В теплых объятиях лета

«Жизнь – это небольшая прогулка перед вечным сном».

— Эдгар Аллан По, американский писатель и поэт.

      /Внутренние покои разума, воспалённый дворец памяти ауралиха/       Осознал случившееся с внезапной, пронзительной ясностью, и от этой мысли внутри всё мгновенно похолодело от подступающего негодования.       Миррен выпустил заклинание спонтанного перемещения и тем самым вырвал меня из привычной ткани мира, целиком перебросив в совершенно иное измерение, в иную плоскость бытия, где свет падает на всё вокруг с непривычной резкостью.       Сила заклинания поистине огромна, однако именно она делает его невероятно требовательным к условиям, тонким ограничениям и скрытым капризам, из-за чего оно никогда не превращалось в грубое средство массового уничтожения, оставаясь скорее тонким инструментом отчаянной необходимости, который применяют, когда выхода уже не остаётся никакого другого.       Теперь тело моё пребывает где-то в этой неизвестной пустоте, либо лежит неподвижно, либо бесцельно бредёт, а сам ничего не ощущаю: ни прикосновения, ни боли, ни собственного сердцебиения. Разум заперт внутри собственных чертогов.       Осознание опасности приходит медленно, но неотвратимо: сколько бы раз снаружи ни встречала меня смерть, сколько бы ни возвращалась жизнь назад, здесь внутри, если конец настигнет меня, то он окажется окончательным, бесповоротным, абсолютным, без малейшей возможности пробуждения или воскрешения, просто бесконечная чёрная тишина, в которой меня больше никогда не будет.       «Это грустно или весело? Я отвечу так: это печально».       Выход всё же существует, и он удивительно прост, хотя сама мысль о нём заставляет внутренности сворачиваться в тугой узел.       Заклинание неизменно бросает сознание в осколок давней памяти, обычно в очень старую и растворившуюся во времени. Только берёт этот осколок не в чистом виде, а через искажённое, мутное зеркало, где всё родное до дрожи в костях одновременно оказывается перекошенным до тошноты: лица растекаются, голоса звучат странно и надтреснуто, запахи обжигают ноздри резкостью. От такого зрелища хочется отвернуться, закрыть глаза, сказать себе, что и так достаточно.       Чтобы вернуться к настоящему телу, необходимо прожить этот кусок прошлого заново, без малейших пропусков, от самого первого мгновения до последнего отголоска.       Пройти его в точности таким, каким он был на самом деле, без попыток смягчить, желания приукрасить, без единой крошечной лжи, даже если правда жжёт до костей.       Только когда воспоминание будет восстановлено полностью, стены дрогнут, начнут расходиться, сознание вырвется наружу, обратно в собственную плоть.       — ♪ Ай прамис зэт ай олвейз уил би тру, — напевал нежно песню Фрэнки Авалона. — Айл гив хё ол зэ лав ай хэв ту гив, — продолжил петь греющую душу мотивчик. — Эз лонг эз ви боус шэл лив... ♪       С горами основная проблема не в том, чтобы забраться, а в том, чтобы спуститься. На спуске, как знаю, скалолазов гибнет гораздо больше, чем на подъёме.       Уже на высоте в четыре километра падать отсюда трындец как вредно для здоровья, поэтому падать категорически нельзя.       — Не смотри вниз, не смотри вниз, не смотри вниз, — советовал самому себе.       Продолжаю подъём и чувствую, что мышцы начинают потихоньку сдавать. Четыре тысячи метров непрерывного подъёма – это трындец даже для крутого сверхчеловека с огромными яйцами, а ваш покорный слуга, если не забыли, сейчас смертен и находится в плену храма материальных мыслей, поэтому неудивительно, что руки забиваются, а организм начинает бить половником по кастрюле.       «Или как тот скелет с мечом, стучащий клинком по щиту с забавным криком».       Перерыва не будет ещё несколько километров, если правильно запомнил рельеф этой горы. У меня всё крепче и крепче ощущение, что эта горная цепь неестественного происхождения. Не бывает так, чтобы горный массив был сплошь отвесным!       «Очередное доказательство того, что это место не то, чем кажется».       Проходят еще два часа сомнительного подъема, я натыкаюсь на узкий выступ.       — Ёпрст! — выдыхаю, садясь на него.       Руки горят огнём и адски болят, а общее состояние такое, что хочется бросить всё и больше никогда не заниматься альпинизмом.       — Нужно быть умалишенным, чтобы заниматься таким ради удовольствия.       Появляется желание выбросить всю поклажу и понадеяться на авось, но нет, так рисковать не могу. А если меня заскамили, как мамонта? Тогда просто сдохну, прокрутив всю свою нежизнь перед глазами в процессе затяжного падения.       Смотрю вниз.       Воздух удивительно прозрачен, поэтому прекрасно вижу заснеженный пейзаж долины, а ещё вижу огромный лес, уходящий в горизонт. Как же красиво.       Даю себе два часа на восстановление и что-то вроде экспресс-акклиматизации. Уже чувствуется недостаток воздуха, поэтому неплохо было бы отлежаться денек, чтобы не словить высотную болезнь, но не собираюсь торчать на этом узком выступе сутки, это небезопасно.       Горная болезнь – очень опасная херня. Насколько она опасна для крутого сверхчеловека с огромными яйцами мне неизвестно. Может, вообще не опасна, а может, тут всё как у людей. Проверять не хочется и лучше перебдеть, чем потом перебздеть.       Прошло около трёх часов и появилось ощущение, что мышцы восстановились.       — Вот тебе и экстрим, блин, — буркнул, продолжив подъём.       Методика подъема у меня особенная, не такая, как у всех: если участок слишком гладкий, то пробиваю в нем отверстия перчаткой своего доспеха, а если есть какие-нибудь выступы, не доверяю им, а тестирую сильным давлением. Так точно не разобьюсь и местным падальщикам не придётся жевать моё жесткое мясо, замысловато разбросанное у подножия гор.       «Надо бы быть осторожнее, права на ошибку у меня тупо нет».       Думаю, если упаду с такой высоты, меня тоже разбрызгает, как шарик с дерьмом, как это бывает с обычными людьми.       Во время выполнения простейшего алгоритма, направленного на поднимание туши в красивой броне, случилось так, что рука случайно выскользнула и чуть не подставила меня, сильно рискуя опрокинуть тело вниз.       «Блеск, чуть не сдох».       Осторожно проверяя другие выступающие камни и протыкая породу в сложных местах, карабкаюсь и думаю, почему-то, о своей прошлой жизни.       Разные мысли лезут в голову, когда забираешься на гору. Ветер воет, становится холоднее, но мне сейчас тепло, так как организм устойчив и не к таким минусам.       Через шесть часов почувствовал значительную нехватку кислорода. Высота где-то километров двенадцать с половиной, может, уже тринадцать, поэтому неудивительно, что воздух тут разрежен.       Если продолжать в том же духе, то мне хана. Нужно осмотреться и искать место для привала. Возможно, лучше двигаться вбок, чтобы не усугублять ситуацию.       Нельзя сдаваться, ведь как говорил старина Дэвид Гоггинс: «Stay Hard».       Осмотрелся по сторонам, но тут сплошь голая стена. Надо двигаться в какую-то сторону, что рискованно. Только вот выхода нет; если продолжу подъём, в один момент просто отключусь.       Двигаюсь влево, чтобы оценить обстановку и подыскать подходящее место для ночевки.       Девятьсот метров влево – ни-ху… Кхе-кхе. Ещё восемьсот, тоже ничего.       Силы на исходе, но продвигаюсь еще семьсот метров и понимаю, что нет тут ничего и мне жопа, если не начну действовать прямо сейчас.       Придётся потратить пару «штырей», чтобы закрепиться.       Забиваю пару длинных и прочных кинжалов из своей походной сумки с одним ремешком в породу, фиксирую себя верёвкой и спускаюсь на пару метров. С веревкой этот подъём становится очень лёгким, часть нагрузки ушла к «штырям», поэтому мне стало комфортно. Будь у меня бесконечный запас веревки и штырей, мог бы делать короткие перерывчики и мне бы совсем не запомнился этот акт альпинизма.       «Как же приятно осознавать свою предусмотрительность. В сумке у меня ещё лежит немного еды и воды».       Неприятен только факт временной утраты бессмертия. Это меня очень раздражает.       На всякий случай проверяю камень на надежность и цепляюсь за него. Что ж, пора заниматься горным делом.       Сначала пробиваю породу пальцами свободной руки в круге диаметром сантиметров пятьдесят, а затем долблю кулаком.       На пробивку по периметру ушло минут тридцать, а на основную работу потратил еще минут шестьдесят.       Затем залез в образованное отверстие, имеющее глубину сантиметров девяносто. Этого мало. Расширяю дыру ещё на восемьдесят сантиметров в диаметре. Если уж спать, то с максимальным комфортом.       С головой погружаюсь в яму, продолжая упорно долбить породу, выметая обломки наружу.       Итогом моей грубой работы стала дыра глубиной в три с половиной метра и диаметром примерно девяносто сантиметров.       Сразу же затаскиваю рюкзак и раскрываю его горловину. Нездоровая физическая активность иссушила мои силы и это нужно срочно исправить. Костёр тут не разожжешь да и не из чего, поэтому начал есть баргулятину как есть.       Вся фигня, что происходила последние несколько часов – это, можно сказать, очень жёсткая тренировка, поэтому нужно, чтобы мышцы восстановились.       Ощущения от этого подъёма очень фиговые и мне кажется, что меня достала высотная болезнь. Голова начала болеть, желудок не справляется со съеденным и будто бы изображает попытки отторгнуть его, но со мной такие шутки не прокатят, поэтому желудок, пусть и стонет, но продолжает упорно переваривать пищу.       Еще меня одолевает сонливость, поэтому думаю, что ничего страшного не случится, если посплю тут хотя бы часов шесть.       Закрыв глаза, отправился в забытье.       /Несколько сновидений внутри сна спустя/       — Ёшкин кот, — изрёк, придя в себя.       Непонятно, сколько спал. А, нет, вспомнил, просыпался примерно раз семьдесят, причем один раз, чтобы сходить в туалет. Это верный признак того, что желудок со своими задачами не справился и не смог переварить еду без остатка, как оно обычно и бывает.       Тело ломит, адски хочется пить. Это тяжелая нагрузка, если вспомнить обо всём остальном, но без воды вообще никуда.       Организм пробуждается и восстанавливается, но еще не понятно, смогу ли продолжить подъем. Вообще, было бы неплохо поспать еще часов восемь-девять.       На небе яркие звёзды, поэтому до рассвета ещё куча времени. Можно невозбранно поспать, а утром, с восстановленными силами, продолжить вонючий подъём.       — К черту такие экстремальные подъемы, — пробурчал, ложась на камень.       Покорители Джомолунгмы напрочь шизанутые люди, которым делать совсем нечего.       Ещё ощущаю холод. Да, устойчивость к холоду у меня очень высокая, но всему есть предел. Лежание на холодных камнях не проходит без последствий, поэтому продрог.       Через двенадцать с лишним часов просыпаюсь и сразу же чувствую, что моё состояние приблизилось к нормальному.       — Нет времени на самокопания, пора карабкаться, — произнёс и начал собираться.       Вылезаю из дыры и начинаю штурм горы. Попутно не забываю выдернуть «страховочные штыри», пусть они уже поюзанные, но могут пригодиться при спуске. Хотя я, как главный конструктор, никому бы не рекомендовал повторно использовать эти штуки.       Всё как всегда, но только почти. По ощущениям, лёд на скале стал толще, пусть это и не имеет для меня особого значения. Один мощный хлопок по льду и он улетает.       Семьсот метров, ветер начал усиливаться и с надрывом выть прямо мне в уши, закрытые шлемом.       Тысяча шестьсот метров, началась буря, срывающая лёд с поверхности скалы и бьющая им прямо по мне.       Две тысяча пятьсот метров, я осознаю, что такой хоккей нам не нужен и начинаю долбить дыру на ночёвку и пережидание бури. Так и навернуться можно, а мне это не надо.       Под шквальным огнём бури продалбливаю нору глубиной три с половиной метра и диаметром девяносто сантиметров. В более спокойной обстановке выбиваю из породы валун и обнаруживаю, что наткнулся на медную жилу.       «Прикол».       Сижу, обняв себя и жду, пока закончится буря.       Дождавшись завершения ненастья с сильным разрушительным ветром, продолжил игру в рискового скалолаза.       Ещё около трёх километров и всё, я на вершине.       Вижу кое-что – под самый конец будет чуть пологий склон и это прекрасные новости. Это награда за всё, что пережил на этой горе.       — Молодчина, полдела сделано, — поддержал себя. — Вернее, четвертинку. Надо отчакрабортить хрустальному митхуну голову, потом спуститься вниз и не сдохнуть. План прост, как китайские часы, — вымученно улыбнулся и продолжил лезть.       Накопленная усталость берёт своё и риск сорваться растёт по экспоненте, но, стиснув зубы, составляю финальный маршрут и перебираюсь вглубь пещеры.       Перевёл булаву в «боевой режим» и фальшивым армейским шагом, насвистывая минус «Таких, как она, не водят в кино…», вошёл в хрустальную пещеру.       Пройдя определенное расстояние, которое придется по вкусу трактористу, погрузился в родные пенаты собственного разума, размышлял о концепции ницшеанского уберменша.       Сверхчеловек вне человеческой морали, поэтому на первый взгляд, ауралих и прочие васяны с приставкой «сверх-» вписываются в эту концепцию, только вот Ницше имел в виду, что у сверхчеловека должна быть сверхчеловеческая мораль, то есть «утративший человеческую мораль человек» не равно «сверхчеловек». Как если бы у сверхчеловека вместо рук были крылья, а человек отрубил бы себе руки и объявил себя сверхчеловеком.       В свое время, будучи молодым человеком, увлекался сеттингом «Вархаммер 40 000». Увлечение, со временем, отошло на третий план, когда познакомился с игровой вселенной «Warcraft» в славные времена Короля-Лича, но вновь вспомнил об этом уже в первый год профессиональной деятельности после добровольного изучения религиозных писаний мировых конфессий и философии, конкретно при изучении философии Фридриха Ницше, Бенедикта Спинозы, Вольтера и ещё одного философа, у которого имя или фамилия, не помню, чем это ему было, созвучно со словом «сортир».       Создатели ведь, продумывая концепт космодесантников, примархов и Бога-Императора, использовали идею сверхчеловека. Об этом нигде напрямую не пишется, но есть неочевидные отсылки.       Труп на троне – настоящий сверхчеловек, со своей сверхчеловеческой моралью, он принципиально выше простых людей, причём разработчики поставили его так высоко, что его мотивы непознаваемы не только подданными, но и нами.       А вот его примархи – системная ошибка. Сверхчеловеческие тела с человеческой ментальностью. Форму сверхчеловека завезли, а содержание сверхчеловека забыли.       Естественно, Бог-Император был ими разочарован. Нет, это человеческое качество – разочарование. Бог-Император не был разочарован, последнечеловеческие качества ему не присущи, но навсегда изменил отношение к своим «детям», а у «детей», почти у всех, полезли вполне себе человеческие комплексы.       Будь они сверхлюдьми по содержанию, как того ожидал Анафема, примархов бы не колебало его отношение. Мы вообще не в состоянии познать особенности взаимоотношений сверхлюдей, но просто людское знаем хорошо, ведь это присуще нам.       Мы видим, что кто-то из них увлекается стяжанием славы, кто-то стяжанием богатства, кто-то чрезмерно горд, а кто-то просто любит убивать. Это не поведение сверхлюдей.       В каждом примархе можно увидеть что-то человеческое, а это было бы невозможно, являйся они истинными сверхлюдьми, как Бог-Император.       Собственно, к чему эта вся простыня? Это к тому, что ауралихи и, соответственно, архиличи – некий аналог примархов. Сверхчеловеческие качества плюс человеческая мораль, они обречены косячить и портить всё. Я, скорее всего, обречён поступать так же.       Впереди мелькали человеческие силуэты. Это уже интересно.       Приблизившись, удивленными глазами смотрел на крионекров, у них тёмно-синяя, замороженная кожа с кристаллическими осколками, инкрустированными по всему телу. Естественно, они немёртвые и алкающие плоти.       Крионекры – редкая форма высокогорной нежити, сформировавшаяся в условиях экстремального холода и разреженной атмосферы.       Внешне они отличаются тёмно-синей, практически чёрной кожей, находящейся в состоянии перманентной криоконсервации. По всей поверхности тела наблюдаются кристаллические включения, это результат медленной кристаллизации внутритканевой влаги, пропитанной солями.       Со временем эти образования прорастают сквозь плоть, формируя характерную «инкрустацию».       Появление крионекров, как было написано в бестиологии, напрямую связано с древними высотными «некрополями», возведенными задолго до современного оледенения горных массивов.       В эпоху более тёплого климата вершины, ныне находящиеся на очень большой высоте, использовались как места ритуального захоронения чародеев и воинов, чьи тела подвергались обрядам замедленного распада.       Последующий тектонический подъем гор и резкое похолодание привели к полному промерзанию «некрополей» и окружающих пещерных систем.       В условиях абсолютного холода процессы гниения прекратились, а остаточная магия вступила в реакцию с криогенной средой. Это привело к стабилизации мертвых тканей.       Пещеры, сформированные ледниковой эрозией, стали естественными капсулами сохранения, где крионекры могут существовать столетиями, не проявляя активности.       Слышал, что убить даже одного крионекра, если ты обычный человек без оружия, задачка не из лёгких, потому что защищаться замороженная нежить не станет, а начнёт непрерывно и неустанно атаковать.       Если тебе недостаёт решительности противостоять неживому натиску, воин, то будь готов присоединиться к разношёрстному воинству мертвецов.       Решительность? У меня этого говна в кишках навалом.       Врываюсь внутрь с убийственным орудием наготове и сразу же даю короткую очередь из ударов в подсвеченного первого. Наповал положил.       — Сюрпрайз! — закричал и начал отрабатывать взмахи булавой.       Короткие, дозированные движения кистью. Первая, вторая, третья, четвертая – мертвецы ловят удары в грудь и в голову, сваливаясь на землю.       Всего телезрителей каналов с пропагандистскими передачами было десять, поэтому мне хватило наглости, чтобы положить всех.       Дальше вижу, что новая группа уже очень близко, в четырех-пяти метрах. Надо сражаться.       Удар, который неправильно рассчитал, увлек меня за собой, поэтому врезался в мертвеца, который оказался правее места, по которому ударил.       Неживой противник был погребен под моей внушительной массой, но тут ко мне склонился другой мертвец, мужчина в истерзанной мантии и попытался вцепиться в моё плечо зубами. Пресек это рвение кулаком в подбородок.       Отталкиваюсь от хрустнувшей груди первого утырка, отпихиваю возвращающегося ко мне мертвеца, обхватившего, для пущего удобства, мою руку, после чего делаю взмахивающее движение правой рукой, позволившее нанести тяжёлый удар по шее лежащего подо мной мертвеца.       Голову не снес, как планировал, но позвоночник задел, потому что его руки ослабленно поникли. Это слегка взбодрило меня.       Перекат влево, нечаянный удар своим телом в другого родственника зомби, оказавшийся на пути, после чего понимаю, что если сейчас же не окажусь на своих двоих, то меня сомнут наступающие мертвецы.       Пополз на четвереньках назад.       Мертвецы шли ко мне, выставив свои ручонки перед собой, как в классических фильмах о зомби.       Продолжаю пробиваться, а затем, когда дистанция между мной и противниками стала больше, поднимаюсь на ноги. Стою нетвёрдо, неуверенно, но, если буду атаковать осторожно и вдумчиво, можно победить без потерь.       — Ребят, не толпимся, — поманил одного зомбака, тот самый, что уже успел послюнявить мне кирасу.       Вертикальный удар по супостату голова его с характерным звуком дезинтегрированной кости делится на части.       — Прости, парень, но твое время вышло, дай другим поиграть, — тяну на себя булаву, застрявшую в основании черепа.       Пинком правой ноги отталкиваю мертвеца и высвобождаю оружие.       Четыре зомби движутся на меня всем скопом, который возник из-за запинки двоих на теле раздавленного мертвеца.       Бегу вперед, уже быстрее, чем до этого, в итоге выйдя в узкий проход.       Помещаю омытую гнилой кровью булаву на плечо, чтобы ударить следующего мертвеца как можно качественнее, от всей моей обучающейся души.       Мертвецы не видят никакого подвоха, поэтому упорно идут ко мне.       С усилием взмахиваю булавой и наношу удар по шее самого расторопного мертвеца, одетого в поврежденную кожаную броню. Ещё у него, из-под ткани нагрудника, свисает надкушенная кишка. Лицо у него погрызено так, что его можно опознать исключительно по отпечаткам. Губ нет, поэтому он постоянно «улыбается».       Булава резко вошла в шею наискосок, повредив ключицу и позвоночный столб.       Отступаю на шаг.       Словно сражаюсь против живых, делаю ложный выпад, не вызвавший у мертвецов никакой реакции, после чего одергиваю себя и наношу предельно незамысловатый удар средней силы прямо в правую глазницу крайне субтильного крионекра.       Слегка «промазал», зато попал в нос и этого хватило, чтобы пробить кость, достав до мозга.       А у меня хорошая реакция! Ведь, как известно, реакция – это та вещь, которую очень сложно развить и вообще, свой врождённый предел никак не повысить.       Именно поэтому легенды бокса – это биологические уникумы, ведь в них природа успешно сочетала физическую мощь, высокую реакцию и выдающуюся выносливость.       Оставшиеся двое не извлекают из участи соратников никакого урока, продолжили переть на меня, за что поплатились своими жалкими нежизнями.       Выполняю примитивный обманный маневр к спешащим ко мне мертвецам, после чего наношу стремительный удар в лицо самому первому из зомби-подкрепления.       Как ни в чём не бывало, взмахиваю булавой, но понимаю, что удар без должной силы вышел крайне неудачным, попал в плечо мертвеца, слишком далеко от шеи. Выдергиваю оружие и наношу второй удар, но снова не совсем туда, куда хотел.       — Ладно, — всплеснул руками, как Вовка из советского мультфильма, — и так сойдёт! — произнес с улыбкой, увидев, что мертвец отправился к праотцам с застрявшей в черепе булавой.       Наконец, самые расторопные из новой толпы приблизились на дистанцию удара. Мертвец в истерзанной броне, некогда бывший глашатаем, поднял руки перед собой и с хриплым рычанием двинулся на меня.       Сам же в ответ превратил булаву в меч.       — Мужик, обрети покой… — произнёс и ударил клинком по шее мертвеца.       Лезвие прошло через плоть и кость как раскалённый нож сквозь масло, а сам даже не приложил к удару особых усилий.       Отскочил назад и перевёл свой взгляд на следующего противника.       Методично истреблял разрозненных мертвецов, наступающих хаотично, группками, редко превышающими численностью три-четыре крионекра.       Раздавая рубящие удары и уклоняясь от неумелых и слишком медленных попыток ухватиться за меня, я за несколько минут истребил сто двадцать три крионекра, после чего отступил в условно-безопасную зону.       Новая тварь с боевым серпом кинулась прямо на меня. Делаю молниеносный взмах мечом и отсекаю этому агрессивному самоубийце его буйную головушку.       Из следующего входа доносились скрипы, обычно возникающие тогда, когда многочисленные ноги, снабжённые когтями, стремительно несут своих хозяев к нарушителям периметра.       Смахиваю с меча прозрачную жидкость, назовём её ихором, после чего готовлюсь встречать новых противников.       Ударом кулака проламываю череп самому шустрому, мечом вскрываю второго крионекра от паха до шеи, после чего наношу быстрые рубящие удары по остальным, оказавшимся слишком медленными для меня.       — Ваша смерть будет напрасной! — пообещал странным тварям, продолжая натиск.       Меня одного хватило, чтобы сбить запал ушастых зубастиков и начать теснить.       Вокруг разлетались отрубленные конечности, головы, брызги ихора, а также оружие, которым эти твари вооружились.       Это доказывает, что они не подобны классическим зомби, раз у новой порции хватает мозгов использовать мечи и топоры, но им недостает мозгов, чтобы понять тщетность битвы со мной и бежать.       Чтобы истреблять этих тварей, мне не нужен даже щит, потому что они просто не успевают за мной. Реакция их лишь гораздо лучше, чем у простых мертвецов, даже чем у обычных людей, но этого всё равно недостаточно, чтобы превзойти мою. Не помню, чтобы был когда-то настолько быстр.       Вокруг разливается скользкий ихор, а также расползаются выпущенные кишки, но постоянно на сухом, потому что стремительно продвигаюсь вперёд.       Из следующего широкого входа выпрыгивает целый шквал немертвых и мчит ко мне.       Вскидываюсь и бегу на рассредоточивающихся по залу противников.       На этот раз враги действуют осторожнее и как-то организованнее. На переднем плане вооружённые алебардами, а на заднем с короткими копьями. Словно эти твари заведомо имели представление о том, с кем им предстоит сражаться и чего от меня следует ждать. Нехорошо и подозрительно.       Бросаю поднятый с трупа топор, украшенный красными перьями, прямо в лоб центральному алебардщику и врываюсь в неуверенную формацию, раздавая удары мечом и левым кулаком.       Удары мои сокрушительны, а противники, несмотря на подготовку, не могут предложить мне никаких испытаний. Алебарды, когда настолько близко, скорее мешают, а копья…       Пропускаю неуверенный укол в бедро. Лезвие слабо пропарывает броню, но сам почувствовал лишь укол, будто у меня берут кровь на анализ.       Срезаю часть черепушки удачливого копейщика своим мечом и ударом ребром ладони наотмашь деформирую лицо кинувшегося на меня ушастого крионекра, решившего заманить меня в партер.       Хватаю следующего атаковавшего меня ушастика и подбрасываю. После удара головой об потолок он ломает себе шею и падает уже мёртвый. Перехватываю его за ногу и начинаю размахивать трупом, сбивая окружающих ушастых с ног.       В замкнутом пространстве их рубить ещё легче, потому что они растеряны и не знают, как мне противостоять       Встречаю очередную волну очередняр. Трупы успели изрядно потрепаться в ходе странствий, одежда на них изорвалась, обувь стала пробитой формальностью, висящей на синюшных щиколотках. Тут их пара сотен, не меньше.       «Ерунда», — подумал и размашистым ударом снёс башку первому мертвецу.       Мертвец опал под ноги соратников, а голова его покатилась по влажной земле, разбрызгивая гнилую кровь.       Работаю как газонокосилка, активно двигаюсь.       Меч полностью покрыт мертвецкой кровью, тошнотворно вонючей, но зато самих мертвецов очень быстро стало мало.       Хватаю мелкого зомби, умудрившегося пролезть мне в ноги, за шкирку и бросаю в хрустальный столб – сладкий треск ломающихся костей, брызги гнилой крови, а сам бывший юноша «обхватывает» кристальный сталактит всем своим поломанным телом.       Потери никогда не останавливают мертвецов и ничуть не влияют на их боевой дух, потому что они слишком тупы для того, чтобы осознать что-то сложнее желания добраться до свежего и сочного мяса.       — Пацаны, я же тоже нежить, что за френдли фаер? — с недоумением спросил у немертвых, встав в боевую стойку.       Один из последних крионекров, вооружённый очень непрактичным в замкнутых помещениях полутораручным мечом, пятится назад, как и его соратники, ушастые крионекры твари в латах разного качества.       Моё терпение иссякло, поэтому бросился в атаку и сразу же срезал верхнюю часть черепа ушастому, одетому в готические латы и вооружённому стальным шестопёром.       Ударом кулака проломил череп второму ушастому, одетому в миланский доспех, прямиком из экспозиции «четыре рыцаря», вооруженному казацкой шашкой. Странный выбор оружия, но и пусть…       Чернодоспешный, к моему удивлению, попытался сбежать, пока убиваю последних троих бронированных ушастых, попытавшихся оказать сопротивление, но расправа была быстра, поэтому легко догоняю того мертвеца и пинаю его под правое колено, отправив на тот свет.       Когда последний мертвец из скопления лишился головы, останавливаюсь и оглядываюсь. «Контроль» не нужен, потому что бью наверняка, поэтому вокруг лишь надёжно упокоенные мертвецы.       Когда до следующего ответвления извилистой сети проходов осталось метров пятьдесят, начал чувствовать запах. Разило драконьим дерьмом. Там его дохрена, как понимаю, ведь драконы (а все указывает на то, что это хрустальный дракон, называемый у нас громнем) – это ленивые существа, которым в падлу даже просто вытащить жопу из логова. То есть, он срёт прямо там, где спит.       «Типичный анимешник».       Теперь стоит решить вторую задачу. Что мы знаем про громней, кроме того, что они крепкие? Книжечка по бестиологии говорит маленькому ауралиху, что громни являются одним из многочисленных представителей древних драконидов.       Громни не являются антропоморфами, мозгов у них нет, господа, потому что эволюция, тварь такая, не линейный процесс, а ветвление видов от общего предка, которые разошлись много миллионов лет назад.       У каждой ветви свои адаптации, например, хрустальные громни успешно адаптированы к своим горным нишам, у них нет необходимости развивать интеллект, так как экологические ниши не требуют этого и уже заняты более разумными собратьями, что делает эволюцию невыгодной, а самих громней отдельными, успешно существующими видами.       Вот что нужно знать в первую очередь: они весьма большие, крайне прочные, невероятно выносливые, не знают страха и могут дать сдачи. Нет разницы, старый это громынь или молодой, отхватишь при любом раскладе.       Это нихрена не те добрые драконы из диснеевских мультиков. Это злые и хитрые твари, думающие лишь о том, как бы набить себе брюхо с как можно меньшими трудозатратами.       Забравшись в логово, облегчённо выдохнул, материализовал верный меч и на цыпочках пошёл вглубь, чтобы застать этого злобного мазафаку в самый опасный для него момент, когда он спит и переваривает еду.       Глубиной эта нора примерно пятьсот метров, по пути вступал в говно, которое разбросано и размазано тут повсюду – у него реактивный понос или что, понятия не имею. Выглядит дико, а воняет ещё хуже.       «Лежит, вонючий уёбок…» — увидел дракона, валяющегося на куче собственного дерьма.       Европейские драконы, из мифов и легенд, предпочитали лежать на куче золота, а этому на золото и серебро вообще насрать. Он лежит на дерьме, потому что ему абсолютно похуй. Главное, чтобы было безопасно и сухо.       Медленно приближаюсь к нему.       «Наелся и спит…» — подумал я.       Эта паскуда из вида громней, то есть, «небесных драконов».       Вообще, не все они жадные пидарасины, чахнущие над сокровищами, а вполне доброжелательные существа, но в этом мире всё как-то совсем не так.       Тут драконы – это отдельный вид разумных, которые могут в своем развитии настолько преисполниться, что превосходят всякие критерии, становятся сверхразумными и сверхмудрыми, начинают влиять на геополитику и так далее.       Но основная масса драконов, например, такие товарищи, как этот хрустальный громынь, обделённый интеллектом, ведут асоциальный образ жизни: жрут скотину и людей, грабят, убивают, требуют себе девственниц в жертву, то есть, ведут себя в точности, как европейские драконы из легенд и мифов.       И таких надо безжалостно пиздить, потому что их уже не исправить. Если громынь стал таким, то у него есть на это внутренние причины, которые не изменить, а драконы с потенциалом сами не дадут тебе повода желать им зла.       Драконы – это охуительные чуваки, с которыми и рисовую водку можно пить, и в разведку идти. Только одна проблема – различия между драконами не снаружи, а внутри, поэтому решительно непонятно, как отличить нормального рубаху-парня от злобного и хитрого уёбка, жрущего детей, поэтому рекомендуется держаться от них подальше и хуярить только тех, которые учиняют беспредел без причины. Так-то, даже компанейского дракона можно выбесить, поэтому желательно разбираться в подоплёке ситуации.       Тут всё кристально понятно – чистой воды пидарас, считающий, что можно просто прийти к людишкам и сожрать им всех овец.       Замахиваюсь и наношу рубящий удар по шее спящего дракона.       Раздаётся металлический звон, громынь открывает правый глаз и смотрит на меня.       — Хули смотришь? — разрываю возникшую тишину.       Делаю второй замах, но громынь откидывает меня ударом хвоста.       Ударяюсь в стену, но быстро оправляюсь и кидаюсь на хрустального громня, который, наконец-то, поднялся на четыре лапы.       Наношу рубящий удар прямо по его шее, но снова только металлический звон, сколь звонкий, столь же бесполезный.       «Сука, он же бронированный!»       Но есть в данном случае одна лазеечка…       Растворяю меч и бегу к громню, тот форменно охуевает от моих действий, поэтому теряет драгоценные секунды и позволяет мне обхватить его за шею.       Беру уёбка в крепкий захват и начинаю сжимать.       Слышу, как шелестит его чешуя, сжимаемая моими стальными мышцами.       Он пытается скрести лапами по моим ногам, но это оставляет лишь царапины.       Вдохнуть дракоша уже не может, поэтому лишь разевает пасть и болтает языком. Ему очень хуёво, он бьётся в конвульсиях.       — Спи, тварь дрожащая! — строго велел ему.       Громынь дёргается изо всех сил, пытаясь стряхнуть меня, но плотно зафиксировался на его шее.       Наконец, он догадался, что можно кататься по полу, точнее, по собственному дерьму. Он начал катать меня по своему жилому пространству, но это не меняло абсолютно ничего.       Ему пизда и он сейчас просто зря расходует остатки кислорода в своих лёгких.       Шли минуты, дыхалка у него дай бог каждому.       Его правый глаз, напротив которого нахожусь, налился кровью. Он начал кататься ещё яростнее, но лишь ещё сильнее стиснул его шею.       Прошло ещё три минуты и он начал сдавать. Движения его стали вялыми, глаза закрылись, но не обманывался – это очень хитрые твари…       Когда громынь окончательно затих, я лежал, стиснув его шею, ещё примерно десять минут. Никаких изменений не произошло, а это значило, что он точно сдох.       Размыкаю затёкшие руки.       — Ты большая жирная змея! — сообщаю мёртвому громню. — Наша битва должна была быть легендарной! А мы валялись в твоём дерьме, как типичные сельские алкаши со славянскими корнями…       «Библейская история».       Приставляю лезвие меча к кадычной ямочке на шее дракона и давлю изо всех сил.       Лезвие пропарывает дракона и заходит ему прямо в мозг, транзитом через носоглотку.       — Теперь точно всё, — вздыхаю. — Ну? Где? — спросил и ощутил, как мои кишки начало крутить в спираль.       «ПОЛУЧИЛОСЬ! ФЛЭШБЕК ВОССТАНОВЛЕН!»       — Я СВОБО-ОДЕ-ЕН, СЛОВНО ПТИЦА В НЕБЕСАХ! — проговорил, раскинув руки, как священнослужитель. — Я СВОБО-О-О-ОДЕ-Е-Е-ЕН, — подключил уже вокальные данные. — Я ЗАБЫЛ, ЧТО ЗНАЧИТ СТРАХ! — упал на колени, поднимая руки к потолку. — Я СВОБО-О-О-О-О-О-ОДЕ-Е-Е-Е-Е-Н НА ЯВУ-У-У-У-У, А НЕ ВО СНЕ! — сделал жест Солера из Асторы, которые любители соус-лайков называют «Praise the Sun».       Моё сознание покинуло место вновь, утекая по незримой реке, постоянной меняющей свой облик.       «Интересно, куда попаду теперь?»       Летел сквозь тьму и видел всё и ничего одновременно, однако ничего запомнить мне не удавалось, ведь человеческий мозг просто не мог воспринять подобное, поэтому только чувство «сужения» стало моим спутником и когда мне показалось, что терпеть больше не смогу, то мои глаза вновь распахнулись.