Вне судьбы

      Регинлейв следовала за Локи, и каждый шаг уводил её всё дальше от ослепительных, застывших в своем совершенстве золотых чертогов Асгарда. Она чувствовала, как привычный мир богов истончается, проваливаясь в сердце самой реальности — туда, где нет ни рангов, ни имён, лишь первородная суть бытия.Туман вокруг них не просто сгущался; он становился осязаемым, обволакивая фигуры путников плотной, влажной завесой, которая подностью поглощала все звуки. Исчез звон доспехов валькирии, затих шорох плаща трикстера. Осталось лишь пульсирующее безмолвие, в котором стук собственного сердца казался оглушительным нарушением покоя.       Воздух здесь стал невыносимо тяжёлым, пропитанным густым запахом сырой вековой земли, прелой листвы и чем-то неуловимо древним, пугающим своей первозданностью. Регинлейв казалось, что они дышат самими вздохами давно ушедших эпох — тех времен, когда боги еще не знали своего величия, а мир был лишь обещанием в пустоте Гиннунгагап.       Под сапогами валькирии вместо ровных плит Вальхаллы теперь бугрились исполинские корни. Они вздымались из мглы, точно хребты спящих чудовищ, покрытые иссиня-черным мхом, который светился изнутри едва уловимым, мертвенным светом. Эти корни были похожи на живых существ, и Регинлейв физически ощущала их медленную, пугающую мощь. Где-то далеко внизу, в недрах, ворочался Нидхёгг, великий змей, и эта вибрация отдавалась во всём теле валькирии, напоминая о том, как хрупок порядок, который она привыкла защищать.       Вокруг, в серых провалах между корнями, начали появляться странные тени. неясные, полупрозрачные фигуры, скользящие беззвучно, как дым. Это не были духи павших воинов, которых она привыкла провожать за столы Одина. Эти тени были тонкими, ломкими и бесформенными — нерожденные души, чьи имена ещё не были произнесены, или забытые тени тех, чьи нити судьбы перепутались и превратились в пыль. Они тянули к ней свои прозрачные руки, беззвучно открывая рты в немых мольбах, и Регинлейв инстинктивно прижала крылья к спине, боясь, что эти призраки украдут у неё частицу того тепла, которое она всё еще хранила после встречи с Эрлингом.       — Не смотри на них, — не оборачиваясь, бросил Локи, и его голос в этом беззвучном мире прозвучал как прозвучал как сухой, шелестящий звук падающего камня, сорвавшегося в бесконечную пропасть. Звук не ударил, а скорее прорезал пространство, оставив после себя вибрирующее эхо, которое заставило тени вокруг испуганно отпрянуть в серые ниши корней. В словах трикстера не было привычного лукавства — только холодное предостережение того, кто знает, как легко здесь затеряться.       — Они — лишь эхо того, что не случилось. Мы почти на месте.       Впереди, сквозь пелену, начал проступать иной свет — не золотой, как в Асгарде, а серебристо-стальной, холодный и чистый, как лезвие меча.Это сияло дыхание источника Урд.       Туман нехотя расступился, открывая небольшую поляну, зажатую между тремя гигантскими изгибами корней Иггдрасиля. Здесь пространство казалось застывшим, лишенным привычного течения времени. Посреди поляны, у самого края кристально чистого колодца, чьи воды недвижно сияли, отражая не небо, а бездну, сидели три фигуры. Норны. Хранительницы всего, что было, есть и грядет.       Урд, Самая Древняя, казалась частью самого Древа. Её лицо было изрезано морщинами, глубокими и темными, как трещины в коре старого дуба, а глаза, подернутые белесой дымкой, смотрели внутрь веков. Её пальцы, узловатые и цепкие, двигались с немыслимой, пугающей скоростью, вытягивая из воды мокрые нити прошлого и вплетая их в бесконечное, невидимое глазу полотно. Рядом с ней, прямая и сосредоточенная, сидела Верданди. Она воплощала собой Настоящее: её взгляд был острым и ясным, устремленным куда-то сквозь пространство. В её руках судьбы еще дышали, они были теплыми и вибрирующими, и она бережно удерживала их, не давая им рассыпаться раньше срока.       А чуть поодаль, окутанная тенью, замерла Скульд. Самая юная из сестёр, она вызывала жуткое ощущение. Её лицо казалось размытым пятном, лишенным глаз и рта, словно будущее, которое она воплощала, еще не решило, какую маску надеть сегодня. Она была той, кто держит в руках ножницы, и той, чье имя шепчут воины на поле боя, моля о лишнем часе жизни. Если Урд была памятью, а Верданди — бытием, то Скульд была самой Смертью, безжалостной и неизбежной. Она почти не двигалась, лишь изредка касаясь кончиками пальцев темных, еще не родившихся нитей будущего, которые едва проступали над зеркальной гладью колодца. Абсолютная, звенящая тишина окутывала пространство, казалось, само мироздание затаило дыхание, боясь спугнуть ритм немой песни Норн.       Несмотря на всю свою смелость, закаленную в огне тысяч битв, и бесчисленные участия в кровавых сражениях, где она без тени сомнения бросалась в самый эпицентр смерти, Регинлейв вдруг ощутила ледяную, парализующую неуверенность. Здесь, у корней Древа, её былая отвага казалась не более чем детской бравадой. Она, привыкшая повелевать жизнями смертных на поле боя, сейчас остро, до боли, осознала свою ничтожность. В этом безмолвном месте она была лишь мимолетной крылатой тенью, крошечным бликом на доспехах истории, вписанным в грандиозный и непостижимый замысел трёх сестёр. Норны не знали ни человеческой жалости, ни божественного гнева — они знали лишь Порядок, холодный и неумолимый, как само время.       Тишина этого места давила на плечи сильнее, чем самый тяжелый доспех. Ей хотелось развернуться и бежать прочь, назад к привычному свету Вальхаллы, но образ Эрлинга — его живой взгляд, его прикосновения удерживал её на месте. Она знала: если уйдет сейчас, то навсегда останется пленницей этого "порядка", так и не узнав, была ли то, что она чувствует к Эрлингу ошибкой.       Локи осторожно потянул Регинлейв за рукав, заставляя её пригнуться за выступом корня. Он прижал палец к губам, и в его глазах, обычно полных насмешки, сейчас горела серьёзная, почти безумная сосредоточенность.       — Жди здесь, сестра. Не издавай ни звука, — его шепот коснулся её уха        — Когда я подам знак — иди к воде. У тебя будет лишь один краткий миг, пока они не смотрят вниз.       И хотя Регинлейв знала о безграничном умении бога хитрости превращаться в кого угодно, менять обличья, как поношенную одежду, она на мгновение замерла, судорожно ища его глазами в нахлынувшей тени. Но там, где только что стоял трикстер в зеленом плаще, теперь не было ничего, кроме пустоты. Локи даже не растворился, а словно сжался, превращаясь в нечто иное.       Регинлейв напряжённо вслушивалась в звенящую тишину, затаив дыхание и почти не мигая. Она пыталась понять, куда пропал Локи: его присутствие растворилось так бесследно, что на мгновение ей стало по-настоящему жутко. Не бросил ли он её здесь, одну, перед лицом безмолвных Норн? Но прежде чем паника успела коснуться её сердца, где-то высоко наверху, в невидимых, тонущих в тумане кронах, раздался первый, резкий и тяжелый хлопок крыльев.       На массивной, узловатой ветке Иггдрасиля, нависшей прямо над головами древних сестер, появился огромный Орёл. Его перья имели цвет грозового неба, а загнутый клюв мерцал, словно выкованный из темного железа. Регинлейв инстинктивно прикрыла рот ладонью, едва сдерживаясь, чтобы не вскрикнуть от удивления. Локи!       Сквозь величественную маску крылатого хищника на неё глянули знакомые, пугающе живые зрачки. В глубине темных глаз Орла плясали те самые безумные, хитрые искры бога обмана — огоньки неисправимого хаоса и азарта, которые невозможно было спутать ни с чем другим. Локи даже в образе сакрального существа не мог (а скорее и не хотел) скрывать своего торжествующего лукавства. Орёл склонил голову набок, глядя вниз на Норн, и его клекот нарушил сакральное безмолвие поляны       — Эй, ты, крысиный хвост! — выкрикнул он, и звук его голоса эхом отразился от корней.       — Рататоск! Ты мелкая воришка! Не прячься за корой, я вижу, как ты дрожишь от страха!       В ту же секунду из-за изгиба ствола, сверкая черными глазами-бусинками, выскочила белка. Она была вне себя от ярости от такого непочтительного обращения.       — Как ты смеешь, надменный старик! — заверещала Рататоск, вцепившись когтями в мох.       — Ты, который только и умеет, что хлопать крыльями и гадить на головы почтенным асам!       — Я говорю правду! — Орёл картинно расправил крылья, обдав Норн порывом холодного ветра, от которого их пряжа едва не спуталась.       — Нидхёгг сказал мне, что ты — самая трусливое существо в девяти мирах. Он сказал, что ты воруешь нити у Норн, пока они спят, чтобы выстилать ими своё гнездо! Посмотри на Скульд — она уже знает, что ты предательница!       Скульд, та самая безликая и жуткая хранительница будущего, медленно подняла голову. Её пальцы, только что касавшиеся нитей, замерли. В этой тишине, нарушенной столь наглым обвинением, повисло тяжелое предчувствие бури. Локи, не давая им опомниться, спикировал чуть ниже, проносясь в волоске от капюшона Урд, и с силой ударил когтями по ветке, на которой сидела белка. Рататоск, обезумев от обиды, с диким писком бросилась прямо на птицу, и они клубком перьев и меха покатились вниз, к ногам Норн.       Древние сестры впервые за долгие столетия отпустили свои нити. Их внимание, обычно прикованное к колодцу, теперь было полностью поглощено этим немыслимым скандалом в самом центре их владений. В этой безумной пляске перьев и беличьего визга было нечто запредельное, кощунственное для этого тихого места, и валькирия чувствовала, как внутри неё всё натянулось, словно тетива перед выстрелом.       И тут, в самый пик перебранки, когда Рататоск вцепилась зубами в крыло птицы, Регинлейв увидела вспышку. Это не был обычный отблеск света — из-под перьев орла вырвалось резкое, изумрудное сияние. Короткая вспышка, похожая на разряд молнии в густом тумане, на мгновение окрасила лица Норн в мертвенно-зеленоватый цвет.       Для любого другого это была бы лишь странная искра, но Регинлейв узнала магический почерк трикстера.        "Сейчас!" — всполыхнула мысль в её сознании       Она скользнула к колодцу серой, едва различимой тенью.