Часовщик и последняя новогодняя шестеренка

1. Сгущались сумерки. По улицам украшенного к Новому году Н‑ска ветер гнал снежную позёмку, с неба падал пушистый снег. Всё вокруг окутывала уютная предпраздничная тишина. Но она не была абсолютной — из окон доносилось сдержанное позвякивание посуды, взрывы смеха, доносившиеся из телевизоров, и запах хвои и мандаринов, который, казалось, пропитал самый воздух. Всё это будило в городе предвкушение праздника. Все ждали новогоднего чуда. Все, кроме одного человека. В крошечной мастерской, где на стенах и полках теснились хронометры, брегеты и ходики, где на верстаке в тщательном порядке стояли ящички с частями механизмов, и единственным звуком было мерное тиканье множества часов, старый мастер‑часовщик Вениамин Петрович пытался заглушить этот раздражающий его шум. Он заткнул уши берушами, надвинул на глаз окуляр, взял в руки пинцет и с ещё большим усердием принялся регулировать ход шестерёнок старинных карманных часов. Этот золотой брегет, с чеканкой имперского орла на внутренней стороне крышки, попросили починить как раз к празднику. Пффф… какая чепуха! Но работа есть работа. Его пальцы, исчерченные сетью морщин и тонких шрамов, всё ещё обладали твёрдостью и точностью, а взгляд не потерял остроты — хотя годы понемногу брали своё. Он ненавидел Новый год. Ненавидел эту глупую предпраздничную суету, обязательное веселье, взрывы фейерверков и надежды, которые спустя несколько дней разбивались вдребезги о суровую реальность будней. Для него этот праздник был лишь самым громким и ненужным отсчётом времени, напоминанием о том, что всё идёт, всё уходит, и ничто не вечно. Неожиданно резкий звук петард прорвался даже сквозь беруши. Следом раздался смех, крики и музыка — веселились подростки. Анатолий Петрович поморщился. «Опять эти бездельники… тоже ждут праздника… а какой в нём толк?» — с раздражением подумал он. — «Фейерверки, толпы пьяных… И всё ради одной ночи. Только трата времени!». 2. Снаружи снова стало тихо — шумные подростки ушли, и часовщик вернулся к работе. Но надолго его не хватило. Отложив пинцет, он подошёл к окну, затянутому морозными узорами. Его мастерская располагалась в старом, с долгой историей, переулке, выходящем на городскую площадь. Откуда виднелось здание управы и ратуша с высокой часовой башней. Высокое здание с остроконечным шпилем было центром всеобщего внимания. На площади шли приготовления к празднику. Там кипела работа: устанавливались ярмарочные киоски и палатки, аттракционы, рабочие заканчивали последние работы по монтажу сцены и украшению большой пушистой ели. Там же прохаживались немногочисленные горожане, фотографируя приготовления и украшения. Часовщик нахмурился. Но потом его взгляд скользнул на башню. Что‑то было не так. Часы, большой циферблат на башне ратуши. Ещё будучи совсем молодым, но талантливым и многообещающим мастером, он создал механизм этих часов. С тех пор прошло уже больше тридцати лет. И все эти годы механизм исправно отмерял время для всего города. И для него. Точное. Неумолимое. Часы. Да, точно. Их стрелки не двигались. Они замерли, показывая без пяти минут шесть. Часовщик покосился на стену с часами и нахмурился сильней — сейчас уже был уже девятый час. Часовой механизм остановился! Но… как?! Сердце екнуло. — Не может быть! — прошептал мастер одними губами. — Они никогда не останавливались! Никогда! Вениамин Петрович снял очки, потер глаза, протёр очки, нацепил их на нос и протёр запотевшее пятно на окне. Увы — но это было так: часы стояли. И это значило только одно: через несколько часов может случиться катастрофа. Ведь если часы не пробьют полночь — это будет весьма неприятный удар по репутации города и его мэра! Нужно было срочно что‑то делать! 3. Вениамин Петрович накинул на плечи заслуженное драповое пальто, натянул шапку и, хлопнув дверью, вышел на улицу. Холод обжёг щеки, но он почти не чувствовал этого. Он быстрым шагом пересёк площадь, не глядя на веселящихся людей, на рабочих, на украшения и через небольшую боковую дверь проник в здание ратуши. Подъём по узкой, бесконечной винтовой лестнице на башню, к самому её сердцу, которое представлял механизм, дался уже немолодому мужчине непросто и отнял у него последние силы. Наконец он оказался на небольшой площадке и осмотрелся. Привычный гул работающего механизма стих. Но вместо него появился другой — натужный скрежет и лязг, словно детали механизма пытались продолжить заведённый ритм и движение, но не могли. Воздух пах пылью, металлом и маслом. И этот гул и скрежет отзывались в сердце старого часовщика болью. Надо было найти причину и починить поломку. А времени очень мало! Мастер достал из кармана часы, щёлкнул крышкой. Те привычно отзвонили: «Время, вперёд!», показывая, который час. Что ж, приступим… Он подошёл к главному узлу, снял защитный латунный кожух и зажёг специально лежавший тут переносной фонарь. Открывшаяся картина заставила похолодеть: самая важная деталь, небольшая, но критически важная золотистая шестерёнка, треснула пополам. Её зубцы, источенные временем, не выдержали нагрузки. Вениамин Петрович аккуратно извлёк обломки и сокрушённо покачал головой. — Какая мелочь… и чепуха… — часовщик вздохнул. — И этот праздник! Этот дурацкий праздник! Но в душе, несмотря на раздражение, шевельнулась тревога. Эти часы были не просто механизмом. Они были его памятью. Мастер сжал в руке шестерёнку и поспешил вниз. 4. Вернувшись в мастерскую, Вениамин Петрович зажёг все лампы и принялся лихорадочно перебирать свои запасы. Он выдвигал ящики в стеллажах, рылся в коробках, бормоча под нос: «Не то… не то… Не здесь, да где же оно…» Расколотая шестерёнка лежала тут же, на верстаке. Мастер прикладывал детали, надеясь найти замену, но увы. Ведь малейшее несовпадение — и всё не сможет заработать. Всё было не то: слишком большая, слишком малая, не та резьба. Часовщик осел на стул и обвёл взглядом мастерскую — выдвинутые ящики, коробки, на которых были наклейки с надписями, выведенными его почти чертежным почерком: «Шестерни, малые», «Пружины, ходовая часть», «Противовесы, различные». Ничего! Ровным счётом ничего! А времени — всё меньше. Хотя неудивительно, что он не смог подобрать замену. Эта шестерёнка была уникальна, часть сложного ансамбля, который он создавал вручную на заре своей карьеры. Устало вздохнув, мужчина провёл пальцами по испорченной детали. В свете ламп кружились пылинки. И в танце пылинок, подсвеченных золотистым светом ламп, ему вдруг почудилось другое лицо. Молодое, с ямочками на щеках и смеющимися глазами. Лицо его жены, Марины. 5. Воспоминания захлестнули Вениамина Петровича. Они стояли тут же, в этой самой мастерской, но тогда она была светлее и пахла не машинным маслом, а свежей краской и кофе. Марина, засучив рукава, держала чертёж, пока он собирал прототип будущих башенных часов. — Так, а здесь, Венечка, нужно сделать так, чтобы бой был не просто ударом, а музыкой, — говорила она, её палец скользил по бумаге. — Чтобы он был похож на колокольчик. — Часы — это не игрушка, Мариш, — ворчал он, но не мог сдержать улыбки. — Они должны отмерять время. Точно. — А Новый год — это единственная ночь, когда время можно немножко обмануть, — парировала она. — Когда кажется, что возможно всё. Чудо. Она обожала Новый год. Для неё это был самый важный день в году — день, когда можно загадать желание и искренне верить, что оно сбудется. Она украшала их скромную жилплощадь самодельными игрушками, пекла торт и заставляла его в полночь кричать «Ура!» в открытое окно. Он смеялся над её «детскими фантазиями», но втайне любил этот её азарт, эту веру. Она была той самой шестерёнкой, что заставляла его собственный, заржавевший механизм двигаться вперёд. Воспоминание рассеялось так же внезапно, как и появилось. Мастерская снова погрузилась в гнетущую тишину. Марины не было с ним уже пятнадцать лет. И вместе с ней ушла вера в чудеса. 6. Часовщик встряхнулся. Часы на стене, те, что работали исправно, показывали десять с четвертью. Времени оставалось всё меньше. Мысль о том, что он подведёт весь город, была неприятна, но мысль о том, что он подведёт её, её память, была невыносима. — Ладно, — хрипло сказал он самому себе. — Значит, искать надо не здесь. И если не получится отыскать подходящую, надо её сделать. Он составил в уме список мест, где ещё могли сохраниться старые детали и где могли бы быстро выполнить копию, завернул в бумагу сломанную деталь и снова, кутаясь в пальто, вышел в наступающий вечер. Первой его остановкой была лавка старого жестянщика, Константина Семёныча, в подвале соседнего дома. Тот был почти его ровесником и так же, как Вениамин, не жаловал современный ширпотреб. 7. Лавка напоминала музей антиквариата или музей советского быта: здесь вперемешку лежали довоенные утюги, советские кастрюли и детали от тракторов. Владелец всего этого богатства, Семён Семёныч, лысый и бородатый, как гном, копался у печки. — Шестерёнку? — переспросил он, когда Вениамин Петрович изложил свою просьбу. — Для ратушных часов? Ох, браток, вряд ли. Такое сейчас не делают. Всё пластмассовое, одноразовое. Одна халтура! Он порылся в ящиках с разной мелочью, вздыхая и позвякивая металлом, и в итоге развёл виновато руками. — Не, нету такой. Прости, старик. Вениамин кивнул, принимая извинения, и уже повернулся уходить, когда Семён Семёныч окликнул его. — А помнишь, Вень, как мы с тобой в семьдесят каком‑то… да, в семьдесят восьмом, на площади встречали? Мороз под тридцать, а мы с тобой бутылку «Советского» на двоих растягивали и кричали «С Новым годом!» так, что глотку сорвали. А потом ты Марину свою искал по всей толпе… Эх, время‑то как летит. Ну. С наступающим! — Ага… и тебя так же… Глухо ответив, и почти физически ощущая, как убегают минуты, Вениамин шагнул за дверь. Но странное дело — обрывок чужого новогоднего воспоминания почему‑то согрел его изнутри. Стало немного легче и светлей на душе. 8. Следующим пунктом была антикварная лавка «Век минувший». Её владелец, утончённый мужчина по имени Аркадий Валерьянович, всегда выходивший встречать посетителей с зачёсанными назад седыми волосами, с галстуком‑бабочкой, покрутив шестерёнку, сокрушённо поцокал языком, затем, разглядывая чертёж, с сожалением покачал головой. — Уникальная вещица, Вениамин Петрович. Чистый стиль ар‑деко в механике. У меня есть французские каминные часы, есть английский барометр, но такой специфической детали… увы. Если я не ошибаюсь, вы почти весь механизм сделали вручную. Талант! Аркадий предложил старому мастеру чаю, но тот отказался. Отчаяние начинало подступать комом к горлу. — Понимаете, без неё часы — просто груда металлолома, — с трудом выдавил часовщик. — В Новый год всё должно работать как часы, — философски заметил Аркадий. — Это мой отец говорил. Он был военным, педантичным до мозга костей. Но в новогоднюю ночь ровно в полночь он брал мою маму за руку и вёл её вальсировать по гостиной. Всего один танец. Раз в году. Вот такой у него был механизм счастья. Аркадий Валерьянович улыбнулся. Вениамин Петрович вспомнил, как Марина танцевала одна посреди комнаты под песню из кинофильма «Карнавальная ночь», и ему снова стало до боли горько. 9. Он обошёл ещё несколько мест — заброшенный заводской цех, гараж кооператива, — но везде его ждал один и тот же ответ: «Нет». Ни у кого не было того, что ему было нужно. Мир, казалось, разучился создавать прочные, долговечные вещи. Всё было временным, ненадёжным. А изготовить за такой короткий срок… Опять же — время. Которого просто не было. Вениамин Петрович, ссутулившись, шагал по улицам городка. Город вокруг него преображался. Горели гирлянды, смеялись прохожие, неслись по улицам машины с наряженными ёлками на багажниках. Все куда‑то спешили, готовились к чуду. А он, Вениамин Петрович, был единственным, кто знал, что в этом году чуда не случится. Часы не пробьют. Откуда‑то из раскрытого окна донеслась мелодия и песня: Я вам песенку спою про пять минут! Эту песенку мою пускай поют! Пусть летит она по свету, Я дарю вам песню эту, Эту песенку про пять минут! Задорный девичий голос ещё сильнее ранил. Он побрёл назад, в свою мастерскую, сломленный и опустошённый. Он ненавидел этот праздник ещё сильнее, потому что теперь он отнял у него последнее, что связывало его с работой, которую он любил. 10. Он запер дверь, отключил телефон и сел в своё кресло, глядя в заиндевевшее окно. На площади собиралась толпа. До полуночи оставался час. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от мира, но это не помогало. Его взгляд упал на старую картонную коробку на верхней полке шкафа. Она была оклеена выцветшими новогодними открытками и перевязана бечёвкой. Он не открывал её с тех пор, как Марина ушла. В ней хранились их ёлочные игрушки — самодельные шары из окрашенных лампочек, бумажные гирлянды, фигурки из картона. Почему‑то именно сейчас он встал, с трудом дотянулся до коробки и снял её. Пыль столбом взметнулась в воздух. Развязав верёвку, он откинул крышку. Пахло старой бумагой, клеем и едва уловимым, призрачным ароматом духов Марины. Он осторожно, будто боясь разбудить прошлое, перебирал сокровища: вот стеклянный сосулька, которую она так любила; вот зайчик из ваты с глазками‑бусинками. И на самом дне, завёрнутая в пожелтевшую газету от 31 декабря 1982 года, лежала она. Идеально отполированная, блестящая, как новая, латунная шестерёнка. Запасная. Та самая. Это было просто… чудо. Он вынул её, и пальцы его задрожали. Все эти годы чудо лежало в двух шагах — в коробке с его самым горьким воспоминанием и самыми светлыми мгновениями. 11. Не веря своему счастью, Вениамин Петрович схватил фонарь и, не надевая даже пальто, выбежал из мастерской. Он летел по лестнице ратуши, не чувствуя ни возраста, ни усталости. Он ворвался в сердце механизма, сдёрнул кожух и дрожащими, но уверенными руками вставил шестерёнку на её законное место. С площади доносилась задорная песенка: Пять минут, пять минут! Бой часов раздастся вскоре! Пять минут, пять минут! Помиритесь те, кто в ссоре! Пять минут, пять минут! Разобраться, если строго, Даже в эти пять минут Можно сделать очень много! Щёлк. Она вошла идеально, с тихим, приятным щелчком. Он смазал механизм, проверил ход и, сделав глубокий вдох, толкнул маятник. Гигантская система вздохнула, качнулась и ожила. Зазвучал ровный, мощный гул — биение сердца города. Часовщик посмотрел на свои карманные часы. Без пятнадцати двенадцать. Он спустился на площадь и затерялся в толпе. Тысячи лиц, полных надежды, смотрели на башню. Он стоял в стороне, одинокий старик в запылённом жилете. 12. — Десять! Девять! Восемь! — начала кричать толпа. Часовщик, затаив дыхание, смотрел на часы. Его часы. — Семь! Шесть! Пять! Он мысленно видел, как приводные ремни натягиваются, как шестерёнки, одна за другой, приходят в движение. В том числе и та, последняя. — Четыре! Три! Два! Один! Раздался первый, чистый и протяжный удар боя. Звонкий, как колокольчик, — точно хотела того Марина. Толпа взревела от восторга, залпы салютов раскрасили небо, люди обнимались и кричали: «С Новым годом!» Вениамин Петрович стоял и слушал. Он слышал не просто бой курантов, а голос из прошлого, голос своей любви. И впервые за много лет что‑то тёплое и давно забытое растопило лёд в его груди. Он медленно побрёл домой. Войдя в мастерскую, он подошёл к коробке с игрушками. Затем он достал с антресолей маленькую, искусственную ёлочку, покрытую пылью. Осторожно, как когда‑то учила его Марина, он повесил на ёлочку несколько игрушек из той самой коробки. Включил гирлянду. Разноцветный свет гирлянды озарил его лицо. Он подошёл к окну, распахнул его. Морозный воздух ворвался в комнату, неся с собой шум праздника. Вениамин Петрович глубоко вдохнул его и тихо, почти неслышно, прошептал в ночь: — С Новым годом, Мариш. И прости меня. Он снова поверил в чудо — оно оказалось не в волшебстве, а в памяти, в верности и в маленькой латунной шестерёнке, которая вовремя нашлась. Новый год настаёт! С Новым годом, с новым счастьем! Время мчит нас вперёд! Старый год — уже не властен! Пусть кругом всё поёт И цветут от счастья лица! Ведь на то и Новый год, Чтобы петь и веселиться! Новый год настаёт! С Новым годом, с новым счастьем!