как тот придурок. — А что? Ты правда думаешь, между вами ничего нет? Может, он ещё сам не понял, но интерес к тебе у него есть. И очень явный. Причём такой… неподдельный. — Ты о чём вообще? Витя наконец немного расслабился и открыл холодильник. Там в одиночестве сиротливо скучала почти доеденная миска с салатом — символ его личной жизни, если уж честно. — Ну, не знаю, как это объяснить, — Ириска пожала плечами. — Но по его вопросам о тебе, по интонации, по этим трепетным ноткам… видно. Ты его зацепил. — Мудак он. — Я бы так не сказала. Он классный. Живой. Позитивный. И, знаешь, он многого добьётся — если захочет. А он хочет. — Ты сейчас серьёзно? Ты хочешь сказать, что он лучше меня? — Всё может быть. — Не гони. — Не всегда выигрывает тот, у кого размер больше, — спокойно добавила она. Витя закатил глаза так, что если бы был потолок пониже, глазное яблоко оставило бы борозду. Но внутри что-то неприятно шевельнулось: не из-за «размера», а из-за слова «лучше».

***

Беркут давно не ощущал себя проигравшим сразу по всем фронтам. Да, он уже большой мальчик и больше не решает вопросы кулаками. Но ситуация с Дорохиным упорно складывалась не в его пользу — не так, как он рассчитывал, и уж точно не так, как ему хотелось. Взять хотя бы утренний инцидент. Он ждал встречи с этим занудой, как дурак чудо: хотел разделить с ним радость маленькой победы, мелькала даже картинка — как хватает его в крепкие объятия. И что в итоге? Его прилюдно размазали, проигнорировали, выставили идиотом. Не прошлои полгода, как тот же самый «зануда» провернул номер покруче — объявил их парочкой перед половиной колледжа. И самое обидное — он не смог этому противостоять. Просто шёл следом, как телёнок на заклание, злясь на каждого, кроме себя. ... — Ладно, Беркут, пока на троечку. Даже не знаю, получится ли из тебя что-нибудь слепить… Витя стал напротив, положил руки ему на плечи и похлопал, словно тренер по жизни. Провёл ладонью, разглаживая несуществующие складки — жест лёгкий, а по самолюбию било метко. Улыбка при этом была такая, что хотелось стереть её с лица кулаком — по старой памяти. — Бывай. Он сказал это легко, почти лениво, и вскочил в подоспевший автобус. Двери захлопнулись, и железная коробка увезла его прочь, оставив Беркута на остановке — с комом в горле, злостью в кулаках и ощущением полного раздрая, которое неприятно гудело внутри, как синяк, о который постоянно задеваешь. Вечером того же дня позвонила Ириска и без лишних вступлений объявила: на выходных у неё пробная фотосъёмка обоих парней. Поэтому, мол, «как хочешь, так и налаживай контакт, а к субботе оба должны быть шелковыми, покладистыми и вообще как пушистые котята». Сане очень хотелось заорать в трубку, что на пушистость этого мейн-куна он кладёт с высоты птичьего полёта, но на рожон лезть не стал. После того как озвучили размер аванса за будущую работу, язык сам прикусился, а гордость аккуратно засунулась подальше. До субботы оставалось три дня, а они с Дорохиным так ни в этот, ни в следующий день даже не пересеклись. — Иришка, — Саня категорически отказывался называть девушку конфетным именем, тем более ненавистным с детства из-за пломбы, прилипшей к тянучке и отскочившей буквально на третий день, отчего эти сладости потом так и стал называть «прощай пломба» — Я понятия не имею, как наладить контакт с человеком, который меня откровенно избегает. В сетях меня ещё и блоканул. Может, посодействуешь? Или хотя бы намекнёшь, как с ним… ну… сблизиться? — Ничего сложного. Записывай номер, — Саня записал его с реакцией скоростной молнии. — И запоминай: Вик любит поесть. Особенно пожрать. К еде неприхотлив, но мясная выпечка и вся эта вредная уличная снедь для него как святыня. Усвоил? — В смысле? Мне его что, на ужин приглашать? — Прекрасный вариант. Дерзай, — отрезала она и тут же отключилась, лишив его последнего слова и права на возражение. Ничего не оставалось, как погуглить мясную выпечку и места, где её выдают в руки голодным смертным, потому что дальше пирожков с мясом и кулебяки фантазия упрямо отказывалась ехать. Минут через десять стало ясно: мир не просто шире — он издевательски пахнет. Оказалось, что в жизни Саня толком ещё ничего не успел попробовать. Помимо пельменей и беляшей существовала целая армия соблазнов, от которых слюна категорически отказывалась возвращаться обратно в желудок и нагло скапливалась во рту, требуя немедленного продолжения банкета. Самса, курники, эчпочмаки, чуду, эмпанадосы, кудбари — и сотни пирогов помахали ему из Интернета, как недостижимые заграничные курорты. Беркут в итоге остановился на грузинском кафе с пресловутыми хинкали и кудбари, узнав, что второе — тонкий мясной пирог, то есть практически официальная мечта желудка. Дополнительным плюсом оказалось то, что кафешка располагалась недалеко и от Дорохина, и от него самого. Оставалось самое сложное — придумать, как выманить зануду. Желательно прямо сейчас, пока сам не откинул копыта от внезапного голода. Трубку подняли после третьего гудка. — Здравствуйте. Виктор Дорохин? — Саня перешёл на бездушно-деловой тон. — Вас беспокоит представитель банка «Точное попадание». Он говорил быстро, накатом, не оставляя Дорохину ни полуслова, хотя отлично понимал: тот в любой момент может послать в пешее турне вместе с банком и призом. — Вы стали обладателем приза зрительских симпатий и можете получить его прямо сейчас. Для этого вам нужно всего лишь подойти по адресу… — он торопливо продиктовал адрес грузинского кафе, спотыкаясь только на названии. Пауза повисла тяжёлая, как кирпич на нитке. Саня даже затаил дыхание, ожидая или смеха, или сброса вызова — или, что честнее, обоих сразу. — Беркут, давно подрабатываешь агентом? Витя говорил спокойно — ни злости, ни иронии. Просто констатация факта, что Саню раскусили. — Вообще-то это было приглашение, — Саня вздохнул. — Чёрт, как быстро ты меня вычислил. Я же голос менял! И связь по телефону искажает… Дорохин, подойдёшь по адресу? Дело есть. — Дело, говоришь? — лениво уточнил тот. — И с чем мы будем его есть? Саня не удержался и прыснул — и от самой фразы, и от того, как серьёзно Дорохин её произнёс. — Ладно, — сдался он. — Мне нужна твоя помощь. Я накормлю тебя вкусняшками, а потом ты мне её окажешь. Так устроит? — Во как? Сначала вкусняшки… правильный подход. Только я сейчас не голоден. И что же делать? — Там грузинские пироги с мясом и хинкали. — Вот гад… с козырей зашёл. — В голосе Вити впервые мелькнул живой интерес. — Диктуй адрес ещё раз… Так… есть. Через двадцать минут у входа. Связь оборвалась. Беркут довольно откинулся на стуле — на секунду позволил себе победную улыбку, а потом сорвался с места и рысью кинулся собираться. «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок», — мелькнуло в голове. Похоже, не только к сердцу.

10

В «Чахохбильне» было тихо и вкусно уже с порога. Тёплый запах свежей выпечки тянул от кухни, за столиками негромко переговаривались парочки, а несколько мужчин кавказской наружности молча и серьёзно ели лобио. Парни устроились у окна. С улицы тянуло прохладой, зато из кухни — маслом, сыром и жареным тестом. Официант возник быстро и почти бесшумно, протягивая меню. — Выбирай, — Саня откинулся на стуле, вытянул ноги и выглядел расслабленным до неприличия. — Я возьму то же самое. — Какая королевская щедрость, — усмехнулся Витя. — Дублировать блюдо — плохая карма. Ты вообще хачапури или кубдари когда-нибудь ел? — Зачэм спрашиваешь, дарагой? — Саня скривил губы, переходя на пародийный грузинский акцент. — Канэшна ел… и даже выжил. Витя фыркнул и покосился на него чуть дольше, чем требовала шутка. Взгляд задержался — как рукой на плече, только без руки. — Я бы съел парочку, — сказал он уже мягче, — но хочется попробовать как можно больше. Кстати… как у тебя с финансами? Я жадный в выборе блюд, сразу предупреждаю. Саня заранее посмотрел цены. И они его порадовали почти так же, как перспектива сидеть напротив Вити и наблюдать, как тот ест. Здесь всё готовили вручную, тесто живое, сыр тянется, ничего не разогрето из мёртвой заморозки. — Осилю, — уклончиво бросил он и вернул улыбку — зеркально, но теплее, чем собирался. Заказ оформили за три минуты. Витя не поскупился: пять блюд, две бутылки тархуна. Официант ушёл, а стол внезапно стал слишком узким для этих двоих и того, что висело между ними. — Ну? — Витя наклонился вперёд, локти на стол, голос ниже обычного. — Что ты хотел, чтобы я тебе помог? — Как что, — Саня провёл пальцем по горлышку солонки. — Совместная съёмка. Объясни, что да как. У меня в этом ноль опыта… — он усмехнулся, — в съёмке, а не в остальном. Витя поднял бровь. — В остальном, значит, опытный? — Не проверишь — не узнаешь, — ответил Саня спокойно, но глаза у него блеснули, как свежий хачапури с яйцом. — Значит, первый урок, тогда у колледжа, ты воспринял без лишних истерик, — заметил Витя. — Хотя по твоей физиономии эмоции там марш-броском носились. — Хоть ты из меня и сделал посмешище, — Саня чуть передёрнул плечом, — в этот бред всё равно никто толком не поверил. Зато моему имиджу изюминку добавил. Видел чаты? Народ в шоке от новости, что Беркут «по мальчикам». Я — гей. Смешно же. Он говорил ровно, почти лениво. Но внутри всё кипело, как лобио на медленном огне. Ириска заранее предупредила: или с Дорохиным, или никак. Пришлось подыграть, опустить планку, позволить толпе придумать драму. Приятелям он уже объяснил, что «репетирует сюжет для рекламного ролика», куда его пригласили. Те вроде поверили — неохотно, с прищуром. Но Беркуту было плевать. Или он очень старательно делал вид, что плевать. — Нет, не видел, — спокойно сказал Витя. — А что там? — Нас обсуждают, — Саня криво усмехнулся. — Пишут, что сыграно невзрачно. Ни чувств, ни искры. — Хм, — Витя приподнял бровь. — То есть, нам нужно продолжить? Саня прицокнул языком. Продолжать он не собирался — здравый смысл уже помахал белым флагом. Но чёрт его дёрнул посмотреть, как далеко они могли бы зайти… чисто в исследовательских целях. — Можно попробовать, — сказал он и выдержал паузу. — Но без фанатизма. Я не готов к овациям стоя. Витя коротко хохотнул — так, чтобы не привлекать внимания, но достаточно, чтобы Саня понял: предложение принято и ему уже точно не дадут соскочить. — Расслабься, — сказал Витя. — Фанатизм — это не ко мне. Я предпочитаю… достоверность. И снова этот взгляд — спокойный, чуть прищуренный, как будто он уже нажал на запись и ждёт первого дубля. В этот момент официант принёс их еду — пышные хачапури с расплавленным сулугуни, румяные кубдариэ. Сыр тянулся нитями, тесто было горячее, как ладонь после долгого рукопожатия. Витя посмотрел на блюда, потом на Беркута. — Ладно, — сказал он. — Давай сначала поедим. Вести переговоры на голодный желудок — дурной мовитон. Я там опасный. — Отлично, — Саня улыбнулся. — Тогда мне повезло: люблю опасные варианты. 11 — Камера не любит зажатых. Встань вот туда. Отлично. Посмотри на дерево. Теперь голову направо. Присядь и взгляни на меня из-под бровей. Так. Витя снимал Беркута на телефон после плотного обеда и короткой прогулки в парк. До этого они болтали о всякой ерунде и старательно подкалывали друг друга. — А теперь вон на ту девушку. Да. Руки на груди скрести. Ноги пошире. Нахмурься… Есть. Теперь иди сюда — смотри. Саня выполнял указания лениво, но послушно, как примерный ученик, у которого четвёрка уже в журнале, а пятёрка — по обстоятельствам. — Ну и что тут? — буркнул он. — А вот что. Они уселись на лавку и уставились в экран. — Видно, что ты скован. Взгляд вот этот видишь? Как будто краем глаза на камеру косишь. Смотри: тут ты смотришь на дерево, а тут — на девушку. Улавливаешь разницу? Саня щурился, смотрел и ничему не удивлялся: везде — просто он, просто смотрит, просто фото. — Неа. — Здесь ты смотришь безразлично. А тут — с интересом. — Да? — Беркут снова и снова тыкал в снимки. — Ну так это же девушка. Как на неё ещё смотреть? — смешок вырвался сам собой. — Значит, понимаешь: на разные вещи смотрим по-разному. — Естественно. — Если я сейчас тебя обниму, прижмусь и поцелую — как отреагируешь? — Дорохин, я же и врезать могу. Терпение не бесконечное, — лицо Сани заметно посерьёзнело. — А если это понадобится на съёмке? Режиссёру тоже зарядишь? — Ну так тоже съёмка. Слушай, у нас не порно и не гей-вечеринка, — фыркнул Саня. — Зачем ты вообще сворачиваешь в эту сторону? — К тому, что перестань бросаться на всё в штыки. Никто тебя лишать анальной девственности не собирается, расслабься. Нужно другое — лёгкость, раскованность в теле и здоровый пофигизм. Камера это считывает. Ладно, другой пример: девушка внезапно хватает тебя за яйца. Твоя реакция? — Ну… неожиданно. И приятно. — А если парень? — Дорохин, что у тебя за ассоциации? Куда тебя всё время заносит? Тут без вариантов — сразу в лоб. — Господи… почему я вообще с тобой связался? Всё, снимаю с себя полномочия. Пусть Ириска с тобой возится. — У неё времени нет. — А у меня — своя методика. Я иначе не умею. Со мной, между прочим, так же работали. — Да ладно? И это, по-твоему, нормально? Витя молча открыл папку со старыми рекламными съёмками и сунул телефон Сане. На экране — два парня. Из одежды только плавки. Один — Витя, только моложе. Вода, пена, шампуни, бритвенные принадлежности. Они смеются, намыливают друг друга, стоят слишком близко, слишком откровенно, слишком спокойно к этому относясь. Сексуально — да. Напоказ — тоже да. Саня смотрел, не мигая. Рассматривал каждую мелочь: как стоят, куда направлены плечи, как меняются улыбки. И — взгляды. Эти взгляды он заметил первым. — Кто это? — Какая разница? Модель. — Так ты тоже модель? — Внештатная. — А чего молчал? — А мне об этом кричать на перекрёстках? — Витя хмыкнул. — Листовки раздать? Он забрал телефон, листнул, открыл другую папку и снова протянул Сане. На новых снимках — обнажённые парни. Повороты боком, со спины, свет по коже, линия плеч, изгибы. Ничего лишнего — но недосказанности хватало с головой. У Сани поменялось лицо: сначала настороженность, потом — внимательность. Он задержался на одном кадре, потом на другом. Пальцем чуть приблизил, отдалил. Дышать начал тише. Витя смотрел на него не моргая. Реакция его устраивала более чем. Так не смотрят, когда противно или неприемлемо. Так смотрят, когда интересно — и когда пытаешься сам от себя скрыть, что интересно. — И? — спокойно спросил. Саня медлил с ответом. — Нормально снято, — буркнул он. — Профессионально. — Ага, — Витя улыбнулся уголком губ. — Это сейчас ты про съёмку или про моделей? Саня скосил на него взгляд: — Не перегибай. Но телефон не отдал — ещё пару секунд упрямо досматривал.

***

Саня уже несколько дней не мог понять, что с ним творится. Мысли снова и снова упрямо возвращались к Дорохину — к его наплевательскому виду, к надменной ухмылке этими нагло-соблазнительными губами, к походке — ленивой, уверенной, как будто весь мир обязан подождать. И к прищуру серых глаз, которые временами будто залезали прямо под кожу, в самую глубину. Ну и что за черт? Чем он, собственно, лучше? Почему именно он сидит в голове, как заноза, и вылезать не собирается? Неужели всё дело в размере? Да ну нафиг. Опять и снова перед глазами его член. Ещё и в разных вариациях. После того как они, по словам Виктора, провели второй урок, после его фоток, особенно после них, в голове Беркута случился апокалипсис. Смотреть на обнажённое мужское тело для Сани никогда не было ни постыдным, ни гомосексуальным. Красота как она есть: линии, пропорции, сила — эстетика и ничего больше. При людях он, впрочем, так не рассуждал — наоборот, отшучивался и гнал тему, если разговор заходил куда-то рядом. «Голая телочка — вот это по-мужски», — привычный щит, удобно звенящий бравадой. Но фотографии Дорохина выбили почву из-под ног. Особенно те, где он был с другим парнем, оба без одежды, да ещё в позах, которые слишком прямо намекали на большее. Внутри поднялась волна раздрая — не только в груди, где обычно живёт тревога, но и ниже, где уже не спишешь ни на какие «эстетические оценки». Подавив в себе «дурные мысли и желания», Саня решил не кружить вокруг да около и спросил напрямую: — Слушай, это не смахивает на… Сейчас куда ни ткни — везде одни… Ты вообще как к этому относишься? Витя посмотрел на этого чудака, послушал до конца и всё-таки рассмеялся: — У тебя фобия? — Чего? — Боишься произнести слово «гомосексуальность» вслух? — Ничего я не боюсь, — буркнул Саня. — Я бы это назвал иначе, просто не хочу никого обидеть. — Поверь, меня сложно задеть глупостью и тупостью. А ты, Беркут, сейчас именно это и демонстрируешь. Сформулируй нормально вопрос. Саня дернул плечом. — Ладно. Ты так спокойно об этом говоришь, ведешь себя до невозможности легко, с пофигизмом, на фотках словно всю жизнь с голыми мужиками обнимался. Ты гей? Витя выдержал паузу, посмотрел тем самым прищуренным взглядом и лениво пожал плечами: — Я не гомофоб. Такой ответ устроит? К жизни отношусь проще — без лишних табу и тараканов в голове. Если перед камерой мне скажут поцеловать парня или взять его за яйца — я это сделаю. А ты сможешь завтра при всех сделать вид, что мы пара и поцеловать меня? — Чего? Витя увидел, как Саню буквально «выключило». Тот побледнел, застыл, словно его ударили током. Ни жеста, ни звука — только стеклянный взгляд. — Последнее, третье занятие. Ладно. Понял. Забудь. Зачем он вообще это ляпнул — Дорохин сам бы не объяснил. Хотел проверить? Задеть? Взять на слабо? Мало ему было того, что уже измывался над этим парнем — решил добить. Видимо, не такой он сильный морально, как физически. — Я попробую, — неожиданно сказал Саня. — А почему нет? Нас уже всё равно записали в любовные голубки. Поцелуй — это же просто поцелуй. Губами коснусь — и ладно. Ты же не про вариант с языком? А если кто рот откроет, я молчать не стану — сразу в кювет отправлю. Чёрт, Дорохин, ты вообще понимаешь, на что меня подписал? Давай хотя бы ставки сделаем, чтобы наверняка. А то я в последний момент заднюю включу. Беркута словно прорвало: слова с него срывались без остановки. Витя уже начал подозревать, что у того поехала крыша, но когда услышал про спор — насторожился. Не прост Беркут. Скорее всего, что-то замышляет. И, похоже, не самое безобидное — в ответ. — На что хочешь спорить? — без тени испуга спросил Витя. — На твой гонорар от съёмки. Дорохин коротко присвистнул. Сумма приличная, хотя не космос. Но прозвучало это так, будто Саня ставит не деньги — а нервы. — Если проиграешь, отдашь мне свой, — спокойно добавил он. А этого Беркут точно не ожидал. Хотя минуту назад решил, что сделает так, как хочет этот авантюрист. Из колледжа за такое не выгонят. Парни морду не набьют. Учиться осталось всего ничего — потерпит. Единственный минус — девчонки отвернутся. Найдет других, не проблема. Да и потом можно будет объявить, что спор был, и подготовка к съёмкам. Тут тоже заковырка: распространяться о том, что будет сниматься нагишом он не собирался. И Дорохин, и Ириска обещали, что фотки будут без лица, а если с лицом, то дороже, и не факт, что его узнают в гриме. — Идёт, — протянул руку и они закрепили спор рукопожатием второй раз за неделю. 12 — Идёшь? — Еду. На автобусе. — Я на месте. — Народа много? — Не так чтобы очень. К твоему приходу подтянутся. — Отлично. Ещё пять минут — и я там. Витя улыбнулся и убрал телефон в карман. Авантюра, в которую он влез, была, пожалуй, самой бестолковой в его жизни. Целоваться с парнем — пусть даже перед не самой большой толпой студентов — казалось прыжком в пропасть с высокого обрыва. Не так он видел свой каминг-аут и уж точно не в подобных декорациях. Но, как и прежде, он считал: если жизнь тянется скучно и однообразно, её стоит встряхнуть. Немного риска, капля безумия — и воздух начинает вибрировать, гоняя по крови бодрящий адреналин. Вот только мысль о предстоящем поцелуе почему-то будоражила сильнее, чем любой обрыв. На площадке перед входом в колледж уже толпились студенты — маленькими кучками и группками. Кто-то курил, кто-то бурно что-то обсуждал, кто-то успевал пожаловаться на жизнь сразу всем подряд. До начала занятий было ещё полно времени, поэтому никто никуда не спешил. И когда на горизонте показался Дорохин, а ему навстречу вышел любимчик девушек и головная боль для половины парней, взгляды разом потянулись к ним обоим — особенно после вчерашнего представления. — Смотрите, смотрите… сейчас начнётся… Саня шёл, не обращая ни на кого внимания, будто вокруг не толпились любопытные зеваки. Шёл с выражением спокойной радости, хотя колени предательски подрагивали, а тело хотелось завернуть в плед и отправить домой «без объяснения причин». — Вик, ну наконец-то! — громко крикнул он, намеренно прибавив громкости. — Не выспался, что ли? Витя двигался с привычной маской пофигизма на лице, но на последнем слове хмыкнул, не удержавшись, а услышанное имя его заметно кольнуло и удивило. — С тобой выспишься, полуночник. За пару шагов до встречи Беркут распахнул руки, и Дорохин буквально нырнул в эти объятия, обвив его за пояс. Несколько секунд — и Саня чуть отстранился, но не дальше вытянутой руки. Глядя прямо в глаза, произнёс: — Я скучал. А дальше… толпа выдохнула разом. Потому что Беркут накрыл губы Дорохина своими. И это был не осторожный «клювами коснулись и разбежались», а самый настоящий поцелуй, из тех, после которых уже не делают вид, будто ничего не произошло. Первой мыслью Вити было «О, на нас смотрят», второй удивлённое: «так мягко». Мир на секунду провалился куда-то за спину — площадка, ступеньки, окна, люди — всё стало плоской декорацией. Остались только чужие губы, тёплые руки на его спине и странное чувство, будто внутри кто-то нажал на рубильник и пустил ток. Ноги перестали слушаться, зато сердце решило работать за всех — колотилось так, что, казалось, его слышали даже на втором этаже корпуса. Страх был — живой, холодный, с острыми краями. Но поверх него накатывала такая тихая радость, что хотелось смеяться. Ну вот, случилось. Толпа очнулась первая. — Офигеть… — Да ну бросьте… — Они серьёзно? — Ставлю сотку — это спор. Кто-то захихикал нервно, кто-то свистнул, пытаясь сделать вид, что ему всё равно, а глаза горели как у первоклашек на цирковом номере. Девчонки вытягивали шеи и уже доставали телефоны. Пара парней у стены обменялась короткими взглядами: один поморщился, другой наоборот прищурился с любопытством. Кто-то прошептал: — Вчера мало было, да? До Вити этот шум докатился гулом — как если бы стоял в воде по грудь. Он почувствовал, как Саня чуть сильнее сжал его, будто якорь бросил. Витя улыбнулся уже в поцелуе, коротко, едва заметно, и вдруг понял простую вещь: да, страшно… но не стыдно. Он отстранился первым — ровно на сантиметр. В глазах Сани мелькнул такой же испуг, перемешанный с упрямой решимостью, что Витя хмыкнул про себя: ну всё, парень, теперь мы оба влипли. Слева раздалось протяжное: — Красавцы… Справа — раздражённое: — Тоже мне шоу нашли. А выше, на ступеньках, щёлкнул затвор камеры. Витя медленно повёл взглядом по лицам. И впервые за долгое время не попытался спрятаться. Ноги всё ещё дрожали, но мысль была кристально ясной: если уж прыгать с обрыва — то хотя бы с открытыми глазами. Саня в первую очередь хотел доказать самому себе, что он действительно сильный. Спор обязывал — на кону была оговорённая сумма, и отступать значило признать слабость. Но дело было не только в деньгах. Гораздо глубже, под всей показной наглостью, жило то самое запретное любопытство, которое он долго давил, но которое упорно стучалось изнутри. А как оно там — на самом деле? Что если это не мерзость и не «фу», как принято орать в компании, а что-то совсем другое? Что если не попробуешь — и жизнь пройдёт мимо, тихо, незаметно, скучно, как плохой сериал без сюжета? Ему одновременно хотелось и боялось. Сердце било дрожащими ударами, ладони вспотели, во рту пересохло, но назад не тянуло. Наоборот — внутри словно кто-то толкнул в спину. И когда всё случилось, Саня прожил весь спектр эмоций разом: от ледяного ужаса до горячего облегчения. В миг после поцелуя внутри прозвучало короткое, наглое и очень искреннее: — Да. Я смог. Я не сломался. Я вообще молодец. Он ощутил, что мир не рухнул, молнии не ударили, земля не открылась. Никто не откусил ему социальную репутацию. Он поцеловал парня — и это неожиданно оказалось не «зашквар», не «фу», не «бе», а просто… поцелуй. Слишком живой, чтобы его сводить к ярлыкам. И где-то в глубине стало чуть легче дышать. Потому что он понял: страшнее всего было не действие — страшнее всего был запрет думать об этом честно. — Ты понимаешь, что теперь начнётся? Витя смотрел на неизменно улыбающегося Беркута и никак не мог уловить источник этого веселья. — А плевать, — пожал плечами Саня. — Это всё равно спор. — И как мы будем доказывать? — Элементарно. У тебя наличка есть? Достань пару купюр и передай мне. Они говорили почти шёпотом, чтобы посторонние уши не цеплялись за каждое слово. Дорохин на шаг отступил, вытащил из кармана тонкий бумажник, достал несколько купюр. Но, прежде чем протянуть их Сане, поднял руку повыше и лениво помахал деньгами — так, чтобы уж точно все увидели. Те, кто наблюдал за ними, тут же зашептались: — Я же говорила, они спорили. — Весь кайф обломали. — Придурки… — Чтобы Беркут на парня запал? Смешно. Студенты постепенно разошлись: стало ясно — спектакль окончен, занавес упал, продолжения не будет. — У тебя здорово вышло. Я бы так не смог. Откроешь секрет, или всё дело в деньгах? — И в деньгах тоже, — уклончиво ответил Саня, пряча купюры в карман. — Понимаешь, решил в этой жизни всё попробовать. — Смотри, не заиграйся, — тихо бросил Виктор и обошёл Беркута, направляясь к корпусу. Эйфория уже стёрлась, как надпись под дождём. На душе стало тяжело и муторно, будто кто-то внутри щёлкнул тумблер. 13 Студия, где проходили съёмки, оказалась заметно просторнее той, где их фотографировала Ириска. Повсюду тянулись декорации, стояли световые установки, люди сновали с кисточками и палетками, настраивали подсветку; другие сидели у планшетов и компьютеров, что-то правили и проверяли. Рядом крутились несколько моделей, с которыми работала Ириска, и она короткими, отточенными командами направляла их движения. Саня жадно впитывал обстановку, ловил каждую мелочь, внутренне примеряя всё это на себя — на «потом». Виктор со всеми поздоровался, представил Беркута и, как и в прошлый раз, незаметно отыскал себе укромный угол, откуда удобно наблюдать за процессом. После вчерашнего поцелуя они не пересекались и не разговаривали. Дорохин тщательно избегал встречи, а Саня решил, что ему пока достаточно пережитых эмоций. Поцелуй оказался совсем не таким, каким он его ожидал, — и именно поэтому понравился. Зато у Вити всплыло то, что он долго держал под замком: аккуратно задвинутая подальше симпатия к Беркуту выбралась на свет и нагло выползла наружу. Он и близко не собирался превращаться в размазню и тем более показывать то, что хотел спрятать до времени. Если всё пойдёт так, как он рассчитывает, тогда можно будет спокойно выложить карты на стол. Получив грим на лица и верхнюю часть тела, Беркуту привели в порядок руки и ногти, за которыми он, увы, не ухаживал, они приготовились к съёмке. Спокойный, как вода перед штормом, Вик — и Саня, который делал вид, что тоже спокоен, но выдавал себя каждой мелкой мышцей на скулах. Им предстояло сняться в серии кадров с двумя стеклянными шарами — чёрным и белым. Инь и ян, притяжение противоположностей. Для полноты образа одному предложили затемнить волосы. Беркут кивнул. Витя не стал возражать. Спрей лёг на Санины волосы холодной влажной дымкой, и через минуту в зеркале на него смотрел не мальчишка, а резкий, почти дерзкий брюнет. Он провёл пальцами по виску, и губы у Вика едва заметно дрогнули — будто это движение было слишком личным для публичного места. Брюки им заменили на шальвары — Сане белые, Вику чёрные. Обувь отсутствовала. Съёмка тянулась добрых шесть часов. Короткие перерывы, смена поз, свет, который то жёг, то гладил. Нервные клетки тихо скрипели, как ступени старой лестницы. По задумке они должны были смотреть друг другу прямо в глаза — долго, близко, без улыбок и ухмылок. Чистая серьёзность. Чистое напряжение. Дорохин держал взгляд уверенно, почти лениво, словно знал, что Саня всё равно первый отведёт глаза. Саня же то и дело ловил себя на том, что задерживается на линии губ, на скулах и подбородке, и улыбка сама просилась наружу — не весёлая, а опасная. Расстояние между ними казалось смешным — каких-то полметра. Но именно на этом полметре воздух становился плотным, как тёплая вода. Когда они наклонялись ближе для очередного кадра, шары касались их запястий, а пальцы случайно — совсем случайно — задевали друг друга. От прикосновений по коже пробегали токи, и грим вдруг начинал ощущаться слишком тяжёлым. Витя смотрел прямо, спокойно, но за этой спокойностью жил тихий вызов: «Ну? Выдержишь?» Саня выдерживал — и с каждой секундой всё меньше понимал, что именно сейчас снимают: серию фотографий или то, как один взгляд медленно раздевает другого до нервов. В паузах он всё-таки улыбался. Чуть шире, чем нужно. Чуть дольше, чем позволено. И каждый раз ловил на себе Витин короткий прищур — без слов, но с таким прозрачным намёком, что становилось жарко даже лампам. — Ребят, мы отсняли готовый сценарий. Но я бы хотела добавить ещё несколько кадров, для пробы. Вик — ты не меняешься, а Алекс пусть выдаёт нам ухмылку. Ириска долго не могла понять, что именно её смущает. Свет выставлен верно, композиция держится, парни работают идеально… Но, заметив тихие смешки Сани, она вдруг сообразила: инь и ян должны быть не только по цвету, но и по выражениям. Противоположности — иначе магии не будет. Когда материала стало достаточно, она попросила их поменяться ролями. Саня — тень без улыбки. Вик — свет с опасной ухмылкой, от которой объективам хотелось моргнуть. И только после этого Ириска осознала, какую подлянку сама себе устроила: выбрать лучший вариант будет почти невозможно. Ей нравилось всё — каждый взгляд, каждая едва заметная смена позы, странное электричество между ними, которое даже камера ловила с жадностью. «Пусть этим занимаются рекламщики», — решила она, чувствуя, как внутри приятно тянет от предвкушения. Арт-директор и продюсер получат весь материал завтра. И пусть сами разбираются, какая версия инь и ян сильнее — та, где они сдержанны до дрожи, или та, где ухмылка у одного читалась как приглашение, а серьёзность другого — как опасное согласие.

***

— Блин, это было бомбически. Саня шёл рядом с Виктором, всё время косился на него и сыпал короткими репликами о том, как ему понравилась съёмка и какие они получились — просто огонь. — Обычное дело, — отозвался Витя. — Привыкнешь. Если решишь в этом остаться. — Конечно решу. — То есть перспектива трясти мудями тебя уже не пугает? Саня на секунду споткнулся мыслями. Он и правда успел забыть, что впереди ещё съёмка без одежды. Кажется, внутри уже произошло тихое «ладно» — не всегда ведь придётся оголяться перед камерой. А такие съёмки, как сегодняшняя, когда взгляд к взгляду и кожа к коже почти касается, ему нравились чересчур сильно. — Если честно, — хмыкнул он, — после сегодняшнего меня пугает только одно: что это всё закончится. Витя мельком посмотрел на него — коротко, оценивающе, с тем самым коронным прищуром. — Всё от тебя зависит. Саня поймал себя на том, что ему это нравится — неизвестность, дрожь под рёбрами и то, как легко Вик шутит о голых съёмках, будто намекает совсем не только на работу. — Хочешь зайти? Витя остановился и кивнул на многоэтажку. Саня тоже притормозил, рассматривая не старое здание. — Ты здесь живёшь? Дорохин пожал плечами — просто, без лишних объяснений: — Ага. — Родители дома? — Не знаю. Они живут в другом районе. Я с бабулей. — Он посмотрел прямо, проверяя смелость. — Ну так что? — Пошли, — сказал Беркут и сделал шаг первым, боясь передумать, если задержится хоть на секунду. Подъезд пах прохладой и чем-то знакомым. — Ба, я с приятелем, — сказал он вглубь квартиры, но ответом им стала только тишина. — Наверное, вышла в магазин. Он обернулся — близко, слишком близко — и жестом пригласил: — Проходи. Сюда. Кухня встретила теплом и полумраком. На столе осталась кружка, в раковине — тарелка. Витя прошёл вперёд, на ходу стянул куртку, плечи под футболкой двигались легко, без позирования. Саня поймал себя на том, что смотрит слишком долго — и отводить взгляд уже откровенно поздно. — Чай? Кофе? — спросил Витя, открывая шкафчик, как ни в чём не бывало. «Или что-то покрепче?» — хотела сорваться шутка, но Саня лишь хмыкнул: — А ты чем обычно гостей угощаешь? Витя улыбнулся уголком губ — коротко, опасно и почему-то интимно: — Смотря какие гости. — А какие бывают? — Гости бывают редко, — Витя пожал плечами. — Школьные друзья, бабулины подруги. — Значит, я особенный? — Саня приподнял бровь, даже не скрывая намёка. Витя тихо хмыкнул. На самом деле сейчас его куда сильнее интересовала кастрюля в холодильнике, чем философия «особенности», поэтому спросил честно и приземлённо: — Может борща? Я голодный как зверь. — С удовольствием, — ответил Саня слишком быстро, как будто ждал не только борща. Витя наклонился к холодильнику, и из-под футболки чуть поднялась ткань, оголив полоску кожи на пояснице. Совсем немного, но достаточно, чтобы у Сани пересохло во рту и все разговоры об «обычных гостях» показались смешными. Он сел на табурет, следя взглядом за каждым движением — это раздражающе напоминало съёмку, только теперь свет стоял кухонный, тёплый, домашний. — Бабуля готовит так, что можно продать душу, — сказал Витя, ставя тарелки на стол. — Но тебе пока в кредит. — Щедрый, — усмехнулся Саня. — Я, значит, особенный и ещё и в кредит. Он взял ложку, но не сразу притронулся. Смотрел на Витю, как тот разливал сметану, наклоняясь над столом. — Ну так, — Витя поднял взгляд, встретившись с ним глазами. — Особенность надо оправдывать. В кухне стало тихо. Только часы цокали и борщ запахом обещал земные радости. И где-то между ложкой и взглядом повисло ощущение, что ужин — это лишь удобный предлог, как разговор «про гостей». — Вкуснотища. — А то. Поев борща, они перебрались на диван. — Хочешь что-нибудь спросить? Обсудить? — Витя уже видел: у Сани на лице целый табун вопросов, а рот упрямо молчал. — У меня… специфический вопрос, — выдохнул Саня голосом неуверенного подростка. — Короче… тебе не бывает стыдно, когда куча народа смотрит на твой член во время съёмки? И вопрос, и серьёзность, с которой он был задан, Витю искренне повеселили. — Беркут, я ж, кажется, говорил: за пошлостью — не по адресу. Если нет — повторюсь: это нормальная организация, где снимают эстетику, а не тем, о чём ты сейчас подумал. Саня кивнул, но взгляд упрямо то и дело скатывался в район Витиного паха. Витя это заметил и, как бы невзначай, устроился удобнее, раскинул ноги. Тут уж Саня окончательно забыл, куда смотреть. — Тогда объясни, как это вообще можно снимать и не видеть? — Элементарно, Беркут. Ты просто не в курсе, как снимают кино с эротическими сценами. Есть специальные наклейки, защитные накладки-липучки, носок для члена, другими словами. Именно они и закрывают всё самое откровенное. Саня покраснел ещё сильнее. И тут Дорохин, будто снова невзначай, положил ладонь себе на пах. Взгляд Сани тут же туда и приклеился. Он попытался вернуть его повыше, на лицо собеседника, но получилось так себе. — Можно посмотреть? Витя моргнул. Потом ещё раз. Мозг явно нажал на паузу и пошёл за чаем. — Чего… посмотреть? — осторожно уточнил он, как врач, который надеется, что пациент сейчас скажет «рентген». Саня тоже понял, что звучит это… ну так себе, и замялся: — Ну… это… наклейки. Эти… скромные штуки… — он помог себе неопределённым вращением руки в воздухе, как будто собирался выловить слово с потолка. — А-а-а! — Витя выдохнул с откровенным облегчением. — Я уж думал, ты экскурсию просишь устроить. По местам боевой славы. Или что-то более сокровенное. Саня закашлялся от смущённого смешка. — Нет! Я не… то есть да… я не это… — окончательно засмущался он, краснея до ушей. — Расслабься, Беркут, — усмехнулся Дорохин. — Просто выражайся точнее, здесь тебя никто не съест и по голове не стукнет. Он откинулся на спинку дивана, глядя на Сашу с лёгким прищуром — явно наслаждаясь эффектом. — А наклейки… да, показать могу. Но предупреждаю: выглядит это не как магический артефакт, а как унылый пластырь с завышенным чувством собственного значения. Хочешь, чтобы я примерял на себя или на тебя? — невинным тоном уточнил Витя. Саня глубоко втянул воздух, медленно выдохнул и выдал: — Дорохин, иди ты к чёрту. Ты прекрасно понял, что я имел в виду. Конечно, понял. И, конечно, издевался. И да, ему это определённо нравилось. Витя едва заметно усмехнулся. Если бы не остатки инстинкта самосохранения, он уже бы вскочил, достал те самые патчи, что лежали со времён последней эротической съёмки, и с чистой научной целью спустил штаны прямо перед Сашей. Чисто продемонстрировать оборудование, так сказать. Мысль была чертовски заманчивой. Но в любой момент могла появиться бабуля — аккуратная, чувствительная и с сердцем, которое явно не подписывалось на такие внезапные мастер-классы. А за её здоровье и тонкую душевную организацию Дорохин переживал куда сильнее, чем хотелось бы признаваться. Он вздохнул, примирительно поднял ладони: — Ладно-ладно, Беркут. Без черта, без примерок. Теоретический курс, без практических занятий. Пока. Мы с тобой вроде как уже не чужие люди: члены друг друга видели, целовались, осталось спинки потереть… Саня зажмурился, фыркнул, но уголки губ предательски дрогнули. — Заткнись, Дорохин. Витя понял, что перегибать не стоит. На сегодня он и так добился большего, чем рассчитывал, и увидел тоже предостаточно. Он поднялся, ушёл в комнату, а через минуту вернулся и протянул Сане пакет. — Там, — он кивнул на свой пах, — тщательно побрить. А лучше кремом снять — так безопаснее. — Каким ещё кремом? — Депиляционным. В женском отделе продаётся, — Витя не удержался от новой шпильки. — Но можно попросить близкого человека помочь. Это если всё-таки опасной бритвой решишься. — У тебя есть такой человек? — Есть, — коротко ответил Витя и опустил глаза на пакет. — Это штука дорогая, одноразовая. И обращаться с ней тоже лучше не в одиночку. Так что на тренировку у тебя всего одна попытка. — Здравствуйте, — услышали они голос за спиной и оба обернулись. — Привет, ба. Это мой знакомый Александр, и он уже уходит, — отрапортовал Витя слишком быстро. Саня улыбнулся женщине и кивнул, но тут же метнул в Дорохина гневный взгляд, вырывая у него из рук пакет с «одноразовой дорогой вещицей». Разговор обрывался на самом интересном месте, и это бесило сильнее всего. — Очень приятно. Ольга Сергеевна. Может, чаю? Я принесла Витину любимую выпечку. Саня уже открыл рот, чтобы честно признаться, что не отказался бы, но Витя перехватил инициативу: — Ба, он торопится. Давай, Сань, пока. Беркут нахмурил брови, скрипнул зубами, но всё же повернулся к приятной женщине: — Спасибо, я очень тороплюсь. В другой раз обязательно. А что за выпечка? — и выдал такие умоляющие глаза, что отказ самому себе прозвучал особенно жестоко. Ольга Сергеевна посмотрела на внука, потом спокойно взяла Саню под руку и направилась с ним на кухню: — Пять минут погоды не сделают. Виктор, включай чайник. У Вити на лице появилось выражение человека, которого только что мастерски обошли на повороте.

***

Пять минут чаепития плавно перетекли в час милой и задушевной беседы любимой бабули и просто приятеля. После первой чашки чая и трёх съеденных сочней Саня, не переставая улыбаться, сообщил, что ничего страшного не произойдёт и свои «срочные дела» он сделает завтра. Ольга Сергеевна слушала его с живым интересом, вставляя короткие комментарии и тёплые смешки. Саня таял, как масло на горячих блинах — уют, забота и запах выпечки сделали своё дело. Витя мрачно сопел и в разговорах принимал минимальное участие, изображая трагедию масштаба вселенной. В какой-то момент бабуля наклонилась к Сане и почти шёпотом спросила: — Надеюсь, он не такой вредный в колледже? — Ба, я всё слышу, — мгновенно отозвался Витя из-за спины. — По-разному, — честно ответил Саня. — Но чаще — бука-букой. — Сашуль, — мягко сказала Ольга Сергеевна, — ты бы научил его смотреть на жизнь по-позитивнее. У тебя такая замечательная улыбка и аура. Витя выразительно цокнул языком и демонстративно отвернулся к шкафчикам. Саня тихо рассмеялся: — Попробую, но он, по-моему, тренированный бука. С опытом. — Вот-вот, — поддержала бабуля. — Чем старше, тем вреднее становится. — Ба! — возмутился Витя. — Я не старый и не вредный. — Ага, — невозмутимо ответила она. — Просто молодой и очень, очень принципиальный. Саня уткнулся в кружку, чтобы не рассмеяться в голос, и подумал, что за этот вечер он получил достаточно эмоций.

***

— Классный день был сегодня. — У тебя? — А у тебя нет? — Обычный Саня лежал на своей кровати и лыбился в телефон. Домой он пришёл в приподнятом настроении. Ему нравилось всё: то, как они стояли напротив со стеклянными шарами и смотрели друг другу в глаза; как плечом к плечу рассматривали отснятый материал, невзначай касаясь головами; как ели борщ и вели беседы с чудесной женщиной — Ольгой Сергеевной. Поведение Вити ему тоже нравилось, потому что он научился его видеть глубже: Дорохин специально выводил на эмоции, и, хоть сам их пытался прятать, кое-что всё-таки оставалось снаружи. — Прикольная штука. — Ты про патч? — Ага, только я не уверен, что смогу сам его правильно водрузить на нужное место. — Руки-крюки? — Что-то типа того. — Тогда тебе нужен помощник. Кто-нибудь из друзей? — С ума сошёл? Я должен всем рассказать и показать?.. — И?.. — А кто тебе помогал? — Один из работников. Он уже не работает, если ты хочешь его попросить. — И что же мне делать? Жалко, если просто так испорчу. — Ну, даже не знаю. — Я бы сейчас запустил в тебя подушкой. Ладно, проехали. Справлюсь как нибудь. Витя листал чат и отвечал с непривычной для себя лёгкостью и весельем. Вот оно — то, чего он добивался. Саня на крючке. Зацепился. Заинтересовался. Ещё немного и сможет в открытую говорить о своих желаниях. Можно было конечно ускорить процесс, но Дорохин не торопился. Лучше всего когда человек приходит ко всему сам. Если бы не бабуля, так не вовремя появившаяся в самый неподходящий момент их разговора… Сто процентов, что Саня бы уточнил, что хотел увидеть то, на что бросал внимательные, неоднозначные взгляды.

14

Три дня ожидания и нетерпения для Сани тянулись мучительно долго. Они с Дорохиным виделись по нескольку раз в день на переменах, перебрасывались короткими приветствиями и шуточками в кругу друзей, а вечерами переписывались недолго и, по сути, ни о чём. Когда Ириска позвонила и сообщила, что его выбрали на пробы рекламы крупной фармацевтической фирмы, а «инь-янем» всерьёз заинтересовались, Саня едва не задохнулся от нахлынувшего возбуждения. «Ты уже знаешь?» — написал он Вите почти сразу. «О нашем проекте? Да, слышал». «А про меня?» «Ириска сказала. Поздравляю». «Давай сегодня куда-нибудь сходим, отметим. Я так… рад, что ли». «Да, такое со всеми бывает. Куда хочешь?» «Как ты относишься к пиву?» «Нормально». «Я, правда, не знаю приличных мест, где можно посидеть». «Я обычно пью дома». Саня завис. Честно говоря, он с удовольствием напросился бы в гости к Дорохину, но как это сделать — не представлял. Вите бары тоже не казались заманчивой идеей, но и приглашать «напарника» домой он не спешил: хотелось, чтобы тот проявил инициативу. «Если хочешь, можем у меня или у тебя», — наконец написал Беркут. Витя расплылся в улыбке: перспектива увидеть, где живёт предмет его интереса, грела лучше чайника. «Если хочешь провести вечер под пристальным вниманием бабули, приезжай. Она будет рада с тобой поболтать». Ответ как будто должен был отбить охоту — что подтвердилось следующим сообщением. «Лучше у меня. Мамы до семи вечера не будет». Витя ухмыльнулся. «Скидывай адрес».

***

Сразу с порога Витя протянул пакет: шесть банок любимого немецкого пива, плюс несколько упаковок с орешками и тонкими сухими колбасками. — Зачем? Я всё купил. — Моя доля. Не люблю приходить в гости с пустыми руками. Квартира у Беркута оказалась немаленькой и обставленной со вкусом. Чисто, уютно и без показной роскоши — жилая, настоящая. — На кухню или в комнату? — спросил Саня. — Куда хочешь, — безразлично ответил Витя, заглядывая в тёплую, светлую кухню. В итоге они прошлись по всей квартире, по пути перебрасываясь короткими замечаниями, и устроились на диване. Первую банку выпили молча — каждый думал о своём. По второй открыли и начали налегать на колбаски и мелких сушёных рыбешек, которыми запасся Саня. Разговор набирал обороты. Сначала Беркут поинтересовался, что Витя собирается делать после колледжа. Услышав, что тот намерен искать работу по специальности, удивился. — А ты не думал продолжить сниматься? У тебя неплохо получается. — Это увлечение. Хобби, если другими словами. Данных у меня нет и я трезво смотрю на перспективы. На пластику и прочее нужны деньги. Ложиться под продюссеров нет желания. Порно, помнишь, — тоже не моё. А работать в строительной компании дело выгодное. Саня смотрел на Витю не сводя заинтересованного взгляда. — В смысле, ложиться? Здесь тоже? — А ты думал? Куда не плюнь, дорога выстлана простынями, и далеко не всегда свежими. Везде такая грязь… — Витя поморщился. Отпив из банки он тоже посмотрел на Саню. — Удивлен? — С тобой… уже случалось, ну…такое? — Ну… не совсем. Я нахожусь под зорким глазом соседки — она за меня любого порвёт. Я с четырнадцати лет с ней по съёмкам мотаюсь. Педофилы попадались, лезли своими грязными ручонками. Ириска эти ручонки обрезала на корню, в переносном смысле, но желание отпадало. Саня устроился поудобнее, не прекращая сверлить взглядом приятеля. — Насколько я понял, ты спокойно относишься к тому, что парни бывают вместе, да? — Вот это проницательность. — Витя усмехнулся. — А ты против? По-моему, тебе не особо мешало целоваться со мной, и это не было противно. — Я бы даже сказал — совсем наоборот. Саня отставил банку и посмотрел на Дорохина уже без прикрытий, открыто, жадно. — Ты уверен? — Витя поставил своё недопитое пиво на пол и тоже перестал улыбаться. В голосе появилось что-то серьёзное, как перед шагом, который назад уже не открутишь. Саня наклонился вперёд почти незаметно, боясь спугнуть миг. Витя тоже подался навстречу — осторожно, проверяя, правда ли это сейчас происходит. Между ними осталось пару сантиметров тёплого воздуха, а тишина в комнате стала слишком громкой. Они коснулись губами — медленно, пробуя друг друга на вкус. Поцелуй получился тягучим, ленивым, как растопленный мёд, который не спешит стекать. Саня задержал дыхание и прижал губы сильнее, чувствуя, как Витя отвечает ему тем же, без шуток и бравады. Пальцы скользнули по плечу, затем переместились на шею. Поцелуй углубился сам собой. Осторожность испарилась. Витя притянул Саню ближе, уже не стесняясь, и их дыхание смешалось. Тягучесть сменилась жадностью, как будто они долго этого не получали и, наконец, дорвались. Витя чуть прикусил Санину губу, и тот тихо выдохнул ему в рот. Теперь в поцелуе появилась страсть — горячая, живая, без рассуждений и без оглядки. Они перестали думать, кто первый потянулся и кто должен остановиться. Просто тянулись ближе, как будто расстояние между ними — самое лишнее, что сейчас существовало. Саня чувствовал, как Витины губы двигаются в такт его дыханию — мягко, настойчиво, будто знают дорогу лучше него. Тёплые пальцы легли ему на затылок, переплелись в волосах и осторожно потянули ближе. От этого движения по спине пробежала волна, как от лёгкого удара током. Он никогда не думал, что одно простое касание может так оглушить. Первый раз… с парнем. И почему это кажется таким правильным? — мелькнуло у Сани. Не противоестественным, не странным, а именно своим, давно назревшим. Он почувствовал дрожь в коленях и позволил себе расслабиться. Самую малость. Поцелуй снова смягчился, словно они переглянулись мыслями без слов. Саня провёл ладонью по Витиной щеке, чувствуя лёгкую щетину — чуть шершавую, тёплую, настоящую. Пальцы скользнули к шее, туда, где бился пульс. Он на секунду задержался там и подумал почти растерянно: Это происходит со мной и не в фантазиях, а наяву. Витя тоже думал — по-своему, коротко и без пафоса. Ну вот. Наконец-то. Все намёки, шутки, недомолвки, — всё сложилось в этот момент. Он чуть глубже вдохнул Сашин запах, притянул его сильнее, будто боялся, что тот отодвинется и скажет, что пошутил. Поцелуй стал снова жадным — уже не из любопытства, а из уверенности. Они двигались в одном ритме, как будто давно тренировались, хотя каждый шаг был впервые. Саня открыл губы чуть больше, и Витя ответил, не торопясь, но так, что у Сани внутри всё потеплело и потянуло вниз приятно-тяжёлым ощущением. Он подумал кратко и честно: да, я хочу его. И да, мне не страшно. А Витя в ту же секунду: Ну здравствуй, реальность. Опоздала, но пришла. — Ничего себе. Мы можем принять участие в конкурсе на самый длинный поцелуй, — выдохнул Витя, когда они всё-таки разлепились. — Ты как? Оба тяжело дышали. В груди шумело, как после бега. У Сани дрожали пальцы, а взгляд цеплялся за Витю, стараясь понять, нужно продолжить шутить, или уже всё серьёзно. — Нормально… — он провёл языком по губам, пытаясь вернуть себе голос. — Это было… необычно. И… ты классно целуешься. — Я много чего делаю классно, — Витя изобразил невинность, поиграл бровями и ухмыльнулся. — Ну, с таким-то размером, — Санин взгляд невольно скользнул в район паха, где член заметно увеличился в размере. Он сам покраснел от собственной смелости, но отводить глаза не стал. Витя на секунду перестал шутить — просто смотрел на Саню, пристально, почти изучающе. В этом взгляде не было давления — только вопрос: «Мы правда идём дальше или притормозим?» Саня вдруг осознал, как сильно у него колотится сердце. Вот оно. Первый раз — и именно с ним, в реальности, со всеми шутками и дрожащими руками. Он сглотнул и тихо усмехнулся: — Похоже, не только у меня крышу снесло. — Наконец-то снесло, — спокойно ответил Витя. Просто констатация факта, к которому он давно шёл. Он протянул руку и переплёл пальцы с Саниными, не торопя события. Большой палец мягко провёл по костяшкам, и от этого простого движения Саню накрыла новая волна тепла. — Если что-то не так — скажи, — тихо добавил Витя. — Я умею тормозить. Иногда. Саня фыркнул, дрожь в руках всё ещё не отпускала. — Пока всё так… что тормозить даже жалко. Он наклонился ближе, коснулся лбом лба. Воздух между ними снова стал плотным, как перед дождём. И мысль в голове прозвучала удивительно спокойно: Да, я этого хочу. Не случайно, не по инерции — просто хочу его. Витя улыбнулся краешком губ: — Ну что ж… Тогда продолжим наш «конкурс». Без жюри, но с призами. И они потянулись друг к другу снова — уже зная вкус, зная дрожь, зная, что назад возвращаться не обязательно. Саня попытался откинуться на спинку, чтобы перевести дыхание, но Витя не дал — обнял крепче. Саня в ответ толкнул его плечом, скорее играючи, чем всерьёз. — Силен, да? — выдохнул он, улыбаясь. — Проверим? — Витя блеснул глазами. Лёгкая возня началась сама собой. Саня попытался развернуть его, Витя позволил на секунду — только чтобы тут же перехватить руки, прижать к дивану и резким, но мягким движением уложить его на спину. Всё без грубости, но достаточно уверенно, чтобы у Сани внутри приятно дернулось. Витя оказался сверху, опираясь руками по обе стороны от Саниного корпуса. Оба замерли на секунду — слишком близко, слишком ясно. Витя дышал горячо, его волосы чуть касались Саниного лба. Лёгкая улыбка исчезла, уступив чему-то более серьёзному. Саня почувствовал, как внутри поднимается волна — не тревога, а желание, тёплое и мощное. Его грудь быстро вздымалась, пальцы сами легли Вите на спину, притягивая ближе. «Он хочет меня. И я его». Мысль прозвучала кристально ясно, без попыток спрятаться. Витя наклонился чуть ниже, их губы снова встретились, но теперь поцелуй был другим — глубже, горячее, с едва сдерживаемой жадностью. Ладонь скользнула по Саниному боку, остановилась на талии. Беркут приподнялся навстречу, невольно, всем телом, и это движение для Виктора стало больше любого признания. Он на секунду оторвался от поцелуя, глядя прямо в глаза: — Хочешь большего? — голос сорвался на шёпот. Ответ не понадобился. Саня и так прижимался ближе, его руки уже не просто лежали — они держали, требовали, отвечали на каждую долю движения. Их желание стало ощутимым почти физически — в дыхании, в тепле тел, в том, как они больше не оставляли между собой ни сантиметра лишнего пространства. Витя наклонился снова, коснулся губ, щеки, шеи — медленно, будто привыкая к тому, что теперь можно не притворяться. Наконец это случилось, мелькнуло у него. Без пафоса, но с тихим, уверенным удовлетворением. А Саня лежал под ним и думал: первый раз с парнем — и мне не страшно, мне хорошо. Он чувствовал, что желание взаимно. — Блин… — Саня бросил взгляд на часы. — Мать скоро вернётся с работы. — Сколько у нас есть времени? — Витя даже не дрогнул, будто обсуждали пиво и орешки. — Плюс-минус полчаса. — Думаю, нам хватит, — он хмыкнул, — но лучше перебраться хотя бы к тебе в комнату. Он легко соскользнул на пол, поднял банку и поставил её на столик, как ни в чём не бывало, словно порядок надо навести даже перед маленькой революцией. Саня тем временем уже поднялся и, не отпуская адреналин, схватил его за руку. — Пошли, — голос сорвался на негромкий шёпот. Несколько метров до двери показались подозрительно длинным. Саня тянул, Витя шёл за ним, чуть улыбаясь, и каждое касание пальцев в ладони отдавалось где-то внизу живота. У двери спальни Саня на секунду замялся — короткая тень сомнения, привычная, как рефлекс. Это правда происходит? Сейчас? Витя чуть подтолкнул его плечом. — Сомневаешься? — спросил он просто. Не пафосно, не громко. И этого хватило. Дверь за ними тихо захлопнулась. Комната сразу стала другой — интимной, почти отдельным миром. Саня остановился рядомс кроватью. Витя обнял его, развернул и внимательно посмотрел. Их взгляды встретились. В груди всё колотилось слишком громко для спокойных мыслей. Саня провёл ладонями по Витиной спине, ощущая живое тепло, силу, близость. Полчаса… и новая жизнь внутри этих тридцати минут, — мелькнуло в голове. Поцелуй вспыхнул снова — уже без спешки, но с той самой жадностью, которая не притворяется. Дыхание смешалось, тела доверчиво потянулись друг к другу. Они чувствовали желание — не только своё, но и чужое, отвечающее, совпадающее по ритму. Это было невозможно не заметить: каждый их короткий вдох и движение говорили одно и то же — мы хотим друг друга. Витя оторвался на секунду, его лоб коснулся Саниного. — Полчаса — это, знаешь ли, много, если не тратить его на сомнения, — прошептал он с улыбкой. Саня тихо рассмеялся, дрожь в голосе выдала всё то, что он пока не решался сказать вслух. — Тогда давай не тратить. Они переглянулись — и как по сигналу начали избавляться от одежды ниже пояса, без слов, только с быстрым, взволнованным дыханием. В комнате стало тихо, но тишина уже не была пустой — она звенела. Саня опустил взгляд — и застыл. Лицо его чуть изменилось, будто через него прокатилась волна эмоций: удивление, смущение, любопытство, ещё что-то более глубокое, что он сам пока боялся назвать. Он смотрел на член Дорохина долго, не спеша, словно боялся упустить деталь. Размер впечатлял, форма, цвет — всё было идеальным. И чем дольше смотрел, тем сильнее понимал, что ему хочется не просто смотреть. «Хочу коснуться». Мысль вспыхнула неожиданно ярко. За ней — другая, от которой у него внутри сладко кольнуло: и попробовать тоже. Щёки вспыхнули жаром, он моргнул и с усилием сглотнул, будто этим можно было прогнать желание. Не прогнало. Только стало понятнее, честнее. Где-то в глубине шевельнулась тихая зависть, легкая обида на несправедливость мира — и тут же растворилась в восхищении. Вся эта мешанина чувств только подливала масла в огонь. Саня чувствовал себя на грани — страшно и безумно притягательно одновременно. Витя наблюдал за ним внимательно. Каждый перелив эмоций на лице Беркута был для него как отдельный фильм — и нравился ему до последней секунды. Он видел смущение, желание, борьбу и то, как постепенно побеждает честное «хочу». И от этого внутри становилось теплее и наглее одновременно. Он наклонился ниже, тихо спросив почти у самого уха: — Нравится? Ответ был в глазах, в дыхании, в том, как Саня напрягся и всё же не отвёл взгляда. Витя улыбнулся — мягко, но с искрой — и понял, что время ожидания было не зря: вот оно, произошло, и отводить глаза теперь никто не собирается.

***

Саня не понимал, сходил ли он с ума — медленно, по нарастающей, или в один конкретный миг, когда впервые допустил мысль, что хочет попробовать с парнем. С Витей. С этим занудой, который выводил его из равновесия своим вечным пофигизмом и умением быть слишком спокойным там, где Саню всегда штормило. Он не уловил момента, когда протянул руку. Просто вдруг понял, что держит чужой член, ощущает вес, тепло, мягкость и едва уловимую пульсацию. От этого внутри всё сжалось и тут же разлилось жаром, возбуждение стало почти болезненным, а желание — настойчивым, удвоенным, не оставляющим пространства для отступления. Беркут не помнил, как оказался ниже, как перестал думать и начал действовать, словно кто-то выключил в нём тормоза и оставил только одно — это странное, пугающее и притягательное «хочу». Он был словно под гипнозом, выполняя то, о чём ещё минуту назад боялся даже подумать. Всё происходило наяву, но ощущалось как сон — вязкий, нереальный, будто не с ним, будто он просто наблюдает со стороны. Он лизал головку, проходил языком по стволу, брал лишь столько, сколько мог себе позволить, но всё равно давился и пытался заглушить рвотный рефлекс. Из глаз выступили слёзы, но этого словно не замечал. Он был благодарен Вите за то, что тот не настаивал, не пытался протолкнуть глубже, как это делал сам Саня в туалете колледжа с девчонками. Время потеряло форму, тело жило своей собственной жизнью, а разум не успевал за происходящим. Позже Саня стоял над умывальником и смотрел на своё отражение. В зеркале был другой Беркут. Не тот, что существовал ещё несколько дней назад. Взгляд стал глубже и растеряннее. Он не знал, что теперь с этим делать. Но точно знал одно: это случилось и открутить плёнку назад уже не получится.

***

Телефон завибрировал почти сразу, как только Саня закрыл за собой дверь комнаты и опустился на кровать. Ни видеть, ни слышать никого не хотелось. Витя: «Ты как?» Саня посмотрел на экран. Просто вопрос. Обычный. Не требующий подвига. Пальцы легли на клавиатуру — и замерли. Как я? Нормально? Странно? Пиздец как странно? Он стер набранное «нормально», даже не отправив. Телефон снова ожил. Витя: «Я, если что, без давления. Просто хочу понять, всё ли ок.» Саня выдохнул сквозь зубы. В груди неприятно сжалось — не от Вити, от себя. От того, что внутри было слишком много всего сразу, а слов — ни одного подходящего. Он написал: «Я…» И снова удалил. Перед глазами всплыло всё сразу — диван, спальня, зеркало в ванной, своё отражение. Чужие руки. Свои решения. И чувство, что он перешёл какую-то внутреннюю черту, не спросив разрешения ни у кого — даже у себя. Витя: «Жалеешь, что это случилось?» Это сообщение он перечитал дважды. Потом третий раз. И понял, что не может ответить ни «Нет», ни «Мне нужно время», ни «Я не знаю». Потому что честный ответ был слишком большим для экрана. Саня погасил экран и положил телефон рядом. Тот больше не вибрировал. Диалог закончился, так и не начавшись. Он лёг на спину и уставился в потолок. Мысли ходили по кругу, но ни одна не доходила до финала. «Я не жалею, — признался он себе. И тут же добавил: Но я пока не понимаю, кто я теперь.» А Витя, где-то по ту сторону тишины, остался без ответа — не потому что его оттолкнули, а потому что Саня ещё не научился говорить из этой новой версии себя. Дорохин совершенно не ожидал, что всё пойдёт по другому сценарию. Поцелуи, взаимная дрочка, прикосновения — для Сани этого, казалось, было бы вполне достаточно. Но он удивил. Ошеломил. Выбил почву из-под ног. Витя с трудом удерживался на месте. Он застыл, почти не дыша, когда понял, что происходит — Беркут делал ему первые, в этом он не сомневался, оральные ласки. Это было слишком реально, слишком смело, слишком всерьёз. Всё внутри сжалось в одну точку, тело отказалось подчиняться, оставив только острое, оглушающее ощущение реальности момента. Он смотрел вниз, не в силах оторваться, и только спустя несколько секунд понял, что хрипло повторяет одно и то же слово, словно подтверждая самому себе: да… да… Это было больше, чем он ожидал. Больше, чем мог выдержать. Когда предел оказался слишком близко, Витя резко потянул Саню вверх, будто спасаясь от собственного ощущения потери контроля. Он жадно впился в его губы — горячие, припухшие, и действовал уже на автомате, за двоих работая рукой, не оставляя времени на мысль, только на ощущение. Всё произошло быстро и слишком ярко. Настолько, что отдышавшись, пришлось кое-как привести обоих в порядок и на ватных ногах вывалиться из квартиры, куда через несколько минут должна была зайти мать Беркута.

15

— Что с твоим напарником? Ириска стояла в дверях, как фурия на старте: глаза сошлись к переносице, брови дрожали, губы уже были готовы сорваться в прыжке ядом и точном, как только она умела. — А что с ним? — как можно равнодушнее отозвался Витя, хотя внутри всё напряглось. Ещё не хватало, чтобы он выдал что-нибудь в духе «это твой сосед меня испортил». — Ему завтра в главный офис ехать. Контракт подписывать. А он не отвечает. Витя уставился на неё, не сразу найдя слова. — Подожди. После одной сессии — контракт? — голос всё-таки дал трещину. — Ты сейчас серьёзно? Я на тебя сколько лет корячусь — и ни одного контракта. Всё какие-то подачки. А первому встречному — сразу контракт? — Во-первых, — холодно отрезала Ириска, уже проходя на кухню, — у него фактурное лицо и нужный типаж под косметику. Там комиссия из нескольких человек, и все проголосовали единогласно. — А во-вторых, — она открыла кастрюлю и вытащила куриный шницель в панировке, — я тебе платила без контрактов и налогов. В разы больше. Кто бы тут жаловался. Кухня Ольги Сергеевны моментально стала её территорией. Ириска хозяйничала уверенно, как у себя дома. Виктор сжал челюсть, но молчать не собирался. Он прекрасно знал, как работает эта система — она сама ему всё разложила по полочкам в самом начале: работаешь на подхвате — деньги сразу и чистыми; контракт — разъезды, обязательства, собрания, курсы, лица на бейджах и зарплата с вычетами. Да, выше. Да, с бонусами. Только бонусы она ему выдавала редко — ровно настолько, чтобы он не ушёл. И злило его сейчас не это. Его задели по самолюбию. Не деньгами. Не условиями. А тем, что кто-то другой оказался «достаточным» быстрее него. И от этого внутри скручивало куда сильнее, чем он был готов признать.

***

Саня нашёлся на следующий день в колледже. Никто раньше не видел Саню Беркута таким — серьёзным, задумчивым и немного зловещим. Приветствия он раздавал не глядя: коротко, иногда почти безразлично. Былая весёлость исчезла, будто её и не было. Это был совершенно другой Беркут. Заметив идущего навстречу Виктора, он резко повернул голову к приятелю и начал задавать ему всякую чушь — слишком быстро, слишком громко, лишь бы не смотреть вперёд и не здороваться. — Беркут, круто выглядишь, — сказал Витя, остановившись прямо перед ним и тем самым не давая соскочить с предстоящего разговра. Саня действительно выглядел классно: чёрные прямые джинсы, такая же чёрная облегающая футболка. Выражение лица только усилило образ — взгляд жёстче, собраннее, будто он внутри уже принял какое-то решение и теперь просто жил с ним. Он лениво перевёл глаза на внезапное препятствие. На долю секунды во взгляде мелькнуло что-то резкое — удивление, раздражение, почти злость. Потом лицо снова стало ровным, отстранённым. Саня остановился. Приятель никуда не делся. Стоял слишком близко и смотрел внимательно, ибо в последние дни эти двое выдавали слишком уж интересный материал для чужих разговоров. Сейчас между ними повисло короткое, тяжёлое молчание — плотное, вязкое, заметное даже для тех, кто проходил мимо. Кто-то замедлял шаг, кто-то оборачивался через плечо: что-то будет. — Пошли покурим? — не выдержал Витя, и слишком уж приветливая улыбка резанула несоответствием. Друг Беркута переводил взгляд с одного на другого, растерянно хмурясь. Было ощущение, будто их кто-то незаметно подменил: привычный и смешливый Саня — каменный, чужой; обычно колкий Витя — удивительно мягкий, настойчивый. Самое смешное — и одновременно тревожное — заключалось в том, что оба не курили. Уходить от них не хотелось до неприличия: в этой паузе явно зрело что-то не для посторонних глаз. Но греть уши долго не дали. Всё с той же улыбкой Витя коротко извинился, уверенно взял Саню под руку и, игнорируя лёгкое дёрганье — немое «ты что творишь?» — повёл его в конец коридора, не оставляя ни выбора, ни повода для сцены. — Какого ты не отвечаешь? Саню резко толкнули спиной к стене. Удар вышел не сильный, но унизительно точный. Рука Виктора легла рядом с его головой, отрезая путь. — Обязан? Витя изобразил удивление, наклонил голову и заглянул в глаза, почти касаясь носом. Саня демонстративно отвёл взгляд. — Саш, ты чего? — голос стал тише. — Что-то случилось? Мать что-то заподозрила? У тебя проблемы? Он не шутил. Совсем. — Да, блядь, у меня проблемы, — Беркута прорвало. На имени он дёрнулся и посмотрел исподлобья, недоверчиво. — Проблемы мирового масштаба. Я потерялся. Заблудился. Я теперь не знаю, кто я. — Шшш… тише, — Витя бросил взгляд в сторону коридора. Несколько студентов явно услышали повышенный тон. — Пошли. Поговорим. Пустую аудиторию найти было нереально. Туалет — не вариант. Оставался спортзал и комнатушка со старым инвентарём, куда годами никто не заглядывал. Шум глушил всё. Саню пришлось тащить почти силой, но Витя справился. Захлопнув дверь, он снова прижал Беркута к стене. — Рассказывай. — Чего? — Почему? Почему ты потерялся? Саня криво усмехнулся. — А то ты не понимаешь? — Нет, — ответил спокойно. — Вчера всё было зашибись. Что случилось за те полтора часа, что мы разошлись? — Я не гей. — Никто так не говорит. — Но я… — И я тоже, — перебил Витя. — Ну и что? — Ты тупой? — голос сорвался. — Я никогда этого не делал. Ни-ког-да. — Всегда бывает первый раз. — Дорохин, пусти, — Саня попытался его оттолкнуть, но вышло слабо и неловко. В ответ Витя лишь сильнее пригвоздил его к стене и накрыл губы своими. Давить сейчас было нельзя — это он понял сразу. Зарождающуюся истерику не ломают, её зализывают, обволакивают нежностю и лаской: медленно, терпеливо, почти осторожно. Витя сместился, коснулся щёк, уголков глаз, собирая солёные дорожки поцелуями, стирая следы срывов. А вот держал он крепко — так, чтобы Саня чувствовал: упасть ему не дадут. Есть руки. Есть опора. Здесь не страшно. — Саша… ты не должен этого бояться, — тихо сказал он. — Просто прими. Тебе ведь вчера понравилось? В ответ лишь всхлипнули и поспешно вытерли тыльной стороной ладони мокроту под носом. — А раньше… ты вообще смотрел на парней? — Нет. То есть… не так. Дорохин, прекрати, — выдохнул Саня с надломом. — Думаешь легко об этом говорить? — Не легко, но нужно. Потом легче будет. Кому как не мне ты должен исповедаться и облегчиться. То есть облегчить то, что на сердце. Вон оно у тебя как стучит, сейчас уф… и улетит. Давай, вещай! Саня чуть не рассмеялся, переборол себя, снова отворачиваясь, хотя хотелось не трепаться, а целоваться. — Ну? — боднул носом, поторапливая, — Ты видел мой член. Мы целовались и ты мне отсосал. Давай… — Прекрати! — Саня зашипел и укусил Витю за скулу, от чего тот притворно скривился и захныкал. — Это было... это было… — Это было прекрасно. Мне очень понравилось. И если бы не приход твоей матери, поверь, я бы сделал то же самое. Хотя… — Витя посмотрел на запертую дверь и шум где-то в зале — занятие шло уже минут пять или десять, — Что мне мешает это сделать сейчас? — Ты с ума сошёл? — громким шёпотом зашипел Саня, притягивая к себе вплотную и без того, почти лежавшего на нём Витю, — Не здесь же?.. Рука Дорохина с бедра переместилась на тугой пах, поглаживая через джинсы давно стоящий колом член. — С этим нужно что-то сделать. Причём срочно. Из-за того, что кое-кто не хочет себя принять и найти, потому что думает, что свернул не на ту дорожку и заблудился. Пока Витя нашёптывал в самые губы, чередуя с короткими поцелуями, пальцы шустро расстегнули молнию и попытались проникнуть дальше. — Мне нужна твоя помощь. Как ты всунулся в эти штаны? — С трудом, — выдохнул Саня, кряхтя и стягивая брюки вместе с трусами. — Моя ты конфетка, — Витя посмотрел вниз и пошло улыбнулся, — Давай знакомиться, — опускаясь на корточки, ещё раз глянул на кусавшего губы Беркута. Какое-то время Саня прислушивался к шуму за дверью, а потом просто не смог отвлекаться ни на что, кроме своего члена в чужом рту. Нет, Витя не был тем, кто это делает идеально, но это было лучше, того, что делал он сам, и, по внутреннему состоянию и ощущениям лучше того, что ему делали девушки. — Ну ты… Саня расслабился и откинулся о стену, всё ещё косясь на Дорохина. Витя сплюнул полученное содержимое на пол и вытер губы, снова пошло улыбаясь. — Что? Понравилось. — А ты как думаешь? — натягивая штаны, Саня огляделся. — Нам тут до конца занятия торчать? — Походу, да. Есть варианты получше? Беркут пожал плечами. — Успокоился? Живой? — Витя встал рядом, опёрся плечом о стену. — Понял? Принял? Ты пойми, конец света не наступает от того, что один парень переспал с другим. Это… случается. Причём куда чаще, чем ты себе воображаешь. Просто об этом молчат. Особенно у нас. — А ты давно понял и принял? — Не знаю. Года два назад, наверное. — Трудно было? — Ну, как ты, в истерику я не впадал. Волоса на жопе не рвал. Ко мне ещё в пятнадцать начали подкатывать — на съёмках. Спонсор один, потом парень с которым снимался. Я отбивался как мог и делал вид, что мне это не нравится. Хотя нравилось. И внимание, и сам факт. Потом попробовал. И стало ясно — да, это моё. — Серьёзные отношения были? — после паузы спросил Саня. — Смотря что ты называешь серьёзным. — Ну… там... — У меня был партнёр для секса. — Был? — Сейчас у него парень. Саня хмыкнул и отвернулся. Витя толкнул его в бок. Толчок тут же вернули. Небольшая возня быстро переросла в новый, жадный поцелуй — без осторожности и без поблажек. Целовались так, будто доказывали что-то друг другу. Или себе. Витя вжал Беркута плечом в стену, перехватил за ворот, как будто боялся, что он передумает и выскользнет. Саня не вырывался. Наоборот — подался навстречу, отвечая резко, почти сердито, кусая губу, сбивая дыхание. В какой-то момент они оба остановились почти одновременно. Лбы соприкоснулись. Дыхание сбилось, в ушах глухо стучало. Витя медленно отпустил ворот, но не отошёл. Повисла пауза — плотная, неловкая, живая. Та самая, в которой уже всё произошло, но ещё ничего не сказано. Саня смотрел в пол, сжимая пальцы, будто собирая себя обратно. — Чёрт, — выдохнул он тихо, без адреса. Витя усмехнулся краем губ, уже без давления. — Ага. Добро пожаловать. До звонка оставалось несколько минут. И уходить почему-то не хотелось. Они больше не целовались. Просто стояли рядом, слишком близко, чтобы это можно было назвать случайным. Саня по-прежнему подпирал стену, Витя — рядом, плечом к плечу, чувствуя чужое тепло сквозь тонкую ткань. Саня несколько раз открывал рот, будто собирался что-то сказать, и каждый раз передумывал. Мысли путались, не выстраивались в нормальные фразы. Внутри всё ещё гудело. Витя молчал. Не давил. Не шутил. Только иногда косился — коротко, украдкой, словно проверяя: не сбежал ли. Где-то за дверью бубнили голоса, стучали о пол мячи, кто-то смеялся. Обычная жизнь шла своим ходом, и от этого становилось ещё страннее: здесь — тишина, напряжение, сбитое дыхание, а там — ничего не случилось. Саня провёл ладонью по лицу, медленно, как будто стирал с себя лишние эмоции. — Ну и влип… — пробормотал он почти беззвучно. Витя хмыкнул, но не ответил. Звонок прозвучал резко, как выстрел. Оба вздрогнули. Витя оттолкнулся от стены, сделал шаг в сторону, давая Сане пространство — жест простой, но важный. — Пошли, — сказал он спокойно. — А то спалят. Саня кивнул. На секунду задержал взгляд — коротко, цепко. Потом развернулся к двери, улыбаясь как прежде своей заразительной улыбкой, сияя ямочками на щеках. Кажется он понял, что у него начинается новая, со своими плюсами и минутами, жизнь.

16

— Шувалова! Ириска обернулась и глухо рыкнула, заметив приближающегося мужчину. Высокий, стройный, дорого одетый — из тех, кто легко смотрелся бы на обложках глянца. Но он предпочитал быть по ту сторону камеры: спонсор одного из фотоагентств, не скрывающийся от публики и не стесняющийся появляться с моделями. Исключительно с парнями. Исключительно не старше двадцати трёх. — Беркут когда освободится? — приятный баритон прокатился по площадке, зацепив всех, кто оказался рядом. — Переодевается, — Ириска махнула рукой, даже не глядя на него. — Передай, что я жду внизу. Он ушёл, оставив после себя шлейф дорогого парфюма, который мгновенно заполнил пространство. Ириска тихо выругалась. Витя, помогавший собирать реквизит, всё услышал. — Зря ты так. — Я на тебя, мелкий, вообще удивляюсь. Он всё-таки твой парень, а ты так спокойно реагируешь. — Бывший, — отозвался Дорохин, запихивая тревогу куда-то поглубже и поднимая сумку с пола. — И как, по-твоему, я должен реагировать? Ямки копать и пеплом посыпаться? У нас были отношения. Без обязательств. — Ха… Особенно у тебя. Всё, иди давай. Пока этот не вышел. Витя и сам хотел поскорее уйти, чтобы не видеть довольную рожу Беркута, которого вот-вот увезут «на съёмки». Все прекрасно понимали, какие именно «съёмки» ждали его ближайшие две недели на испанских островах. Но, как это часто бывает, он выбрал внутренний мазохизм. Последний раз посмотреть на того, с кем было чертовски хорошо последние полгода. — Сейчас, только фотки на телефон сброшу, — бросил он и упрямо прошёл к столу, уселся за компьютер. Беркут появился через несколько минут. Брендовая одежда, выверенная причёска, аккуратный маникюр и дорогие мелочи — браслет с кольцом, цепочка с кулоном. Всё кричало о статусе, который он ещё совсем недавно себе позволить не мог. Недавно полученный диплом отправился в ящик — без пафоса и сожалений. Вместо него нарисовались куда более интересные перспективы. С состоятельным любовником. Витя сцен не устраивал. Он знал — как знал и каждый на площадке, — что спонсор уже несколько месяцев подкатывал к его парню. При том что у самого спонсора был другой. Никто не прятался, никто не шептался: всё происходило открыто, почти демонстративно. Саня только отшучивался. Твердил, что подстилкой у мецената не станет. Но стал. Ровно в день получения диплома он сел в дорогую машину и уехал праздновать. Беркут подошёл к столу, глядя на Витю сверху вниз. Он нервно кусал губы, пальцы заметно дрожали. — Привезти тебе чего-нибудь? — неловко начал он. — Ракушку… кулон… ну, не знаю… какой-нибудь сувенир? "Сам стань моллюском и живи в ракушке", — хотелось сказать. Но Витя лишь ехидно улыбнулся и покачал головой. Ириска стояла неподалёку, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за сценой. — Тогда… — Саня замялся, — хотя бы фотки тебе скину. Море, пальмы, обезьяны… "Засунь себе этих приматов сам знаешь куда", — мелькнуло в голове. Вместо этого Витя встал и чуть подался вперёд. — Сделай одолжение, — спокойно сказал он. — Не вспоминай обо мне. Просто забудь. Сзади Ириска показала большой палец вверх и коротко хмыкнула. Саня с трудом сдержал вздох, развернулся и пошёл к выходу. Забыть Дорохина он не сможет. Ни сейчас. Ни потом. Возможно — никогда. Первые отношения, да ещё такие, как у них, не стираются. Украденные поцелуи — где угодно. До головокружения, до тахикардии и слабости в ногах, когда они оставались одни. Бесконечные разговоры, километры переписок. Бессонные ночи перед экзаменами. И самый потрясающий секс, который Беркут вообще мог себе представить — с самым нежным и бережным любовником. Тот секс не шёл ни в какое сравнение с тем, на что он себя променял. Жёсткий, грубый, без желания и без вопросов. В любое время. Только так, как хочет тот, кто платит. Щедро — и абсолютно без чувств. Саня знал: когда они вернутся, его вышвырнут, как котёнка. Об этом можно было догадаться по рассказам о предыдущих мальчиках. А теперь он понял ещё кое-что — дорога к Виктору закрыта. Назад его не примут. Сердце сжало так, что стало невыносимо больно. Глаза защипало. Беркут быстро проморгался и натянул дежурную улыбку, заметив знакомую машину. Две недели. А потом он всё равно попробует вернуть всё назад. Даже если это уже невозможно. ___________