Lavender

      Шейн считает, что комната ожидания выглядит довольно мило, хотя у него совсем небольшой опыт посещения комнат ожидания в массажных салонах. Здесь нет ни стерильной атмосферы клиники для спортсменов, где он провёл последние два месяца, ни декора в стиле «только для богатых», как в трёх физиотерапевтических центрах, которые он посетил. Хантер посоветовал это местечко, когда дорогие терапевты наконец признали, что не понимают, почему у него до сих пор болит плечо; он описал местных ребят как «действительно порядочных людей, которые действительно знают, что делают, и ведут себя абсолютно благоразумно».       И, честно говоря, Шейн готов на всё, лишь бы мама не отправила его к психиатру, потому что она убеждена, что боль в плече у него психосоматическая.       Что ж, здесь уютно.       Симпатичная администратор принесла ему имбирный чай, извинившись за то, что это единственное, что у них есть, а из колонок в углу тихо играет какой-то расслабляющий R-n'-B-микс. И кресла тоже очень удобные. Шейн сидит и смотрит в окно. Кабинет массажа расположен на верхнем этаже офисного здания на Рю-Пил, и он видит через дорогу сияющее в лучах летнего солнца здание Sun Life.       В целом, он чувствует себя довольно расслабленно, пока не приходит его массажист. — Шейн Холландер?       Голос резкий, отрывистый, с сильным акцентом. Это точно не тот голос, с которым Шейн разговаривал по телефону, — голос жизнерадостного американца по имени Кип. Этот голос звучит… почти враждебно? Шейн отгоняет эту мысль. Он никогда не умел разбираться в таких вещах, и, честно говоря, они в Монреале, так что вероятность того, что он кому-то здесь не понравится, почти равна нулю. Вот если бы он был в Бостоне…       Он встаёт, оборачивается и тут же вспоминает, как нужно дышать.       Ладно. Ладно, всё в порядке. Этот парень просто… он очень привлекателен с эстетической точки зрения. Шейна просто застали врасплох, вот и всё, хотя он не раз замечал, что другие мужчины… привлекательны с эстетической точки зрения. Но он не ожидал, что его массажист будет похож на модель. Только модели обычно худые, а у этого парня руки… просто… неужели от массажа целыми днями руки становятся такими?       Должен ли Шейн рассказать об этом тренеру и включить его в их план тренировок? — Хм, — говорит мужчина. — В самом деле его зовут Шейн Холландер. Я думал, имя вымышленное. — Э-э, да, привет. Я — настоящий Шейн Холландер.       Шейн слегка машет рукой. Он тут же чувствует себя идиотом. Мужчина скептически поднимает брови. Шейн вспоминает о правилах вежливости и протягивает руку. — Привет, рад знакомству. — Илья Розанов. Массажист. Замена Кристоферу, — говорит Илья.       У него очень большая и сильная рука. Он оглядывает Шейна с головы до пят, даже не пытаясь скрыть, что делает это, и Шейн нервно ёрзает под его пристальным взглядом, пока не слышит в своей голове голос матери, которая велит ему держаться уверенно. Он, наверное, — ну, если не скромничать, — самый известный хоккеист на свете и точно самый известный в этом городе. Так почему же от этого парня, который так на него смотрит, мурашки бегут по коже? — Пойдём, — резко говорит Илья и уходит. Шейн быстро поднимает взгляд от тонких брюк Ильи, обтягивающих его ягодицы и бёдра. Шейн тренируется с очень подтянутыми мужчинами семь дней в неделю, он привык замечать мускулистые тела. Но это не имеет значения. — Русский акцент? — спрашивает он, пытаясь отвлечься, пока идёт за Ильёй по длинному коридору в комнату в дальнем конце. — Да. — О. Круто. Ты… ты давно в Канаде? — Десять лет. — Ого. Так ты практически местный.       Илья придерживает дверь и кивком приглашает Шейна пройти вперёд. — Ещё чего. Я русский до мозга костей.       Массажный кабинет выглядит почти так же, как и любой другой массажный кабинет, за исключением мягких коричневых, жёлтых и зелёных тонов, которые Шейн не решается использовать для оформления своей квартиры. Свет приглушён, в комнате темно и уютно, а стол в центре покрыт мягкими на вид полотенцами. Рядом стоит квадратное зеркало, и в нём Шейн видит, как Илья смотрит на него, когда он проходит мимо, и его взгляд медленно скользит по спине Шейна. А потом он беззастенчиво пялится на задницу Шейна. Шейн с трудом сглатывает. Он не двигается. Он смотрит, как взгляд Ильи медленно поднимается вверх.       А затем его взгляд встречается со взглядом Шейна в зеркале. Итак. Илья знает, что Шейн знает, что Илья… так на него смотрел. Как будто он… был чем-то, на что можно смотреть, чем-то, на что Илья мог бы смотреть и получать от этого удовольствие.       Однажды Шейну делали массаж, и девушка случайно задела его промежность. Она тут же десять раз извинилась и спросила, не будет ли ему удобнее, если она поменяется с коллегой. Но Илья ничего такого не делает. Он долго и задумчиво смотрит на Шейна в зеркале, а затем поворачивается к нему лицом. — Уже делал массаж?       Воздух кажется слишком тёплым, и Шейну приходится несколько раз откашляться, прежде чем он может ответить. — Э-э, да, несколько раз. — Ладно, хорошо. Значит, основы ты знаешь. Снимай одежду. — Илья снова опустил взгляд. — Боксеры или трусы? — Э-э… Э-э, блин, э-э… прости. Боксеры.       Илья слегка двигает челюстью. Шейн чувствует, как его бросает в пот. У Ильи один из тех — по-настоящему свирепых — взглядов, его голубые глаза слишком напряжены. А может, дело в скулах. — Окей. Есть два варианта. Первый — оставить их, и они, скорее всего, будут в масле. Могут немного мешать. Второй — снять их. Я накрою тебя полотенцем. Выбор за тобой.       Шейн молча кивает. У него язык не поворачивается ответить. — Ладно, отлично. Раздевайся, ложись на стол лицом вниз, подстели полотенце. Аллергия? Масла? Ароматизированные? — Нет-нет, никакой аллергии, и… мне нравится… лаванда?       На этот раз Илья смотрит на него с явной насмешкой, и Шейн чувствует, как краснеет. Ладно, этот парень немного придурок, но Шейн не позволит высмеивать себя за то, что ему нравится лаванда. — Что? Лаванда — это мило. — Лаванда — это мило. — Легко соглашается Илья, как будто он хотел подшутить над Шейном только ради… чего? Ради возможности подшутить над ним? — Снимай верх, дай мне посмотреть на плечо. — Э-э… — Шейн моргает, глядя на него, и Илья шумно вздыхает, нетерпеливо махнув рукой. — Травма плеча в финале Кубка, да? Я смотрел матч. Арман заслужил не только крупный штраф. Насколько всё серьёзно? — Передний вывих, — говорит Шейн. Он испытывает странное смешанное чувство. Знакомое стеснение в груди при воспоминании о травме, тяжесть в голове, когда он перечисляет клинические детали, и что-то тёплое под грудиной от осознания того, что Илья знает, кто он такой, и видел его игру. Ему чертовски интересно, болеет ли Илья за хоккей, является ли его фанатом. — Мне повезло, не было серьёзных повреждений фиброзной ткани или сосудов, но у меня было много повреждений периферических нервов в плечевом сплетении. — Мм. Лечил?       Обычно массажисты так хорошо разбираются в медицине? — Четыре недели полной иммобилизации, затем три недели физиотерапии. Я восстановил полный диапазон движений и получил разрешение на укрепляющие упражнения, но… — Но? — Всё равно… болит.       Он снова получает насмешливый взгляд. Возможно, у Ильи просто такое выражение лица. — Да. Твои кости должны были срастись, а их разъединили. Конечно, болит. — Все говорят, что этого не должно быть. — Шейн с трудом сглатывает. Теперь у него в горле ком другого рода. — Больше не должно. Скрининг, рентген — всё в порядке, меня обследовала куча разных врачей, и… — Это мешает тебе играть? — Да. — Хм.       Этот взгляд… этот взгляд, которым Илья одаривает его, совсем другой. Он смотрит на Шейна исподлобья, а затем его взгляд снова блуждает по телу Шейна. Наконец он снова смотрит Шейну в лицо. — Сезон начинается в октябре, да? — Ага. — Окей. — Он пожимает одним широким плечом. — Тогда у меня есть два месяца, чтобы привести тебя в порядок. Легко. Снимай верх.       Разговор о травме немного унял дрожь в теле Шейна, но она возвращается с новой силой, когда Илья стоит и смотрит, как Шейн раздевается. Выражение его лица не меняется, пока Шейн вешает пиджак на ближайший стул, а затем аккуратно складывает рубашку. Оставшись в одних боксерах, он поворачивается к Илье лицом, заставляя себя держать руки по швам, а не скрещивать их на груди. Шейн каждый день раздевается перед гораздо большим количеством мужчин. Это… это не должно заставлять его дышать чаще, а сердце — замирать в груди. Хотя, может быть, дело в том, что никто из этих мужчин не смотрит на него так, как Илья Розанов, чей взгляд равнодушно скользит по телу Шейна, словно… словно тело Шейна принадлежит ему. — Руку вверх. — Ч-что? — Вот так. — Илья медленно поднимает руку над головой, а затем опускает её, описывая круг. — Подвигай рукой.       Шейн повторяет движения, а Илья зорким взглядом ястреба следит за каждым из них, а затем проводит с ним ещё несколько осторожных растяжек. Затем он заставляет Шейна повернуться к нему спиной — у Шейна сердце уходит в пятки, он думает, что Илья снова отвёл взгляд, — и повторяет все упражнения.       В плече возникает знакомое покалывание, причину которого он не может понять. — Прекрати. — Что? — Нет-нет, держи руку на весу. Не двигайся. — Шейн замирает, по-прежнему вытянув руку перед собой, и слышит, как Илья подходит к нему. Он заметил, что у парня босые ноги. Это кажется… странным, думать о босых ногах Ильи, которые ступают по полу, словно тот просто бродит по собственному дому. Затем он вздрагивает от прикосновения к плечу. — Да я ж только дотронулся, — снова насмехается Илья и проводит двумя пальцами по изгибу лопатки Шейна. — Хм. — Это… что-то не так? — спрашивает Шейн, чтобы скрыть тот факт, что он практически задыхается. Пальцы Ильи толстые, грубые и отдаются теплом по коже. — Нет. Всё в порядке. Хорошо, раздевайся, ложись на стол лицом вниз. Я постучу.       А потом Илья просто исчезает за дверью — так быстро, что Шейн не успевает даже мельком увидеть его в зеркале, когда оборачивается. Без Ильи в комнате становится холоднее, и Шейн слегка вздрагивает, снимая брюки и аккуратно складывая их на стуле. Он подходит к массажному столу, смотрит на полотенца и возвращается к стулу. Он снимает боксеры, складывает их под брюками и спешит забраться на стол. Он ждёт стука в дверь. — Холландер? — Я готов, — отзывается он и зарывается лицом в подголовник, чтобы не видеть, как входит Илья. Без зрения все остальные чувства обостряются: он слышит, как Илья тихо ходит по комнате, чувствует, как полотенца скользят по его коже, когда другой мужчина поправляет их, и готов поклясться, что чувствует его запах, что-то мужественное и сильное, пока не слышит щелчок крышки флакона, а затем более сладкий аромат.       Лаванда. Как он и просил. — Расслабься. Ты весь напряжён, — бормочет Илья, обходя стол.       Шейн чувствует себя немного как рыба, которую обходит акула, но он с трудом сглатывает и заставляет себя расслабиться. Скотт порекомендовал это место, сказал, что здесь лучшие мастера. Он пришёл сюда, чтобы сделать массаж и снять напряжение, которое каким-то образом влияет на его плечо. Илья тоже… напряжённый… или он такой сам по себе…       Он всё ещё вздрагивает, когда Илья опускает руки на его ноги и крепко сжимает их через полотенце. Его руки такие большие, что могут обхватить пятку и немалую часть стопы, а ведь ноги Шейна далеко не крошечные.       Давление настолько приятное, что Шейн стонет, не задумываясь. Илья сжимает ноги всё сильнее: вокруг пяток, с силой надавливая на свод стопы, на икру Шейна, а затем глубоко растирая подушечки стоп. Шейн не думает, что кто-то в его жизни когда-либо прикасался к нему здесь, и это пробуждает в нём что-то такое, что делает его податливым и безвольным.       Илья тихо и задумчиво бормочет с другого конца стола. — Многие люди испытывают напряжение в ногах. Полезно дать ему выход. — Да? — Шейн слегка поворачивает голову, чтобы его голос звучал не так глухо. — Значит, ты рекомендуешь делать регулярный массаж стоп? — Хм, тебе? Да. Но только руками мужчины. Женские руки очень хороши для тонкой работы, но иногда нужна просто сила. — Илья снова сжимает его лодыжки своими большими, тёплыми, грубыми и интимными руками, и Шейн издаёт тихий звук, надеясь, что Илья его не услышит. Чёрт, как же приятно. Он кашляет, сдерживая очередной стон. — Не знаю, поможет ли это моему плечу, чувак. — Терпение, Холландер. — Это что, улыбка в голосе Ильи, верно? Или снова насмешка? — Я доберусь и туда.       Он подкладывает под ноги Шейна валик, чтобы они были приподняты, а затем снова накрывает их полотенцем. Сердце Шейна учащенно бьется от того, как аккуратно Илья подтыкает полотенце. Но, конечно же, Илья просто проявляет профессионализм и не дает мышцам остыть. Шейн снова опускает голову, когда Илья подходит к нему и накидывает полотенце ему на спину.       Вниз, и ещё ниже, и ещё ниже, и он слышит, как Илья что-то бормочет, когда уже нет никаких сомнений в том, что Шейн снял нижнее бельё. Шейну слишком жарко, несмотря на прохладный воздух, обдувающий его кожу, по спине бегут мурашки, и он знает, что Илья тоже их видит. Но парень не издаёт ни звука, только слегка надавливает, аккуратно оборачивая полотенце вокруг бёдер Шейна, чуть ниже того места, где начинает выпирать его зад, а затем отворачивается. А после Шейн ахает, когда горячее масло двумя длинными струями стекает по его спине.       Руки Ильи тут же оказываются на его коже, грубо втирая масло в мышцы, и Шейн не смог бы сдержаться, даже если бы захотел, и громко застонал. О боже, как приятно. Руки Ильи такие сильные, широкие и тёплые, они скользят вверх и вниз по спине Шейна, почти обхватив его талию. Шейн тоже не может вспомнить, когда в последний раз к нему прикасались вот так: несколько лет назад мама наносила ему на спину солнцезащитный крем, а врач команды осматривал его во время последнего медосмотра. Илья знает, что делает: он умело массирует плечи, сначала грубо и быстро, а затем плавно надавливая на мышцы спины. Шейн безвольно лежит на столе, потрясённый тем, как приятно ему становится. — Хм, хорошо, ты отлично справляешься, — тихо говорит Илья, и Шейн вздрагивает под его руками. — Сделай глубокий вдох… да, вот так, теперь выдохни.       Он с силой надавливает, скользя ладонями по дельтовидным мышцам Шейна. Пространство между его руками и кожей Шейна кажется почти блаженно тёплым.       Илья долго гладит его по всему телу, длинными движениями спускаясь от основания черепа по позвоночнику к его… к его заднице. Это… это нормально, профессионально, Шейн знает. Он думает, что косые мышцы спускаются так низко, что любой порядочный массажист будет массировать именно… именно эту выпуклость, и пальцы Ильи снимают напряжение, проникая под полотенце.       Так надо. Так должно быть. — Ты снова напрягаешься. Прекрати, — командует Илья, толкая Шейна в бок совсем не профессионально. — Слишком сильно давлю? — Н-нет, всё хорошо. — Лаванда — это мило?       Шейн фыркает. На этот раз он не может не заметить в голосе Ильи лёгкую насмешку. — Да, да, серьезно мило. — Ладно, хорошо, я рад, что Шейн Холландер счастлив. — Шейн Холландер гадает, когда ты уже доберёшься до его плеча, — говорит Шейн, потому что всё время, пока они разговаривали, Илья гладил его по талии длинными нежными движениями. Шейн никогда ещё не был так рад, что не боится щекотки, потому что ему не хочется отстраняться. Но потом он всё равно ёрзает, когда Илья щиплет его за бок. — Терпение. Я не тороплюсь с тобой.       О, это звучит…       Разочарование сжимает его сердце, когда Илья внезапно накидывает на него полотенце и проводит руками по его спине. Это… это всё? Нет, пожалуйста, он не хочет, чтобы всё закончилось. — Расслабься, Холландер.       Вот так. Илья снова прикасается к его плечу и осторожно приподнимает его руку, чтобы она обдувалась прохладным воздухом. Шейн так рад, что просто откидывается на стол, а Илья приступает к работе.       Шейн плывёт по течению. Руки Ильи сильные и уверенные, иногда он надавливает сильнее, чтобы размять узел, и от этого Шейн вздрагивает, а иногда его руки скользят по мышцам руки Шейна, уговаривая их избавиться от напряжения, о котором Шейн даже не подозревал. Шейну приходится отвернуться и прикусить полотенце, когда Илья переплетает их пальцы и большими пальцами массирует ладонь Шейна, и приятная пульсация отдаётся в его мозгу. К тому времени, как Илья осторожно меняет его положение и снова подтыкает под него полотенце, его плечо становится тёплым и расслабленным, как будто он только что вышел из тёплой ванны.       Затем он проделывает то же самое с другой рукой и обеими ногами.       Шейн чувствует, что теряет счёт времени. Он плывёт по течению, его сознание затуманено, и он совсем не сопротивляется. Ему кажется, что в какой-то момент, когда Илья грубо массирует его бёдра, он слышит, как Илья сам издаёт какой-то звук, обрывок слова на русском, похожее на ругательство, но в остальном они молчат. Язык Шейна кажется слишком большим для его рта; он не думает, что смог бы говорить, даже если бы захотел.       Ему кажется, что у него текут слюни.       Илья уже обработал всё его тело, погладил каждый сантиметр, кроме крошечного клочка достоинства, который прикрыто полотенцем. Илья не убирал полотенце, пока массировал верхнюю часть бёдер и поясницу, но не спускался ниже. Шейн чувствует, что именно в том месте, где Илья не прикасается к нему, кожа как будто жаждет этого.       Он хочет… он не знает, чего он хочет. Он хочет, чтобы руки Ильи были повсюду. Он хочет, чтобы тот никогда не переставал прикасаться к нему. Ему хочется свернуться калачиком и заплакать, потому что его член упирается в стол, а Шейн знает, что так быть не должно. Ему хочется плакать, потому что прикосновение Ильи всколыхнуло всё то, что он так долго и упорно подавлял.       Он хочет, чтобы к нему так прикасались, потому что кто-то его любит. А не… что бы это ни было.       Он смутно осознаёт, что Илья ходит вокруг него, проводя рукой по его спине. Значит, на этот раз всё?       Шейн не хочет, чтобы всё заканчивалось, но в то же время ему очень хочется уйти отсюда, пока Илья не заметил, как неадекватно Шейн реагирует. Возбуждение — это ещё полбеды, но что-то внутри него сжимается при мысли о том, что Илья увидит его влажные щёки. Но он недостаточно силён, чтобы подняться и самому всё закончить. Вместо этого он снова обмякает, как только Илья обхватывает его затылок ладонью. В следующее мгновение он чувствует, как большой палец сильно трёт его шею, дальше выше, по круглым костям, по коже головы, и Шейн буквально растворяется в столе. Илья позади него весело хмыкает. — Обычно массаж головы не входит в эту услугу. Но посмотри на себя — ты ведь этого хочешь, да?       Это непрофессионально, это непрофессионально, это совсем непрофессионально.       Шейн кивает. Илья медленно выдыхает. — Мне нужен лучший ракурс. — Голос Ильи становится более грубым и низким. — Можно мне кое-что сделать, да?       Происходит что-то странное, от чего у Шейна сводит живот, а массажный стол издает стон. Шейн чувствует тепло сбоку от себя и понимает, что Илья приподнялся и сел рядом с ним на стол, прижавшись к нему боком. Это определенно непрофессионально. Но затем Илья кладет обе руки ему на голову, нежно надавливая с обеих сторон одновременно, и Шейн не может придумать ни одного возражения.       Руки Ильи опускаются ниже, поглаживая шею и плечи Шейна. Полотенце тоже сползает ниже. С минуту его пальцы медленно и осторожно массируют больное плечо Шейна, а затем переходят на спину, расслабляя мышцы с обеих сторон, и спускаются ниже. Полотенце сползает ещё ниже.       Руки скользят по бокам Шейна, скорее поглаживая, чем надавливая, слегка постукивая по ребрам и опускаясь к талии. Полотенце скользит дальше. Кончики пальцев Ильи теперь танцуют, ненадолго и жадно впиваясь в ямочки у основания позвоночника Шейна, и крадутся вдоль края полотенца. Они замирают, словно ожидая, что Шейн что-то скажет или сделает, но когда Шейн ничего не говорит и не делает, они скользят под полотенце.       Полотенце слетает с него.       Шейн полностью обнажён и лежит на столе, пока его массажист молча осматривает его. Он не слышит ничего, кроме собственного хриплого дыхания, даже звуков, которые издаёт Илья. Он — он ведь всё ещё здесь, верно? Он не бросил на Шейна один-единственный прощальный взгляд и не ушёл? Это было бы хуже, чем если бы он прикоснулся к нему, но Шейн не уверен, хочет ли он, чтобы Илья прикоснулся к нему… боже, он хочет, чтобы к нему прикоснулись, а Илья такой…       Илья почти небрежно кладёт руку на ягодицу Шейна и оттягивает её, чтобы посмотреть на его дырочку.       Шейн думает, что у него, возможно, гипервентиляция. Он определённо дышит слишком часто, а его пульс такой громкий, что он слышит его в ушах. Ему жарко и не по себе, и это должно быть плохо, настолько плохо, что он обязан вскочить и сбросить с себя руку Ильи. Другой мужчина хорошо сложен (он красив), но Шейн — хоккеист весом 90 килограммов, сплошные мышцы, и он ни за что не уступит Илье, если захочет. Если он захочет… если бы он захотел, он бы смог это сделать…       Пальцы Ильи впиваются в его задницу. Он — этот мужчина — трогает его задницу. Да. Шейн так долго не позволял себе думать об этом, что решил: если бы он когда-нибудь этого хотел, то это желание давно бы кристаллизовалось, атрофировалось или сгнило от бездействия. Он хотел, чтобы та его часть, которая хотела, просто… исчезла… и он думал, что так и случилось, но теперь Илья прикоснулся к нему, и вся эта отчаянная тоска нахлынула с новой силой.       И он чертовски напуган.       Или же… вот только Илья сжимает его ягодицу, как будто это мячик для снятия стресса или что-то в этом роде, его большой палец скользит по складке, и что-то в этом небрежном прикосновении заставляет нить в голове Шейна разматываться, как свитер, превращающийся в груду шерсти на полу. А потом Илья наклоняется и плюёт на его дырочку и… и ничего. Только белый шум. В голове у Шейна вообще больше ничего нет.       Илья просто продолжает прикасаться к нему. Он больше не притворяется, что делает массаж, Илья просто… трогает его. Он грубо и небрежно ласкает его, явно забавляясь с телом Шейна. Он кладёт руку на затылок Шейна, чтобы прижать его к столу, и продолжает надавливать и толкаться в него пальцами, проводя ими по промежности Шейна и просовывая кончик одного пальца внутрь. Он не… он не церемонится с ним.       Шейн чувствует, как его слегка трясет, и благодарен за то, что руки Ильи всё ещё в масле, когда он просовывает свой толстый палец чуть глубже и грубо трахает его.       Это больно. Это кажется странным и навязчивым, и от этого Шейн нервно ёрзает. Он чувствует, как выгибается дугой, но Илье, похоже, всё равно, он просто вводит палец чуть глубже. А потом ещё глубже и задевает что-то, от чего по всему телу Шейна пробегает искра, словно от электрошокера, и он весь сжимается. А затем Илья смеётся. — Конечно, я сразу понял, что ты, похоже, маленькая шлюшка. Всего один палец, а ты готов кончить.       Шейн прижимается пылающим лицом к столу, чувствуя ещё больший стыд из-за слёз, застилающих глаза, и задыхаясь от чего-то при звуке голоса Ильи. Но то, что он сказал… он ведь не… не… Он не знает, понравилось ли ему это чувство, но он всё ещё лежит здесь, задыхаясь, думая о том, что это может повториться, думая о том, как Илья засовывает свой толстый палец ещё глубже и снова делает это с ним, заставляя Шейна принять его и…       Илья вводит два пальца, твёрдых и огромных, и Шейн издаёт сдавленный звук, когда они снова задевают то самое место. О боже, о боже, о боже. Так и должно быть? Это… это и есть секс…       …с мужчиной? — Откройся, Холландер, — бормочет Илья.       Его голос звучит ближе, как будто он наклоняется. Шейн вдруг так ясно представляет их, что может вообразить, что увидел бы сейчас кто-нибудь, кто вошёл бы в комнату: Шейн лежит лицом вниз и задом вверх на массажном столе, а Илья грубо трахает его пальцами. Шейн просто лежит, пока Илья наслаждается им…       О боже, пожалуйста, пусть Илья получит от этого удовольствие. Это просто какое-то отвратительное извращение или… — Шейн отворачивается и прикусывает край полотенца. У него кружится голова.       Неужели он такой извращенец, что думает, будто станет лучше, если Илья… что? Будет испытывать к нему влечение? Будет возбуждён? Будет хотеть его?       Шейн жаждет всего и больше всего он жаждет быть желанным. Делает ли это его эгоистом или…       Позади него раздаётся фырканье, стол внезапно взвизгивает, а затем Шейна резко окутывает тепло. На секунду ему кажется, что Илья снова накрыл его полотенцем (и он подавляет внезапную панику, из-за которой ему хочется воскликнуть нет, не останавливайся), но дело не в этом.       Пальцы Ильи всё ещё скользят внутри него, а сам Илья просто забрался на него сверху, накрыв половину тела Шейна своим. Он тёплый и тяжёлый, и Шейн в лёгкой истерике думает, что он самое сексуальное утяжеленное одеяло на свете, а потом Илья грубо дёргает его за край ануса, и от этого жжёт и хочется рыдать.       Илья снова смеётся. — Такая маленькая нуждающаяся дырочка. Скоро, скоро, не волнуйся.       Теперь он как следует играет с дырочкой Шейна, вытаскивая пальцы до конца, а затем погружая их обратно, чтобы заставить Шейна стонать. Он грубо растягивает плоть, иногда убирая руку и тихо смеясь, когда бёдра Шейна поднимаются, пытаясь снова найти его. Шейн не может этому помешать.       Унижение и растерянность обжигают его, но он не может остановиться, не может заставить своё тело жаждать прикосновений Ильи, не заботясь о том, насколько жадным и эгоистичным это его делает. Он хочет его. А потом рука Ильи резко опускается ниже, между его ног, к яичкам, и Шейн ахает и сжимает бёдра. — Ой, — многозначительно произносит Илья. Шейн просто вздрагивает. Он… он такой чертовски возбуждённый, и его пугает мысль о том, что кто-то может узнать, насколько он возбуждён. — Холландер. Если ты сломаешь мне запястье, я очень разозлюсь.       Ох. Верно.       Шейн расслабляет бёдра. Илья что-то бормочет, и Шейн слышит, как тот разминает запястье, а затем бормочет что-то про… арбузы? — Не двигайся, — приказывает Илья, а затем, не колеблясь, кладёт руку обратно на то место, где она была, и Шейн ничего не может сделать, кроме как лежать, сжимая зубами полотенце, пока Илья ласкает его яички, слегка постукивая по ним, чтобы Шейн вздрогнул. А затем он опускает руку чуть ниже, и бёдра Шейна приподнимаются чуть выше — он не хотел этого делать, о да, не хотел — и тёплая большая рука Ильи грубо обхватывает его член. — Холландер, ты на грани, - Илья смеётся, и Шейн не может сдержаться: он с силой прижимается бёдрами к столу, к руке Ильи. Илья даже не гладит его, а просто ласкает член, проводит большим пальцем по головке, а затем слегка похлопывает по ней. — Такой мокрый для меня. А теперь будь хорошим мальчиком и не кончай. Ты сможешь кончить, когда я тебя наполню, да?       Что?       Илья меняет положение, закидывает ногу на Шейна, который всё ещё лежит на столе, и теперь его вес ощущается ещё сильнее. Шейн в ловушке, прижат к столу и искренне думает, что не смог бы сбросить Илью, даже если бы захотел, не свалив при этом их обоих на пол. У него… у него нет выбора, кроме как лежать здесь и терпеть. — Хороший мальчик. — Илья снова бормочет что-то, снова хлопает крышка бутылочки, и он чувствует, как рука Ильи скользит по его спине, а затем Илья придвигается ближе, и его рука снова оказывается на ягодице Шейна, и Шейн вот-вот — он серьёзно вот-вот… он должен что-то сделать… должен.       Головка члена Ильи задевает его, и Шейн стонет. Даже с полотенцем во рту он стонет громко и отчаянно, и Илья тут же выругивается, его бёдра дёргаются. Шейн чувствует себя совершенно разбитым. Илья такой твёрдый. Илья так же отчаянно возбуждён, как и Шейн, и его член оставляет влажные следы на промежности Шейна. Он придвигается ближе, приподнимается на локтях, чтобы посмотреть вниз и понаблюдать, как он вставляет свой член между ягодицами Шейна и над его дырочкой, каждый раз грубо дразня его. Какая-то отдалённая часть мозга Шейна находится в состоянии гипервентиляции, потому что ему никогда раньше не тёрлись о его задницу, но он чувствует это, он чувствует размер и то… как это должно в него поместиться?! — Ш-ш-ш, тише, ты слишком отчаянно стонешь.       Илья перестаёт тереться и опускает руку, направляя свой член так, чтобы он больше касался дырочки Шейна. — Хочешь его, да? Такая целочка, как ты, сможет его принять? Хм, даже не знаю. Может быть… — Илья надавливает совсем чуть-чуть, и перед глазами Шейна вспыхивают фейерверки. — Может быть, только головку?       Он толкается внутрь, оказывая жёсткое, неумолимое давление, которое медленно растягивает Шейна, а затем слегка двигает бёдрами, и внезапно в заднице Шейна оказывается член. В нём член другого парня, его дырочка вся скользкая и принимает член так, словно для этого и была создана, и это ощущается невероятно.       Шейн кончает.       Илья объезжает его, как грёбаный профи, его член ни на дюйм не сдвигается, пока Шейн дёргается, извивается и дрожит. Шейн думает, что, может быть, ему удастся продвинуться ещё на дюйм. Илья, тяжело дыша, стоит над ним, и у Шейна осталась лишь крошечная часть мозга, которая ещё способна концентрироваться на таких вещах, пока он стонет от удовольствия, уткнувшись в полотенце, и содрогается всем телом. Когда он наконец падает на стол, он слишком ошеломлён, чтобы сосредоточиться, пока до его ушей не доносится хриплый смех Ильи. — Ох, мать твою, Холландер? Что это было? Да ты, блядь, настоящая шлюха. Один дюйм члена, и ты кончаешь фонтаном.       Шейн слишком затаил дыхание, чтобы даже застонать, когда Илья наваливается всем своим весом на его спину, его голос внезапно приближается к уху Шейна. — Ты красиво принимаешь член, словно создан для этого. Не могу поверить, что я первый, кто заполучил твою дырочку. Но лучше быть первым сейчас, хм, чем когда у тебя будет семь мужчин подряд, которые начнут выстраиваться в очередь, чтобы трахнуть тебя, а ты так и не насытишься.       Шейн понимает, что тот всё ещё в нём, что головка его члена по-прежнему растягивает Шейна.       Дырочка Шейна пульсирует вокруг вторгшегося в неё члена, его яички пульсируют, а под ним растекается липкая жидкость, которая пачкает его член и живот, и ему опять хочется кончить прямо сейчас. — Даже лучше, чем я и мечтать мог, — тихо бормочет Илья.       Шейн чувствует, как тот слегка приподнимает бёдра — нет! — а затем ощущает движение у себя за спиной.       Илья дрочит, не вынимая члена из его задницы.       Член Шейна слегка дёргается при мысли о том, что его используют вот так, что Илья использует его, как, боже мой, как фаллоимитатор или что-то в этом роде, чтобы кончить, но через секунду его накрывает волна сожаления. Нет, нет, нет, он не может упустить этот шанс, не может, другого может и не быть, и он хочет…       По-прежнему уткнувшись лицом в полотенце, совершенно ничего не видя и молясь о том, чтобы он попал в нужную точку, он отводит бёдра назад и стонет от облегчения, когда Илья внезапно входит глубже, растягивая дырочку Шейна своим толстым членом, и ругается над ним: — Маленькая шлюшка, чёрт возьми, красотка, ты этого хочешь? Ты хочешь его весь? Ладно. Ты его получишь!       Илья опускает свой вес, раздвигает бёдра Шейна и грубо входит в него до упора.       Шейн визжит. Илья такой огромный, втиснутый в него неумолимой толщиной, которая раскалывает его надвое. Насколько он, блядь, большой? Шейн беспомощно извивается. Он тяжело дышит. Это слишком. Слишком много. О боже, он чувствует Илью в своих гребаных кишках… — Прекрати извиваться.       Голос Ильи доносится до него сквозь стиснутые зубы. Шейн стонет, уткнувшись в полотенце. Вес Ильи над ним, — единственное, что удерживает его разум от безумного бесконечного цикла: он занимается сексом с мужчиной, он занимается сексом с мужчиной… — Ну вот нахуй ты опять так напрягся? Вся моя работа насмарку, — раздаётся ворчание у него над ухом, а затем… ай!       Шейн вздрагивает, когда Илья сильно шлёпает его по заднице. Ой. Э-э. Это что… должно было так ощущаться? — Оу, да ты у нас ещё и маленький мазохист. Холландер, как ты можешь быть таким идеальным?       Идеальным? — А теперь не двигайся и согрей меня. Дай мне всё исправить.       Согреть его?!       Унижение Шейна нарастает, достигает пика, окрашивая его тело в розовый цвет. Илья прижимает свой член к телу Шейна — чтобы не замёрзнуть — и опирается на один локоть, поглаживая рукой плечо Шейна и проверяя его мышцы. Его член плотно входит в задницу Шейна, прижимая его к столу, как бабочку, пока он сглатывает напряжение, прищелкивая языком. И… и это работает, Шейн буквально чувствует, как растворяется в столе. Илья весело фыркает ему в плечо. — Видишь? Лучше же. Приятно и мягко. — Он целует плечо Шейна. — Но всё ещё приятно и крепко здесь. — Он наклоняется, чтобы погладить пальцем ободок дырочки Шейна, там, где он тонко натянут вокруг его члена. Он ни в малейшей степени не дрогнул. Шейн снова краснеет, думая, что это означает, что он проделал хорошую работу, согревая Илью. От этой мысли у него перехватывает дыхание, внутри становится тепло, мягко и… Он счастлив. Он чувствует себя счастливым. — Вот так… — бормочет Илья, в последний раз сжимая плечо Шейна.       Он снова склоняется над ним, как и в прошлый раз, когда укрывал Шейна полотннцем, но на этот раз он накрывает его своим телом, и от этого жеста у Шейна внутри разливается безнадёжное тепло, просто потому что Илья проявляет заботу, как будто на самом деле он хочет сказать: «Теперь я тебя трахну, да? Можешь умолять, если хочешь, я бы хотел это услышать».       А потом он отводит бёдра назад и входит в него так глубоко, как только может, и Шейн чувствует, как весь его мир рушится. Он едва может дышать, член Ильи с каждым толчком врезается в него, огромный и твёрдый, и перестраивает внутренности Шейна, чтобы тот мог вместить его. Шейн в отчаянии вцепляется в полотенце, отчаянно пытаясь отползти — куда, чёрт возьми, он собирается ползти, он не знает, но он сползает с края стола, а член Ильи невыносимо давит на него, и каждый толчок вызывает невероятное ощущение давления и удовольствия, и он не может вынести этого.       Он не знал, что это может быть так приятно. Он не знал, что это может быть так охуенно. Он… он так много упустил и не может этого вынести… — Давай, Холландер, возьми мой член. — Илья стонет позади него, и Шейн делает это.       И это так хорошо.       Каждый толчок пронзает его насквозь, разрывая на части, и это так хорошо, что он слепнет от наслаждения. Шейн приподнимается на локтях, чтобы вдохнуть, но из его рта начинают вырываться стоны, и он ненавидит их, если не считать того, что Илья злобно ругается и начинает трахать его ещё жёстче. Одна из этих больших сильных рук поднимается, обхватывает Шейна за затылок и прижимает его к столу, чтобы Илья мог трахать его ещё жёстче. Шейн лишь стонет и принимает его. — Холландер, Холландер, чёрт возьми, идеальная, совершенная, маленькая дырочка, — Илья выдавливает из себя эти слова, прежде чем разразиться потоком русской речи, а Шейн лежит, снова возбуждённый, в собственной сперме, и позволяет себе быть идеальной маленькой дырочкой, чем-то тёплым, влажным и тугим, чем-то, что Илья может использовать, чтобы кончить.       Ох…       Он хочет, чтобы Илья кончил. — Ты… ты… — шепчет он, и слова застревают у него в горле, когда Илья внезапно входит в него, оказывая сильное и неумолимое давление на ту точку внутри него, от которой Шейну хочется проглотить свой язык. Шейн откидывает бедра назад, насколько это возможно, желая большего. Ему больно. Он хочет большего. — Ты… ты кончишь в меня? — Ты этого хочешь? — Илья бросает грубо. Дико. Как будто он жаждет только одного — трахать Шейна в задницу, пока не кончит. Он внезапно отстраняется, и Шейн чуть не стонет от досады, но Илья просто обращается с ним так, как ему хочется, двигая телом Шейна, как будто он кукла, а не мускулистый элитный спортсмен, и заставляя его стоять на коленях, прижавшись грудью к столу. Шейн скучает по теплу, которое ощущал у себя за спиной, но затем Илья погружается на дюйм глубже, и Шейну приходится прикусить полотенце, чтобы не закричать. — Хочешь, чтобы я кончил? Хочешь, чтобы я наполнил тебя? Кончил в тебя, Холландер?       Шейн скулит. Илья заставил его раскрыться и разрушить все стены в его голове, кроме последней, той самой, которую Шейн хочет больше всего на свете, но не может — не может, чёрт возьми сказать это.       Илья кладёт руки ему на бёдра, почти нежно обхватывает их, а затем начинает безжалостно насаживать Шейна на свой член, заставляя его принять каждый сантиметр. Шейну хотелось бы это увидеть. Он видел руки Ильи, его предплечья, ширину его плеч: он готов поспорить, что Илья выглядит потрясающе, когда трахается. Он стонет под его напором, вжимаясь лицом в полотенце, пока яйца Ильи шлёпают по его заднице.       Илья тяжело дышит позади него. — Давай, Холландер. Ты должен это сказать. Хочешь, чтобы я кончил? Открой свой прелестный ротик и спой для меня. — Я… — Да, да? Ах… чёрт, Холландер, поторопись… твоя дырочка слишком сладкая. — Илья смеётся. — Осталось совсем немного. Где ты хочешь мою сперму? В твоей дырочке? В твоей дырочке? — Чёрт возьми, Илья, пожалуйста… — Да? — Илья трахает его так жёстко, что у Шейна подкашиваются колени. Стол угрожающе скрипит, но Шейну всё равно, ему было бы всё равно, даже если бы стол рухнул, потому что Илья снова наваливается на него, полностью погружая свой идеальный член в Шейна. Илья тяжело дышит, прижимаясь к спине Шейна и вжимаясь в него. Растяжение настолько невыносимое, что Шейн чувствует его зубами. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Умоляй меня… чёрт, как же хорошо, какой же ты тугой…       Ах! О боже, чёрт… — Пожалуйста… — стонет Илья, одной рукой надавливая на затылок, а другой крепко сжимая бедро Шейна. Его лицо — прямо перед Шейном, он тяжело дышит, уткнувшись в щеку Шейна. Шейн чувствует, как кудряшки Ильи щекочут его плечо, и это единственное, что он ощущает, кроме того, как Илья входит в него. — Шейн, пожалуйста… попроси меня…       Шейн ломается, разбивается вдребезги, рассыпается на части. Он думает — он знает — он умоляет, умоляет Илью кончить в него, умоляет, чтобы его наполнили, умоляет, чтобы Илья остался в нём и никогда не уходил.       Слова слетают с его губ, пока он кончает и кончает, его член отчаянно дёргается под ним, и Илья тоже кончает, внутри, густо и влажно заполняя его.       Ощущения возвращаются медленно: Шейн чувствует тяжесть на спине, жжение в том месте, где он все еще растянут, и то, что его левую ногу вот-вот сведёт судорогой. Сознание возвращается еще медленнее: что, чёрт возьми, только что произошло? Как раз в тот момент, когда Шейн снова начинает задыхаться, Илья стонет и трётся носом о плечо Шейна. — Нет, нет, прекрати эти глупые мысли. Просто не двигайся, хорошо? Я хочу, чтобы мой член остался внутри тебя.       Шейн давится воздухом, придумывает тысячу ответов — большинство из них содержат ругательства, — но затем Илья снисходительно похлопывает его по заднице, и Шейн просто… замолкает.       Лежит, позволяя Илье наслаждаться послевкусием. Тот время от времени слегка покачивает бёдрами, оставаясь в заднице Шейна, чтобы продлить ощущения. Шейн просто лежит и согревает его.       Когда Илья наконец вытаскивает член, раздаётся громкое хлюпанье, и Шейну приходится снова уткнуться лицом в полотенце. Он чувствует, как из него вытекает сперма Ильи.       Сколько… сколько же он кончил?       Шейну кажется, что он весь в сперме, переполнен густой липкой жидкостью. Он слышит, как Илья приподнимается, а затем одна из его больших рук опускается вниз и снова раздвигает Шейна, как в начале… зачем? Но на этот раз Илья довольно вздыхает при виде того, как из Шейна вытекает его сперма. — Идеально, — бормочет он и слезает со стола.       Шейн сразу же начинает скучать по его теплу, лёжа здесь, грязный и использованный, с мрачным осознанием того, что до полноценной панической атаки ему осталось около тридцати секунд. Даже этого тихого шёпота недостаточно, чтобы унять растущую панику в его голове, потому что… что ему теперь делать? Как ему… просто быть нормальным после этого? Как…       Полотенце снова ложится ему на плечи, плотное и тёплое. Илья суетится вокруг него… напевая что-то себе под нос, пока у Шейна на столе случается экзистенциальный кризис. Но затем Илья снова прикасается к нему, не делая массаж, а просто… поглаживая… через полотенце, длинными тёплыми движениями по телу Шейна. Это приятно и успокаивает. Вскоре он приходит в себя настолько, что, когда Илья на секунду отлучается, не впадает в панику, а затем слышит глухой удар рядом с собой. — Вот. Вода. Выпей всё, да. А потом съешь шоколад. — Я на предсезонной диете, — бормочет Шейн и в ответ слышит раздражённую русскую фразу. Он протягивает руку и берёт шоколадный батончик.       Шейн ест шоколад. Илья продолжает его гладить. В какой-то момент он откидывает полотенце, которым накрыт Шейн, и уговаривает его перевернуться, чтобы подложить под него ещё одно полотенце, скрыв липкие следы того, что Шейн наслаждался каждой секундой. Затем он берёт в руки тёплую ткань и вытирает Шейна, проводя по его члену и животу, а затем по ягодицам, нежно касаясь того места, где у Шейна болит и ноет, и ткань проникает внутрь.       Шейн скулит и отодвигается. Он не… он не хочет, чтобы его чистили там.       Он хочет сохранить это, свое собственное доказательство того, что это произошло. — Шейн. Холландер. — Стон Ильи, кажется, исходит из самой глубины его груди. — Ты такой идеальный. Хочешь, чтобы я кончил в тебя? Надо было взять пробку, чтобы твой живот был полон моей спермы. — Звучит и правда идеально, но Илья продолжает, извиняющимся жестом поглаживая ямочки на щеках Шейна. — Но сейчас лучше вымыться, ладно?       Шейн угрюмо жуёт свой шоколадный батончик. Всё это время он не открывал глаз и уткнулся лицом в полотенце, но Илья, кажется, совершенно счастлив ухаживать за ним, не получая от Шейна никаких знаков внимания. Вытерев его, он снова начинает массировать его, разминая руки и ноги Шейна, пока тот снова не встаёт на ноги, слегка сжимая ступни. На этот раз он массирует обнажённую кожу, и его прикосновения идеальны. Шейн хочет знать, могут ли прикосновения любого другого мужчины быть такими же приятными, или дело только в Илье. — Ладно, массаж окончен, — говорит Илья.       Звучит ли его голос… с сожалением? Шейн ещё сильнее зарывается лицом в полотенце. Он не хочет, чтобы это заканчивалось, хочет остаться в этой комнате в земляных тонах навсегда. Он ведь может, не так ли? Илья мог бы просто оставить его здесь, в качестве готовой дырочки, которую он мог бы использовать, когда захочет. Шейн был бы так хорош для него. Согревал бы его. — Холландер. Массаж окончен. Плечо полностью зафиксировано.       Шейн резко поднимает голову. Он оборачивается, чтобы посмотреть на него, и… ох, Илья ещё красивее, чем он помнил, с острыми скулами и розовыми губами. Его кудри растрепались, на шее блестит капелька пота. Шейн невольно отвлекается, глядя на него, и Илья тоже моргает, глядя на него, хотя Шейн уверен, что выглядит отвратительно, весь красный и вспотевший. — Что… моё плечо? Ты его вправил?       Илья прикусывает язык, явно забавляясь. — Хм, да, мы так и говорим. Я его вправил. — Что… — Шейну пришлось обратиться к трём врачам и четырём физиотерапевтам, чтобы те осмотрели его плечо. Никто из них не смог объяснить, почему боль не проходит. — Как? Оно навсегда в порядке? Я могу снова играть?       Ему кажется, что от этих слов он чувствует фантомную боль, и он снова тянется к плечу, но Илья раздражённо цокает языком и опускает его руку. — Всё отлично. Арман — придурок. Слишком много грязных приёмов, слишком часто обзывает людей педиками. В следующий раз ты разобьёшь его в пух и прах, да? — Я… — Скажи «да», Холландер. — Да. — Да, ты что…? — Э-э, я… я разъебу его для тебя.       Илья улыбается. Ох, он такой милый. Он проводит пальцем под подбородком Шейна, а затем поднимает его ко рту. — Да, для меня. Ловлю на слове.       Он поймал его на слове. От этой мысли у Шейна в животе даже слегка ёкает. Даже если он получит за это штраф, чёрт возьми, Илья прав, он действительно хочет размазать этого гомофоба по бортам. Это будет несложно, Арман всегда оставляет правую сторону открытой, и Шейн знает, что он быстрее его. Он кивает, чувствуя, как Илья проводит пальцем по его губам. Палец касается его губ, когда Шейн неуверенно спрашивает: — А… моё плечо?       Илья фыркает и потирает плечо. — С ним всё в порядке. — Но… — Когда ты говоришь о хоккее, ты перекладываешь на него вес, напрягаешь больную сторону, чувствуешь боль. В любое другое время — занимаясь чем-то другим… — он многозначительно смотрит на Шейна. — Ничего. Ты расслаблен. Нет никакой боли.       Чёрт возьми. Шейн никогда этого не переживёт. В конце концов, это была грёбаная психосоматика. — Хорошо, — говорит он.       Он думал… он думал, что ему понадобятся дополнительные сеансы, но теперь Илья отвернулся и собирает полотенца и пустые бутылочки из-под масла. Шейн опирается головой на руки и просто наблюдает. В комнате по-прежнему полумрак и тепло, и Илья сияет золотом в свете ламп. Шейн чувствует себя лучше, чем когда-либо в жизни, и, когда Илья бросает на него взгляд, кажется, что он это понимает.       Илья возвращается к столу.       Шейн готов на всё.       Например.       Ещё одно прикосновение. Ещё одна ласка. Илья засовывает большой палец в рот Шейну. Илья забирается на него сверху и снова трахает. А потом Илья быстро и нежно взъерошивает ему волосы, крепко сжимая пряди, так что Шейн выгибается и тихо постанывает, а затем его тёплая рука скользит вниз, к затылку Шейна. — Душ за той дверью, видишь? Я ухожу, ты можешь побыть один. В этом ящике ещё шоколад, если тебе нужно.       Ящик забит шоколадом. Шейн в ярости смотрит на него. — Значит, даришь шоколад многим клиентам.       Илья смеётся мягко и тепло. Шейн совершенно не понимает, как этот парень мог всего двадцать минут назад прижимать его к столу и безжалостно трахать. В нём всё ещё остались следы семени Ильи. — Нет. Это мой личный запас. Раздаю только любимчикам. Одному любимчику, — поправляет он себя. — Ох.       Шейн сияюще улыбается и видит, как на лице Ильи отражается сложная гамма чувств. Илья снова смотрит на его губы. Неужели — Шейн даже не думал об этом, о поцелуе. Это… это нечто большее, чем всё остальное. Но Илья отстраняется, и Шейн чувствует, как внутри него вспыхивает что-то болезненное и маленькое. — Что? Ты трахнул меня, но даже не поцелуешь? Ну ты и придурок. — Ты хочешь поцелуй? — Теперь на лице Ильи написано откровенное удивление. Шейн никогда не был силён в чтении людей, но он почти уверен, что Илья удивлён этой идеей, а не тем, что его отталкивает мысль о поцелуе с Шейном. Неужели Илья думает, что его никто не целует? Шейн, сколько себя помнит, отказывал себе практически во всём, но, по крайней мере, он считает, что заслуживает поцелуев.       Мгновение растягивается, заполняя пространство между ними, в этой тёплой уютной комнате, где весь мир Шейна перевернулся с ног на голову, а Илья выглядит так, будто с ним только что произошло то же самое, что и с Шейном Холландером.       Его желание поцеловать его превосходит все ожидания. Или Шейн надеется, что дело не в этом. Шейн Холландер не так уж и интересен, но Шейну определённо хотелось бы поцеловать его. Даже если это просто эндорфины от первого гей-секса, он действительно очень сильно хочет поцеловать Илью и надеется, что Илья видит это по его лицу. Лицо Ильи смягчается, и он выглядит намного младше, чем раньше. Рука, которая гладила лицо Шейна, внезапно поднимается, и Илья прижимается губами к своим пальцам. Затем он проводит ими по губам Шейна. Шейн с восторгом наблюдает за тем, как Илья внезапно краснеет. — Вот. Нуждающийся, — говорит он, и Шейн плюхается обратно на стол, сияя от счастья. Илья пятится, снова хватаясь за полотенца, дважды врезается в стол и практически выбегает из комнаты.       Когда он уходит, становится холоднее, но Шейн успокаивается. И его тело чувствует себя просто фантастически. В его голове звучит пронзительный голос, который пытается сказать ему, что то, что только что произошло, не нормально, но Шейн не может себе представить, что это правда. Он никогда раньше не чувствовал себя так хорошо. Ему немного грустно и тоскливо оттого, что этот короткий поцелуй — всё, что у него осталось, но это нормально. Теперь с ним всё будет в порядке.       Он приподнимается и идёт в душ.       Три дня спустя раздаётся телефонный звонок. Шейн берёт трубку на автопилоте. — Мистер Холландер? — Э-э, кто говорит? — Доброе утро, мистер Холландер, я звоню из массажного центра. Мистер Розанов рекомендовал вам пройти ещё два курса лечения. Вы хотели бы продолжить? Мы можем назначить сеансы на удобное для вас время, сэр, либо с мистером Розановым, либо с мистером Грейди, который изначально вас записал…       Шейн не может говорить. На секунду он теряет самообладание, его тело ощущает каждое фантомное прикосновение, каждую травму, которую он получил. — …мистер Холландер? Вы ещё здесь? — Э-э, да, да, я всё ещё здесь. — Не хотели бы… вы записаться на повторный приём?       Шейн смотрит в стену своей квартиры. Он не знает, что думать, что чувствовать. Весь этот день кажется ему сном. Он до сих пор не может чувствовать запах лаванды без возбуждения. Единственное, что он отчётливо помнит… это прикосновение к его губам. — Мистер Холландер?       Его плечо не болит. Не болит с того самого дня. — Да, пожалуйста, я бы хотел записаться ещё раз, — говорит Шейн, наконец-то понимая, чего он хочет для себя. — Когда есть свободная запись к мистеру Розанову?