Эффект ложного консенсуса

— Мне трудно понимать людей, — спокойно признается Солас. В его словах нет фальши. Порой ты думаешь, что он действительно пережил все — усталость, бессилие, торжество, разочарование; примеряя на себя новые личности и личины вместе с новыми именами. Но время — и утрата — отшлифовали грани, сгладило неровные углы, доведя принцип до совершенства. Графит, переродившийся в алмаз. Когда вы говорили об этом, он лишь неопределенно покачал головой, в своей излюбленной манере равно не отрицая, и не соглашаясь. Солас, сказал он тебе в прошлую встречу, означает гордыня, а не мудрость. — Для признания в себе порока требуется некоторая мудрость, — говоришь ты. — Довольно редкое качество. Многие люди, например, считают, что у них отлично получается понимать элвен. Он едва заметно улыбается. — Ах, да. Избыточная склонность считать, что все прочие разумные существа думают точно так же, как вы сами. — Эффект ложного консенсуса. Мы даже придумали этому название. Солас спокойно кивает, ничуть не удивленный. Наверное, элвен тоже придумали этому название, только намного более поэтичное. Не зря же они жили на свете свои тысячи лет, чем там еще развлекаться? — Чисто теоретически, — задумчиво говоришь ты, — у наших видов должен фундаментально различаться сам процесс мышления. Пауза. Он едва заметно наклоняет голову: продолжай. Ты киваешь. — Людей эволюция создала для одного: передавать гены дальше. Но природа немного схитрила — она не заставляла нас одержимо думать о размножении. Вместо этого она сделала приятными вещи, которые помогали размножению: секс, власть, знания. Мозг получал награду за эти действия, и этого хватало. Но у элвен — у духов — такой потребности не было, верно? — Верно, — легко соглашается Солас. В глазах его — спокойный интерес. Тени вокруг приходят в движение, мягко стелются вам под ноги. Он не обращает на них внимания; мир снов — тюрьма снов — жадна до живых эмоций, но в своей жадности она преломляет их, высасывает из них все до самого жмыха. Солас как-то сказал, что раньше здесь был свет и были цвета, но, огражденный от внешнего мира, этот клочок Тени выжрал сам себя и в итоге переродился в нечто новое. Эволюция зоны отчуждения. Тень все еще понятна тебе не до конца даже после многочисленных объяснений и — теперь уже эмпирического — опыта. Ты привыкла верить в закон Ома и постоянную Планка, но здесь законы физики попросту смеются тебе в лицо. Предметы теряют вес и обретают его, нарушая все правила разумности, гравитация издевается над любой попыткой придать ей смысл, а время и пространство танцуют джигу, меняя окружающий мир как им вздумается. С другой стороны, Тень без особых проблем вытащила из твоего мозга воспоминание о Битлах и Queen, и теперь ты можешь слушать хорошую музыку хотя бы во сне. За это ты можешь простить довольно многое. — Духи воплощают в себе идею, — спокойно говорит Солас, складывая руки за спиной. — Цель. Sulevin. Если упростить, то духи это и есть идеи. Каждая идея — это дух. Когда Тень не была ограждена Завесой, материя формировалась из идей, а не наоборот. — Эйдосы, — бормочешь ты. — Мы даже придумали этому название. В моем мире жил однажды такой парень, Платон, у него была очень похожая теория… Ты бросаешь короткий взгляд на Соласа и, уловив уже хорошо знакомую искру любопытства в его глазах, стратегически решаешь оставить Платона в стороне и больше не упоминать всуе. Пожалуй, это самое стремительное решение, принятое тобой за последнее время. Но если вы сейчас начнете разбирать древнегреческую философию, ты застрянешь в Тени на несколько недель. К тому же, тебя все еще очень интересуют эволюционные процессы. — Но когда духи стали элвен и обрели тела… разве биология не должна была изменить их? Как я понимаю, их развитие в тот момент не остановилось. И тем не менее, их мышление не соответствует мышлению человека. Девиация? — Не совсем. Солас задумывается на мгновение. — Тела элвен не были такими, как ваши, — говорит он. — В то время грань между Тенью и материей оставалась размытой. Мы могли менять форму, не знали болезней или старения. Смерть была выбором, а не неизбежностью. Биологические императивы — размножение, выживание — не довлели над нами так, как над смертными. Он коротко и повелительно ведет рукой, словно разглаживая невидимые складки в воздухе. Под его взглядом тени у его ног уплотняются, и две из них начинают меняться: одна темнеет и превращается в сферу; другая — вытягивается светло-огненным лепестком. — Представь существо, которое развивается, следуя определенной заложенной в него цели, — спокойно говорит Солас. — Допустим… выращивание цветов. В самом начале эволюционного пути интеллект этого существа настолько ничтожен, что оно слепо действует согласно своей функции. Оно добывает еду, когда чувствует голод, но еще не способно осознать что большее количество еды означает большую продолжительности жизни и, соответственно, больше выращенных цветов. Но что произойдет, когда интеллект этого существа начнет расти? — Создание орудий труда, — говоришь ты. — Планирование на несколько шагов вперед. Моделирование ситуаций. Метапознание. Ты смотришь на Соласа и вопросительно поднимаешь бровь. — Все еще непонятно, — сознаешься ты. Солас едва заметно улыбается. Бессмертный засранец. Порой ты думаешь, что ему доставляет некоторое удовольствие поддразнивать тебя разгадкой — как кошку лазерной указкой. Возможно, так проявляется присвоенным им себе самому атрибут гордыни. Возможно, ему попросту скучно. — Что произойдет с выращиванием цветов? — спрашивает Солас, наконец великодушно снисходя до твоих попыток угадать ход его мыслей. Ты задумываешься. И спустя еще полминуты тебя осеняет. — О… оу. — Я уверен, ты способна на более развернутый ответ, lethallan. Бессмертный засранец. — Существо будет развиваться так, чтобы быстрее и эффективнее достигать цели, — говоришь ты. — Выращивать больше цветов. Прямая линия эволюции. Биология подгоняет параметры, естественный отбор вычищает ошибки. Все лишнее рано или поздно идет на слом, чтобы служить одной-единственной цели. Существо в примере Соласа — точнее, его поздняя версия — могло даже не обладать полноценным самосознанием; для интеллекта это не необходимое условие. Это был бы идеальный садовник. Эволюция отточила бы его под эту задачу, убрав все лишнее. Такое существо не писало бы стихи о цветах и не искало бы в них красоту — оно просто выращивало бы их, все лучше и лучше. Слово 'красота' даже не появилось бы в его языке. Это существо не было бы способно стремиться — желать — чего-то еще. С людьми это сработало иначе, думаешь ты. Природа создала систему поощрений — дофамин и серотонин — за любопытство, статус, творчество, близость; затем за кока-колу и лайки в соцсетях. Они срабатывали быстро и ярко. Неудивительно, что мозг со временем решил: а зачем нам главная цель, когда награды можно получать и так? — Мы следуем тем же древним системам вознаграждения, — задумчиво говоришь ты, — но в условиях, когда они оторвались от своей изначальной эволюционной функции. — Ключевая разница в том, — отзывается Солас, — что люди развивались в условиях выживания сильнейшего, цепляясь за любые крохи со стола эволюции. У духов же не было ничего кроме горевшей в них добродетели. Размножение нас не касалось, жизнь и смерть были вторичны. Я говорил тебе прежде: цель. Ты смотришь на то, как светлый лепесток постепенно меняет форму, разрастается в танцующее над каменным плато белое пламя. Его очертания дрожат и колеблются, не способные остановиться ни на мгновение, но суть — субстрат, основа — остается неизменной, даже когда пламя становится ярче и выше. Ты вдруг отчетливо понимаешь пропасть между вами. Люди — это инструменты эволюции, которые забыли, для чего их создали. Теперь они делают что хотят, гонятся за дофамином и называют это свободой. Духи, даже ставшие элвен — это инструменты, которые не могут забыть. Мудрость не может не искать мудрость. Возмездие не может не карать. Они и есть их цель, без остатка. — Sulevin, — говоришь ты. Солас наклоняет голову. — Sulevin.