Вне судьбы

      Поле битвы угасало, погружаясь в тот жуткий, торжественный покой, который наступает, когда сталь перестает звенеть о сталь. Воздух был густым, пропитанным запахом крови, горелого дерева и железа. Последние крики воронов, пировавших на останках павших, тонули в тяжелом, липком тумане, который наползал с низин, словно саван, сотканный самой Хель.       Регинлейв стояла на вершине холма, возвышаясь над этим хаосом смерти. Она опустила свои огромные стальные крылья, каждое перо которых было заточено острее любого меча. В гаснущем свете заходящего солнца, пробивающемся сквозь хребты туч, они казались не холодным металлом, а расплавленным золотом, окропленным багрянцем.       Вокруг неё творилось великое таинство. Прозрачные, едва мерцающие тени героев одна за другой поднимались из растерзанных тел. Её сестры — другие Валькирии — молчаливыми призраками скользили над полем. Они не знали ни жалости, ни печали. В их руках сияли призрачные цепи, которыми они увлекали достойных в небо, туда, где за облаками ждал пиршественный зал Одина.       Работа Регинлейв была почти закончена. Её жребий на сегодня был полон. Но она почему-то медлила. Её взгляд замер на странном пятне света внизу, у подножия расколотого валуна. Там, где земля была перепахана копытами коней, что-то продолжало сопротивляться Тьме. Это не была тень, покорно ждущая своего часа. Это была живая искра, отчаянно и яростно борющаяся за каждый глоток ледяного воздуха. Регинлейв замерла, вглядываясь в колышущийся туман. Её разум, привыкший к безупречному порядку жизни и смерти, отказывался верить увиденному.       "Нет... это невозможно" — пронеслось в её мыслях. " В такой жестокой битве, где сама земля захлебнулась кровью, кто-то смог остаться по эту сторону бытия?"       Она видела, как полегло целое крыло авангарда. Видела, как сталь перемалывала кости, а ярость — души. Здесь не должно было остаться ничего, кроме тишины и теней, покорно ждущих проводника. Но там, внизу, вопреки всякой логике Асгарда, пульсировала Жизнь. Слабая, израненная, но до безумия упрямая.       Регинлейв резко вскинула голову. Одним мощным движением она расправила свои стальные крылья. Раздался резкий, металлический звон, разогнавший ворон над её головой.Взмах — и золотистое сияние её оперения прорезало сумерки. Она скользула с холма вниз, к самому подножию расколотого валуна. Воздух свистел в её ушах, а через мгновение она уже мягко коснулась земли.       Здесь, в низине, пейзаж был еще страшнее. Земля, перепаханная копытами коней и изрытая ударами топоров, превратилась в липкое месиво. Но именно здесь что-то продолжало сопротивляться Тьме. Это не была прозрачная, покорная тень, ждущая своей очереди на небесный пир. Это была живая искра, отчаянно и яростно борющаяся за каждый глоток ледяного, пахнущего гарью воздуха.       Регинлейв сделала шаг вперед. Её сапоги, подкованные серебром, бесшумно и величественно ступали по изрубленным, залитым кровью щитам. Каждый её движение отзывалось тихим звоном металла о металл. Она шла медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое чудо, не глядя под ноги. Для неё это поле было лишь жатвой — бесконечные ряды тех, кто выполнил свой долг. Она двигалась размеренно, её взор скользил по серым теням, пока взгляд не зацепился за нечто странное. Там, впереди, сквозь густой, как кисель, туман, пробивался пульсирующий свет.Это не было сияние доспехов или отблеск заката. Это был рваный, лихорадочный ритм самой жизни, который буквально прорезал серую мглу.       Она прибавила шаг, свет становился ярче, он манил её.Валькирия почти бежала, раздвигая холодный пар стальными крыльями, а затем резко остановилась, и её крылья с тихим звоном сложились за спиной. Прямо перед ней, прислонившись к холодному камню, лежал воин. Он не был мальчишкой — в его облике уже читалась суровая порода мужчины, рожденного для великих дел. В нём не было хрупкости юности, в нем присутствовала красота силы на взлете.       Мир вокруг словно застыл. Крики ворон смолкли, ветер перестал гнать туман. Регинлейв смотрела на воина, и её дыхание перехватило. Грязь и кровь запеклись на его коже, скрывая черты, но Регинлейв заметила, что его пальцы не были расслаблены, как у мёртвого, они судорожно сжимали обломок меча. Лицо воина было мертвенно бледным, глаза были закрыты, но от него исходил такой жар сопротивления, что Регинлейв почувствовала его кожей. Она стояла неподвижно, боясь разрушить этот момент, завороженная тем, как человеческий дух может быть сильнее божественного предопределения.       Тень её огромных крыльев накрыла изломанное тело воина, словно защитный кокон. Она помедлила лишь секунду, а затем, не колеблясь, опустилась на одно колено прямо в кровавое месиво и грязь. Её расшитый серебром плащ, символ небесного величия, мгновенно пропитался земной пылью и кровью, но она даже не взглянула на него. В эту минуту для неё существовал только он. Воин лежал неподвижно. Его глаза были плотно закрыты, длинные ресницы казались угольно-черными на фоне мертвенно-бледной кожи. Лицо, ещё сохранившее мягкость молодости, было искажено гримасой боли, которая теперь застыла в безжизненной маске. На груди, там, где сталь врага нашла брешь в доспехе, расплылось огромное темное пятно, липкое и горячее.       Любая другая валькирия уже давно бы коснулась его лба, призывая дух выйти из плоти. Но Регинлейв замерла. Она безошибочно угадывала в этом теле Жизнь — не ту, что покорно угасает, а ту, что вгрызается в каждый миг существования.       Ей стало невыносимо жаль, что это пламя должно погаснуть так рано. В его чертах она видела несбывшиеся рассветы, несказанные слова, неслучившиеся битвы. Видимо, его дух был настолько силен, что даже Норны, прядущие нити судьбы, запутались в его упрямстве. Его дух не просто сопротивлялся — он восставал против самой смерти.       Регинлейв медленно, почти благоговейно протянула руку. Её пальцы, привыкшие сжимать эфес меча, теперь были нежными, как лепестки. Она коснулась его головы, убирая с холодного лба прядь слипшихся волос. И тогда она это почувствовала. Сквозь холод кожи, сквозь близость небытия, в её ладонь ударил слабый, но четкий ритм. Биение жизни. Оно было похоже на далекое эхо барабана в тумане, но для Регинлейв это был оглушительный зов. В эту секунду внутри неё что-то надломилось. Строгий порядок Одина, долг валькирии, законы Асгарда — всё потеряло значение. Она знала, что за подобное нарушение её ждет гнев Всеотца. А возможно, и отречение от звания валькирии, лишение крыльев, вечное изгнание в холодные пустоши Нифльхейма — вот цена одной спасенной жизни. Каждая секунда промедления была предательством её сестер, предательством самого её предназначения.       Но глядя на то, как судорожно сжимаются пальцы воина на обломке меча, она понимала: она не может. Её рука, обычно твердая и бесстрастная, сейчас дрожала. Она не могла заставить себя забрать эту яростную душу из израненного тела и унести её в золотую клетку Вальхаллы.       В ней поднялось непонятное, пугающее своей мощью и абсолютно безумное побуждение — не забрать его душу в небо, где он станет лишь одним из тысяч в строю Эйнхериев, а вернуть его в мир живых. Регинлейв всё еще стояла на колене, не отводя пристальное взгляда от мужчины, когда тишину поля боя разрезал чуть ленивый, насмешливый голос:       — Я бы на твоем месте не медлил. У бедняги не так много времени, а у Одина — слишком длинные руки.       Регинлейв резко вскинула голову. Из-за массивного, расколотого валуна, прямо из густой тени, появился Локи . Его облик казался чужеродным среди этой грязи и смерти — слишком изящный, слишком живой. Он подошел ближе, бесцеремонно разглядывая лежащего воина, и на его губах заиграла двусмысленная улыбка.       — Хороший выбор, — Локи кивнул на воина, и в его глазах промелькнул лукавый блеск.        — Знаешь, я полностью согласен. Я бы тоже его оживил... и оставил себе. Похоже, в нем есть та редкая порода упрямства, которая делает жизнь в Асгарде хоть немного сносной.       Регинлейв сузила глаза, её рука инстинктивно легла на рукоять меча.       — Твои шутки сейчас неуместны, Локи. Уходи.       Но бог хитрости не сдвинулся с места. Напротив, выражение его лица вдруг стало непривычно серьезным.       — А кто сказал, что я шучу? — он сделал изящное движение кистью, и из широкого рукава его одежды, словно по волшебству, в ладонь скользнул узкий кинжал. Он был невелик — не больше охотничьего ножа, но от его изумрудного сияния по воздуху расходились едва заметные зеленые искры. Его лезвие было выковано из темной стали, а рукоять густо усыпана изумрудами, которые в сумерках светились ядовитым, колдовским огнем. Кинжал пульсировал, словно был живым существом.       — Возьми, — Локи шагнул вперёд, протягивая оружие валькирии.       — Этим клинком можно перерезать нить, связывающую его со смертью. Один разрез — и его душа больше не принадлежит норнам. Она будет принадлежать только тебе.       Регинлейв смотрела на изумрудный блеск, и в её взгляде боролись тревога и надежда.       — Один узнает, — ответила она.       — Он увидит, что я украла душу из его жатвы.       Локи рассмеялся, и этот смех прозвучал как шелест змеиной чешуи. — Ну, иногда Всеотец видит то, что я позволяю ему видеть. Я наброшу на это место такой морок, что ни один ворон не пролетит мимо. Я скрою твой поступок своим обманом. Они будут искать его в Хельхейме, в Вальхалле, в пустоте... но никогда не поймут, куда исчезла душа воина, пока я этого не захочу.       Регинлейв крепко сжала рукоять изумрудного кинжала, чувствуя, как его магия обжигает ладонь. Она подняла взгляд на Локи — прямой, холодный, пронзительный.       — Зачем тебе это? — спросила она тихо.       — Ты не из тех, кто рискует гневом Одина ради милосердия. Какую игру ты затеял на этот раз, трикстер? Что ты потребуешь взамен, когда туман рассеется?       Локи довольно улыбнулся и отступил назад, растворяясь в тенях, возникших ниоткуда и окутавших его.       — Милосердие? Какое скучное слово, валькирия — его голос доносился будто бы отовсюду сразу.       — Я просто люблю смотреть, как рушатся "незыблемые" законы. Всеотец слишком долго верил в свою безупречность. А этот воин... скажем так, его нить вплетена в узор, который мне очень хочется перерисовать.       Локи замер на границе тумана, бросив на валькирию последний, многозначительный взгляд. — Что мне нужно? Пока — ничего. Просто наслаждайся своим непослушанием, Регинлейв. И помни: теперь мы с тобой повязаны одной тайной. А секрет, разделенный с богом хитрости, — это самая крепкая цепь в девяти мирах. Действуй. Пока вороны Хугин и Мунин не вернулись к хозяину.