Час пик

1 сентября, 7:57

Час пик в городе — это не просто пробки, а настоящее испытание на прочность. Сотни машин выстроились в бесконечные стальные ленты, их гудки сливаются в раздражающую симфонию утра. Школьники в наглаженной форме, студенты с сумками через плечо, офисные работники с каменными лицами — все они спешат, зная, что опоздание сегодня неизбежно. Гермионе Грейнджер оставался ровно час, чтобы оказаться за своим местом в аудитории, где куратор произнесёт традиционную, важную речь о перспективах и вызовах четвёртого курса. Но сейчас она была далека от академических дум. Она стояла в душном, раскалённом от человеческих тел автобусе, чувствуя, как капли пота медленно скатываются по позвоночнику под тонкой блузкой. Её пальцы, побелевшие от напряжения, судорожно сжимали мокрый металлический поручень, до которого приходилось тянуться на цыпочках. Другой рукой она прижимала к себе объёмную кожаную сумку, зажатую между ног, — единственный способ уберечь её и себя от недовольных взглядов и острых локтей злых тёток, чьи лица были искажены вечной готовностью к конфликту. Воздух был густым, пропитанным запахом дешёвого парфюма, перегара и пыли. Гермионе казалось, что её вот-вот вырвет от этой удушающей смеси или же она просто рухнет без сил, уснув стоя от усталости после бессонной ночи и уже двух часов, проведённых в этой медленно ползущей стальной ловушке. Но ни то, ни другое не случилось из-за постоянных, резких торможений водителя, бросавших пассажиров вперёд, а затем швырявших обратно. При каждом таком рывке Гермиона неловко врезалась в спину впереди стоящего мужчины в потрёпанной джинсовке, бормоча смущённые извинения. И вот — самое жёсткое торможение. Автобус дёрнулся так, что у всех захватило дух. С улицы ворвалась оглушительная какофония из сотни клаксонов, а внутри салона, будто по сигналу, вспыхнули перекрёстные перепалки. Голоса сливались в единый гневный гул. В этот миг рука Гермионы соскользнула с влажного поручня. Потеряв опору, её тело понеслось вперёд, прямо на хрупкую фигурку маленького школьника с огромным ранцем. Но падение внезапно оборвалось. Чья-то сильная, уверенная рука крепко обвила её талию, резко, но бережно оттянув назад. Гермиона ощутила, как её спину прижали к чьей-то груди — неожиданно мягкой и упругой даже сквозь слои одежды. Запах дорогого, изысканного парфюма с нотками табака и чёрного чая окутал её, затмив на мгновение всю окружающую вонь и духоту. Этот аромат был спокойным, властным и невероятно приятным. Рука, всё ещё лежащая на её талии, чувствовалась твёрдой, но не грубой, а почти… защищающей. В контрасте с этим изяществом Гермионе с внезапной остротой пришла мысль, что сама она сейчас пахнет лишь потом, дорожной пылью и стрессом. Щеки её вспыхнули от смущения и неловкой благодарности, смешанной с любопытством. Она замерла, не решаясь обернуться, всё ещё чувствуя тепло незнакомой ладони через тонкую ткань блузки. — Спасибо, — единственное, что смогла прошептать Гермиона, чувствуя, как жар стыда разливается по её щекам. Она даже не могла обернуться — теснота в автобусе была такой, что движение головы казалось невозможным. Лишь тонкая полоска света между чужими плечами и сумками давала понять, что мир за окном всё ещё существует. И если бы этот человек оказался мужчиной, Гермиону бы стошнило ещё быстрее… Мысль мелькнула резко и откровенно, заставив её внутренне сжаться. — Минусы невысокого роста? — бархатный, чуть хрипловатый голос обжёг её ухо, словно прикосновение горячего шёлка. Теперь сомнений не оставалось — это была женщина. — Ч.чего? — мямлит Гермиона, пытаясь хоть как-то повернуться, но вместо этого лишь утыкается щекой в мягкую ткань пиджака на плече незнакомки. Оттуда снова плывёт тот же дорогой, терпкий аромат. — Ты не дотягиваешься до поручня, — беспечно, почти играючи объясняет та, и её рука на талии Гермионы чуть заметно сжимается, когда автобус с рычанием вновь трогается с места. — Я дотягиваюсь, — упрямо бормочет Гермиона, хотя её пальцы, действительно, лишь скользят по нижнему краю холодной перекладины. — О, разве? — Рука женщины за её спиной внезапно отпускает талию. Гермиона, потеряв точку опоры, делает неловкий рывок вперёд, к испуганно округлившим глазам мальчика в очках. Но прежде чем она успевает вскрикнуть, та же рука вновь ловит её, прижимая ещё крепче. В ухо доносится низкий, хрипловатый смешок. — Превосходно. — Тут просто очень много людей! Я дотягиваюсь… в нормальных условиях, — настаивает Гермиона, но её уши горят огнём после этого маленького, унизительного полёта. — Забавно. Как можно быть такой бледной и такой красной одновременно? — голос звучит так близко, что Гермионе кажется, будто слова вибрируют у неё в височной кости. Она ёрзает, пытаясь создать хоть миллиметр дистанции, и крепче впивается пальцами в ручку своей сумки. — Тут очень душно, — это звучит как жалкое, избитое оправдание. — Надеюсь, тебя не вырвет прямо на этого бедолагу? — Снова этот смешок, тёплое дуновение воздуха касается мочки её уха, и по шее Гермионы бегут предательские мурашки. — Я… я тоже на это надеюсь, — выдавливает она из себя, делая глубокий, прерывистый вдох, чтобы разжать комок тошноты, сжавший желудок. Но от глубокого дыхания становится только хуже — в лёгкие врывается спёртый, тяжёлый воздух. — Просто не думай об этом. Если слишком много думать о чём-то плохом, оно обязательно случится, — звучит совет, который мог бы быть банальным, если бы не этот томный, игривый тон. — Легко сказать, когда тебя не качает в этой консервной банке, — огрызается Гермиона, и тут же ловит себя на мысли, что только что прошипела это незнакомке, которая, по сути, не дала ей упасть. В ответ — лишь новый смешок, от которого в ухе щекотно. — Тебе определённо нужно отвлечься, — на этот раз голос звучит тише, но как-то… плотнее. И это уже не мурашки от дыхания. Это мурашки от самого тона, бархатистого и настойчивого. И от лёгкого движения пальцев, которые не просто лежат на её блузке, а слегка сжимают ткань, будто пробуя её на ощупь. — На что? Я даже окно почти не вижу из-за… ох! — Гермиона резко выдыхает, когда рука с её талии скользит чуть ниже, останавливаясь на тонком поясе её юбки. Материал туго натягивается под этим прикосновением. Щёки пылают так, что, кажется, вот-вот задымятся. — Есть разные способы отвлечься, милая. Ты же взрослая девушка, должна знать, — голос становится шепотом, в котором слышится улыбка. Гермиона почти спотыкается, когда её резко, но плавно оттягивают назад. Она слышит тихий стук. Спиной незнакомка, видимо, оперлась о заднюю стенку салона, создав для них обеих крошечный, но более устойчивый островок в этом бушующем людском море. И этот островок внезапно стал невероятно тесным. — Нет, это не… тут же люди… мы даже не знакомы… — Оправдания Гермионы звучали тихо, сдавленно, потерянно, как последний шепот здравого смысла, тонущий в гуле мотора и нарастающем гуле крови в её собственных ушах. Они были слишком слабы на фоне предательской дрожи, пробежавшей по её телу, и на фоне того, как ручка сумки выскальзывала из её влажных пальцев. Она не собиралась этого допускать. Конечно, нет. Это было абсурдно, неприлично, опасно. — О, но кажется, твоя тошнота стала почти забыта, разве нет? — Другой рукой незнакомка обвила её талию полностью, притягивая Гермиону ещё ближе к себе, стирая и без того несуществующие границы. А та рука, что лежала на юбке, скользнула вниз по её бедру — твёрдым, уверенным движением. Дыхание Гермионы окончательно перехватило. Мысли спутались, превратившись в белый шум паники и чего-то острого, тёплого, пульсирующего в самом низу живота. Голова закружилась. Может, дело в перегаре? Да, точно. Я надышалась этим спёртым воздухом… Я не в себе. — И ты не выглядишь так, будто ты против, — на этот раз слова прозвучали прямо в её ухо, обожгли мочку губами — лёгкое, мимолётное прикосновение. И в тот же миг пальцы под юбкой, скользнув по внутренней стороне бедра, добрались до тонкого барьера кружев. Коснулись. Легко провели по уже влажной от её собственного предательского тела ткани. Возбудиться. От голоса. От прикосновений незнакомки в переполненном автобусе. Мысль пронзила её, острая и унизительная. Это было постыднее любой тошноты, любой давки. Её собственное тело отвечало на эту наглую, опасную игру — отвечало мгновенно, яростно, вопреки всем крикам рассудка. Стыд обдал её ледяным жаром, смешался с волной непрошенного, запретного возбуждения. Она замерла, чувствуя, как под пальцами другой женщины кружево становится ещё более мокрым, а её собственные колени слабеют. Автобус резко затормозил на светофоре, и она всем весом откинулась на ту, что держала её, ощущая всей спиной мягкость груди и учащённое, как ей вдруг показалось, биение чужого сердца. Мир сузился до точки — до шепота в ухе, до дерзкой ладони под юбкой и до всепоглощающего стыда, который, однако, не заставлял её оттолкнуть эту руку. Гермиона почти задыхалась. Её свободная рука инстинктивно впилась в запястье женщины, лежащее на её талии, сжав его так, что оставила белые отметины на коже женщины. Это был жест отчаяния, попытка обрести хоть какую-то опору. Ей стоило закричать. Или заплакать. Или хотя бы зажать рот ладонью, потому что в следующий миг два пальца под её юбкой провели по пропитанной влагой ткани уже не просто так, это было медленно, настойчиво, с чётким, требовательным давлением. И из её собственного горла вырвался тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон. Губы незнакомки вновь коснулись её уха, уже не просто случайно, а целенаправленно, и Гермиона услышала, как два учащённых дыхания — её собственное, сбивчивое и прерывистое, и другое, низкое и чуть более размеренное — слились в один горячий, интимный ритм прямо у неё в ухе. — Будь тише, ладно? — прошептал бархатный голос, и в нём явственно звенела издевка, смешанная с возбуждением. — Ты же не хочешь стать главным героем очередного похабного анекдота про автобус? Гермиона сжала губы до побеления, впиваясь взглядом в потрёпанный ремень на чьей-то сумке перед собой. Весь мир сузился до этого унижения, до жгучего стыда и до невероятного, концентрированного напряжения внизу живота. Пальцы под юбкой сдвинули тонкое кружево в сторону. И когда один-единственный палец, длинный и уверенный, проскользнул прямо по её нежной, чувствительной складке, Гермиона не просто вздохнула. Из её сжатых губ вырвался громкий, влажный, совершенно непроизвольный вздох — звук, который она сама едва узнала. И тут же, прямо у неё за ухом, она услышала ответ — низкий, хриплый, глубокий вздох. Он прозвучал не в унисон, а как эхо, как откровенное признание. О. Я явно возбуждена не одна. Стыд никуда не делся, но к нему примешалось что-то другое — острое, тёмное, пьянящее. Она зажмурилась, чувствуя, как тот единственный палец начинает медленное, исследующее движение, а её собственное тело, предательское и отзывчивое, тут же отвечает ему, горячо пульсируя в такт. Автобус, люди, город за окном — всё это растворилось. Палец погрузился глубже — уверенно, без колебаний, заполняя её с мучительной, невыносимой точностью. И в тот же миг рука с талии Гермионы взметнулась вверх, прижавшись к её губам, захлопнув их ладонью как тюремную дверь. Потому что стон, громкий, влажный, животный, уже рвался наружу, готовый выдать её всем в этом душном салоне. Женщина хрипло, с одобрением усмехнулась прямо в её ухо. И протолкнула палец ещё глубже, выгнув его внутри так медленно и мучительно, что у Гермионы потемнело в глазах. Она почувствовала, как влага, горячая и обильная, почти стекает по её внутренней стороне бедра, смачивая кожу. — Мне стоит почаще ездить на автобусах, — прошептал хриплый голос, обжигая её сознание. И, не дав Гермионе ни секунды, чтобы привыкнуть к этому вторжению, женщина ввела следом второй палец. Гермиона вздрогнула всем телом, её ноги на мгновение полностью подкосились, и она повисла на руке, прижимавшей её, и на тех пальцах, что были внутри. Боль? Нет. Это было что-то острее, плотнее, невыносимее. Удовольствие, тяжёлое и густое, как расплавленный металл, разливалось по её низу живота, растекалось горячими волнами. — Ты всегда отдаёшься на красивый голосок? — продолжила допрос незнакомка, и её пальцы внутри выгнулись сильнее, нащупывая что-то, от чего всё внутри Гермионы сжалось в тугой, пульсирующий комок. Гермиона закатила глаза, её брови взлетели вверх от шока и наслаждения. Последняя искра упрямства, последний обломок здравомыслия вылились в недовольное, сдавленное мычание сквозь пальцы на её губах. Нет, пыталась сказать она этим звуком. Но в ответ был лишь новый приступ низкого, хриплого смеха прямо в её ухо. Смеха, который вибрировал у неё в костях. — Да, да. Я так и поняла, — прошипела женщина, и её пальцы внутри Гермионы двинулись вверх, снова, с чётким, безжалостным толчком. И это было уже слишком. Гермиона выгнулась в дугу, её тело напряглось, как тетива лука. Голова откинулась назад, беспомощно упав на плечо незнакомки. Из-под влажной ладони, зажимавшей её рот, вырвалось не мычание, а тонкое, прерывистое хныканье, звук абсолютной потери контроля, полной капитуляции перед тем, что с ней делали. Боже. Мысль пролетела обрывком, едва различимой в водовороте ощущений. Я окончательно схожу с ума. Гермиона выгибалась, ёрзала, стонала в мокрую ладонь, сжимавшую её губы. Страх быть пойманной растворился, испарился под натиском женщины за её спиной и её пальцев внутри Гермионы. Её глаза были плотно закрыты, мир сузился до темноты под веками, до жара тела за спиной и до невыносимого, сладостного трения внутри. Она уже мысленно прижималась к той мягкой груди, уже тонула в её очертаниях, забыв обо всём. Женщина не щадила её. Её пальцы двигались быстрее, увереннее, с отточенной, безжалостной эффективностью. И если бы не грохот мотора, скрежет тормозов и гул голосов — звук, тот влажный, откровенный звук хлюпанья между ног Гермионы, был бы оглушительно громким. Поцелуи с уха сползли на шею. Острые зубы впивались в нежную кожу, заставляя Гермиону вскрикивать в приглушённую ладонь, а потом утихать, когда мокрый, горячий язык ласкал оставленные отметины, а губы присасывались, оставляя тёмный, жгучий засос всё ближе к плечу. Весь мир, вся реальность потеряли смысл в тот самый миг, когда большой палец женщины надавил прямо на её пульсирующий, невероятно чувствительный клитор. Гермиона выгнулась так, будто её ударило током. Рука, до бессознательности сжимавшая ручку сумки, разжалась. Кожаный портфель с глухим стуком упал на грязный пол автобуса. Стон, дикий и неконтролируемый, был заглушён до боли сжимающей её губы рукой, впившейся в её лицо. Волна накатила изнутри, смывая всё: стыд, страх, мысли. Это был чистый взрыв, от которого затрещали все кости. Она больше не могла стоять. Ноги превратились в дрожащее желе, колени подкосились. Она кончила, судорожно, тихо и беспомощно, а женщина прижала её к себе в последний раз, крепко, почти жестоко, не давая рухнуть. — Умница, — прошептал хриплый голос прямо в её затуманенное ухо, сквозь пелену отливающего удовольствия. И в этот миг автобус резко, с визгом затормозил. Сердце Гермионы, только что бешено колотившееся, замерло. Двери с шипением распахнулись, впуская поток свежего, обжигающе реального воздуха. Женщина вдруг резко отпустила её. Её руки, одна липкая, другая твёрдая, исчезли. Гермиона, пошатываясь, едва удержалась, ухватившись за тот же ненавистный поручень. Она успела мельком увидеть, как та движется к выходу уверенной, почти небрежной походкой. И она могла поклясться, что на мгновение, прежде чем скрыться в толпе на тротуаре, незнакомка поднесла пальцы к губам. Быстрый, непристойный жест. Облизала. Но лица она так и не увидела. Лишь мелькнувшие чёрные кудри, тёмный пиджак, строгие брюки. И запах, тот самый, терпкий и дорогой, который ещё висел в воздухе вокруг Гермионы, как призрак. Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ. Автоматическим, дрожащим движением Гермиона поправила юбку, натянув её вниз одним резким взмахом. Нагнулась, схватила сумку с пола, уже пытаясь протиснуться к закрывающимся дверям, вслед за тем силуэтом. — Эй, осторожно! — Куда прешь?! Толпа отбросила её назад. Двери захлопнулись с окончательным, издевательским шипением, увозя с собой последний глоток свободы и тот исчезающий образ. Автобус с рычанием тронулся с места, увозя её прочь. Гермиона прислонилась к стенке за спиной, едва переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Это была… моя остановка. Она пропустила её. Из-за этого. Из-за всего этого. Гермиона выругалась под нос, тихо и яростно. Разочарование накатило кислой волной. Разочарование в себе, в ситуации, в том, что её оставили вот так — разгорячённую, растерянную, с тлеющим засосом на шее. Но под этим разочарованием… Это было… восхитительно. Её тело, всё ещё слабое и чувствительное, помнило каждый момент. Каждый толчок пальцев, каждый укус, каждый шёпот. Она опоздает на речь куратора. Юбка была помята, волосы растрёпаны, а на шее красовалось пурпурное клеймо.

***

Гермиона опоздала. Не на пять минут и не на четверть часа — она опоздала катастрофически, вопиюще, так, что от одной мысли об этом в висках начинало стучать. Она бежала от дальней остановки, куда её занес автобус, до самого университета, чувствуя, как в боку завязывается тугая, жгучая узлом боль. Сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с привкусом паники и… чего-то другого, тёплого и стыдного, что она отчаянно пыталась загнать в самый дальний угол сознания. Ворвавшись в прохладную тишину университетского холла, она не пошла — она почти влетела в ближайшую женскую уборную. Дверь кабинки захлопнулась с оглушительным стуком. Прислонившись лбом к прохладной перегородке, она отдышалась, а потом принялась за экстренную работу. Дрожащими пальцами она достала из сумки тональный крем. В тусклом свете лампы её отражение в зеркале казалось чужим: растрёпанные каштановые волосы, запыхавшееся лицо, а на шее… Пурпурный отпечаток чужих губ, немой свидетель утреннего инцидента. Она нанесла крем густо, с почти яростным усердием, пытаясь скрыть улику, стереть следы той, другой Гермионы, той, что стонала в гулком салоне, забыв обо всём на свете. Через десять минут, всё ещё не в силах унять лёгкую дрожь в коленях, она вышла. Со стороны она, наверное, выглядела просто запоздавшей студенткой. Юбка поправлена, волосы собраны в тугой хвост, лицо относительно спокойно. Только слишком яркий румянец на щеках и чуть расширенные зрачки выдавали внутренний шторм. Она почти летела по длинному, выложенному плиткой коридору к аудитории, мысленно повторяя заготовленные извинения. И в этот момент, вынырнув из-за поворота, она с силой толкнула дверь. — Извините за… — начала она автоматически, поднимая голову. И замерла. Слова застряли в горле, перекрытые внезапным, ледяным ударом узнавания. Те самые густые, чёрные кудри. Тот же безупречный тёмный пиджак. Те же брюки. И глаза — тёмные, почти бездонные, с холодным, отточенным как лезвие блеском. Сейчас в них читалась лишь лёгкая, вежливая недоуменность, но Гермиона, заглянув в них, увидела отблеск чего-то иного. Знакомого. Воздух между ними сгустился, наполнившись терпким, дорогим ароматом духов — тем самым, что въелся в её память, смешавшись с запахом пота, металла и собственного унижения. Женщина выдержала её взгляд, и тонкие, слегка изогнутые губы тронула едва заметная, ничего не значащая улыбка. Но в уголках глаз заплясали искорки — насмешливые, понимающие. — Проходите, мисс Грейнджер, — прозвучал голос директора, который всё это время стоял рядом, — Вы как раз вовремя. Прошу любить и жаловать, Беллатрикс Блэк. — мужчина махнул рукой в сторону женщины. — Ваш новый куратор. Мир для Гермионы сузился до этих слов, до этого имени, до этого лица. Куратор. Звание, облечённое академической властью. Человек, который будет оценивать её работы, направлять её исследования, чьё мнение будет значить всё. И этот человек час назад доводил её до исступления пальцами в переполненном автобусе. Она смогла лишь кивнуть, беззвучно, потерянно, чувствуя, как под слоем тонального крема на её шее начинает пылать тот самый скрытый засос — немое, пурпурное клеймо, которое теперь связывало её с профессором Беллатрикс Блэк куда более прочно, чем любой учебный план.