Твой голос, любовь

Частота зависимости

В двадцать два года Какучё окончательно потерял счет дням, которые слились в одну бесконечную череду серых бетонных коридоров, запаха дорогого парфюма, смешанного с порохом, и ледяного безразличия Майки. Группировка росла, крепла и становилась по-настоящему пугающей. Это уже не было подростковым бунтом, а была отлаженная машина по перемалыванию судеб. Какучё всё чаще ловил себя на том, что просто замирает посреди очередного заброшенного склада или офиса, глядя в пустоту. В голове набатом бил один и тот же вопрос: «Что я здесь делаю?». Смысл жизни, который он когда-то пытался обрести в служении новому лидеру, снова ускользал, оставляя после себя привкус пепла. Риндо теперь мелькал где-то на периферии он был надежным, профессиональным и почти всегда молчаливым фоном, занятым своими делами. А Ран… Ран оставался рядом. ​За эти годы Ран превратился в константу. Его голос стал для Какучё своего рода наркотиком. Ран, казалось, видел Какучё насквозь – он безошибочно угадывал моменты, когда того накрывала очередная волна экзистенциального ужаса. ​— Вали отсюда — бросал Ран в такие минуты, лениво выпуская дым в потолок. — Пока окончательно не превратился в кусок мрамора, как наш Король. Взялся бы за голову, уехал куда-нибудь... может, еще не всё потеряно. ​Он говорил это часто, почти по привычке. Ран советовал ему уходить. Но парадокс заключался в том, что чем чаще Ран гнал его прочь, тем сильнее Какучё привязывался. он научился не слушать смысл слов. Ему было плевать, что Ран порой нес откровенную пошлость, матерился или рассказывал сомнительные истории из своей ночной жизни. Какучё просто впитывал сам звук. Голос Рана стал самым близким, самым приятным и – чего скрывать – самым необходимым. ​Это была странная форма интимности: среди крови и грязи, которыми они занимались, голос Рана оставался мягким островком заботы. Какучё ловил каждую интонацию, каждое мимолетное изменение тембра. Иногда он думал, что если бы Ран замолчал, мир снова бы схлопнулся до той белой больничной палаты, из которой он когда-то не хотел выходить. ​Ему было стыдно признаться даже самому себе, но он продолжал оставаться в этой банде, продолжал делать грязную работу и смотреть в пустые глаза Майки только ради того, чтобы в конце дня услышать, как Ран Хайтани снова скажет какую-нибудь глупость своим обволакивающим, чуть хриплым голосом. ​Голос Рана перестал быть просто звуком. Он стал колыбельной для совести Какучё. и пускай половину из того, что говорил старший Хайтани, лучше бы вообще никогда не слышать – для Какучё это не имело значения. Пока Ран говорил, Какучё чувствовал, что он всё еще существует.