you'll never feel alone (i'll make this feel like home)

Тишина накрывает дом, словно пуховое одеяло, и Джим кутается в него, почти закрывая глаза от удовольствия, как в любимую пижаму. Она держится уже три дня. Три фантастических, восхитительных, свободных от Майка Уилера дня. Кофе в его кружке такой же идеальный и отвратительный, как и всегда — обжигающий язык и горький. Он еще глубже тонет в кресле, изношенная кожа сочувственно вздыхает под его весом. Со стола на кухне доносится лишь тихий шелест бумаги и шорох ручки Джойс, которая разбирает накопившиеся за месяц счета. Больше никакого звука захлопывающейся входной двери три раза за час, потому что парень не может вспомнить, не забыл ли он свой рюкзак или достоинство на крыльце. Больше никакого отвратительного, приторно-сладкого запаха подгоревших вафель, потому что они слишком заняты тем, что строят друг другу глазки, чтобы следить за этим чертовым тостером. Больше никаких отвратительных звуков подростковых поцелуев с дивана, за которыми следует его собственный рев «ГУБЫ ПРОЧЬ! СЕЙЧАС ЖЕ!», эхом разносящийся по дому. Больше не нужно с военной точностью следить за соблюдением правила трех дюймов, чтобы потом обнаружить, что дверь в комнату Джейн полностью закрыта, а они «просто разговаривают» с такими раскрасневшимися лицами, будто обгорели на солнце. Больше никакого раздражающего тона голоса Майка — того, которым он говорит только с Джейн, — что-то между воплем и щебетанием, всякий раз, когда у них возникает какое-то незначительное разногласие. Три прекрасных дня. Это настолько глубокий покой, что он окутывает Джима, словно бронежилет. Он медленно, смакуя, делает еще один глоток, и довольная улыбка начинает растекаться по его лицу. Его королевство в безопасности. — Видишь? — говорит он, в тишине дома его голос звучит, как низкий рокот. Он даже не включает телевизор — то, что он свободен, уже трофей. — Иногда все просто складывается само собой. Джойс поднимает взгляд от конверта с коммунальными платежами. Ее глаза встречаются с его, и выражение ее лица исполняет знакомый, безмолвный танец. Легкое прищуривание, едва заметный наклон головы. Это с совершенной ясностью означает: «Ты наивный, наивный человек, Джим Хоппер». Но ее губы смягчаются в улыбке. — М, — мычит она, безразличный звук, вмещающий в себя целые вселенные. Ее взгляд скользит — всего на долю секунды — вниз по коридору, мимо закрытой двери комнаты Эль, к комнате Уилла. Затем она возвращает взгляд обратно к счетам. Хоппер замечает его. Взгляд. Он предпочитает проигнорировать его, отложив в мысленный ящик под заголовком «Джойс и Ее Загадки». Вместо этого он наслаждается имеющимися доказательствами: пустая подъездная дорожка, беззвучный телефон, прекрасный груз тишины. Он откидывает голову на спинку кресла. Три дня. Может быть, это и есть новая норма. Может быть, парень из семьи Уилер наконец-то, к счастью, нашел другой дом, где теперь и будет ошиваться. Эта мысль вызывает приятное, угасающее тепло в его груди, словно последний глоток его ужасного кофе. * К тому времени, как он останавливается у дома после долгой и бессмысленной смены, тепло внутри исчезает. Оно гаснет в тот же миг, когда фары пролетают над знакомым велосипедом, припаркованным у входа в дом. Майк вернулся. Как сорняк, который, как Джиму казалось, он уже вырывал. Из уст вырывается низкий, гортанный звук раздражения, когда он глушит двигатель. Велосипед парня. Снова здесь. Трехдневный мир оказывается всего лишь затишьем. Он входит в дом, дверь с грохотом захлопывается за ним. В доме царит та самая атмосфера обитаемости, которой он так боялся. Он слышит тихий гул телевизора из гостиной, но его внимание сосредоточено на одной вещи, от которой у него подскакивает давление: дверь в комнату Джейн. Она закрыта. Не на три дюйма приоткрыта. Закрыта. Все старые, яростные инстинкты вспыхивают с новой силой. После трёх дней свободы этот мелкий засранец вернулся и с первого же дня начинает нарушать главное правило. — О, да вы шутите , — рычит он в пустой коридор. Он не утруждает себя тонкими намеками. Он шагает по коридору, тяжело опуская ботинки, словно грозовая туча во фланелевой рубашке. Он не стучит. Он хватает дверную ручку, распахивает дверь с такой силой, что она ударяется о стену, и возвышается в дверном проеме, с громогласным раскатом отеческой власти в голосе: — УИЛЕР, ЧТО Я ГОВОРИЛ ПРО ДВЕРЬ, ПОЧЕ- Рев гаснет у него в горле. Эл одна. Она сидит, скрестив ноги, на кровати, с открытым учебником на коленях и карандашом за ухом. Она смотрит на него, ни капли не испугавшись, а с терпеливым, почти сочувствующим спокойствием. В комнате никого нет, кроме нее. Единственный признак присутствия здесь когда-либо Майка Уилера — слабый, едва уловимый запах его дурацкого одеколона. Хоппер стоит, тяжело дыша, все еще подняв палец, указывая вникуда. Следующая за этим тишина бесконечно более неловкая, чем любой подростковый поцелуй. Бровь Джейн слегка приподнимается. — Его здесь нет, Хоп. — Я вижу, — бормочет Хоппер, его голос хриплый. Он откашливается, неловко опуская руку. — Дверь была закрыта. — Знаю. Я закрыла ее. Ради тишины. Чтобы учиться, — ее тон — словесный эквивалент похлопывания по спине. Глупый, импульсивный мужчина. — Так. Учишься. Отлично, — он отступает на шаг назад, чувствуя себя самым большим идиотом в мире. — Не буду мешать. Он закрывает за собой дверь. Еще секунду стоит в коридоре, проводит рукой по лицу. Итак. Велосипед здесь. Парень здесь. Но не с Джейн. Он находит Джойс на кухне, притворяющейся очень заинтересованной в помешивании супа. Она не смотрит на него, но он видит на ее лице веселящуюся улыбку. Дверь комнаты Уилла распахивается, избавляя Джойс от необходимости констатировать очевидное. Майк Уилер врывается на кухню, раскрасневшийся. — Хэй! О, привет, шеф! Ты дома! — говорит Майк, голос его немного — слишком — громкий, глаза — немного — слишком — широко раскрыты. Он уворачивается от столкновения с Хоппером с грацией испуганного оленя. — Просто за напитками! Для, э-э... кампании. Тяжелая работенка! И, словно притянутый магнитом, Майк направляется обратно. Парень не стучится. Он просто открывает дверь и оказывается внутри, прежде чем кто-либо успевает ему ответить, дверь захлопывается за ним с щелчком. Хоппер застывает на месте. — Видишь? — говорит, наконец, Джойс, в ее голосе звучит легкая, дразнящая ирония, отражающая его собственные слова, сказанные сегодня утром: — Иногда все просто складывается само собой. Хоппер не может ничего ответить. Он просто продолжает смотреть. Убежище комнаты Уилла прорвано, и захватчик двигается с уверенностью вернувшегося спецназовца. Но это фронт в другой войне, о которой Хоппер пока ничего не подозревает. * Следующая неделя приносит ему новый, странный распорядок, от которого у Хоппера начинает дергаться глаз. Присутствие Уиллера становится постоянным явлением, таким же предсказуемым и непоколебимым, как протечка трубы под кухонной раковиной. Он просто… здесь. После школы. По субботам. Боже мой, даже в воскресенье утром Хоппер, выползая из комнаты за кофе, обнаруживает у двери потрепанные кроссовки Майка, из-под двери Уилла доносится тихий шепот двух голосов. Но все не так, как раньше. С Джейн Майк был нервным, театральным гостем — слишком громко смеялся над нелепыми шутками Хоппера, вскакивал, чтобы помочь с мытьем посуды, которая не принадлежала ему. Теперь же он передвигается по дому с тихой, бездумной уверенностью члена семьи. Он моет тарелки за собой и Уиллом, не дожидаясь просьбы. Он знает, где лежат пледы для киновечеров. Переломный момент наступает вечером следующей среды. Хоппер, жаждущий банки пива и возможности отвлечься от мыслей о Майке Уилере, тихонько входит на кухню. И вот он. Сам парень, залитый светом открытого холодильника, памятника подростковому комфорту. Парень вздрагивает и слишком резко захлопывает дверцу холодильника. Он сжимает в каждой руке по яблоку. — Шеф! Извините, не заметил вас. Хоппер скрещивает руки на груди и прислоняется к дверному проему. Он заполняет собой всё пространство. Теперь кухня становится его комнатой для допросов. — Это становится привычкой, Уилер. Быть там, где я меньше всего тебя ожидаю. А это везде. Майк чуть смущается, выглядя почти виноватым, но это впечатление портится постоянно присутствующей, раздражающей энергией, которая бурлит у него под кожей. — Просто… Снэки. Ну, типа… для стратегической сессии в D&D. — Хорошо. Срочная, ежедневная сессия, — Хоппер отталкивает от дверного проема и медленно шагает вперед. Он снова пытается говорить тем же непринужденным, смертоносным тоном, который использовал с пьяными охотниками в «Ястребе». — Слушай, парень. Скажи мне прямо. Я простой человек. Мне нравятся простые ответы, — он останавливается, нависая над ними. — Вы с Джейн расстались. Хорошо. Отлично. Так почему ты проводишь здесь каждый день? Это не автобусная остановка. Ты не можешь просто переехать сюда только потому, что тебе нравится пейзаж. Майк кидает взгляд в сторону коридора — признак нервозности, — но его улыбка не исчезает. Наоборот, она становится шире, превращаясь из застенчивой в нечто яркое, дерзкое и совершенно обезоруживающее. Он смотрит Хопперу прямо в глаза, держа яблоки, словно невинные подношения. — Я ничего не делаю, Хоп, — произносит он искренним, но игривым голосом. — Я просто очень люблю проводить с Вами время. Он произносит это так, словно это самая очевидная, логичная истина на свете. Как объяснение того, что вода мокрая. Прежде чем ошеломленный мозг Хоппера успевает сформулировать хоть одно слово для продолжения — насмешку, угрозу, требование здравомыслия — Майк уже исчезает. Он слегка, задорно кивает, словно завершая приятную беседу, и обходит неподвижную фигуру Хоппера. — Нужно поддерживать мозг в тонусе! — кричит Майк через плечо, уже на полпути по коридору. Тук-тук. Щелчок. Звук открывающейся и закрывающейся двери комнаты Уилла. Хоппер застывает посреди кухни, руки все еще сложены, его требование простого ответа повисает в теперь уже пустой комнате. В голове эхом отражается нелепость ответа Уилера. «Я просто очень люблю проводить с Вами время». Это безупречный, потрясающий уход от ответа. Психологическая дымовая шашка. Она не дает никакой информации, но каким-то образом обезоруживает всю прямую агрессию. Нельзя же кричать на ребёнка за то, что ты ему нравишься. Это гениально. Это сводит с ума. Медленно Хоппер поворачивает голову в сторону гостиной. Там сидит Джойс, ставшая свидетельницей всего разговора. Она прикрывает рот рукой, но её плечи дрожат от беззвучного смеха. Её глаза, прищуренные в уголках, полны восторга, от которого Хоппер чувствует себя глубоко, космически неспособным противостоять ей. Он не берет пиво. Он просто стоит в тишине своей кухни, впервые с кристально чистым, тревожным пониманием: Майкл Уилер здесь не случайно и не по привычке. Он здесь с миссией. И у Хоппера нет абсолютно никакого досье, в котором указывалась бы цель его операции. * Попытка добиться ответа от Майка оборачивается полным провалом. Этот парень словно крепость из бессмысленных отвлекающих маневров. Хопперу, человеку, ценящему прямолинейность, нужен новый подход. Более тихий источник. Он находит возможность два вечера спустя. Джойс работает вечернюю смену в магазине, а Джейн сидит перед телевизором, поглощенная киномарафоном — редкий момент отсутствия Уилера в их доме. Уилл сидит за кухонным столом, учебник открыт, но в основном игнорируем, рисунок дракона перед ним, Хоппер наливает себе кофе, просто чтобы иметь повод задержаться. Отодвигает стул перед Уиллом, тот скрипит о линолеум. Уилл поднимает на него свой взгляд, что-то — возможно, осторожность — мелькает в его глазах на секунду, прежде чем исчезнуть, его лицо принимает привычное, мягкое выражение. — Привет, Хоп. — Привет, парень, — Хоппер делает глоток из кружки, чувствуя внутри знакомое тепло. Он сидит, рассматривая движение карандаша в руке Уилла. — Хорошо получается. Крутой, — плечи Уилла чуть расслабляются. — Спасибо. Это для кампании. Хранитель западных врат. — Ха. Выглядит так, будто может проглотить мою тачку в два укуса, — голос Хоппера пропитан одобрением. Он протягивает руку и касается пальцем учебника. — Проблемы с учебой? — Нет, просто скучно до жути. Межклеточное дыхание. Джим приподнимает бровь. — Звучит, как правительственный заговор, — невозмутимая речь Хоппера заставляет Уилла расслабиться. Это и есть их ритм: суровая забота Джима, ее тихое получение Уиллом. Так они научились быть отцом и сыном. — У тебя всё получится. У тебя всегда получается. Ты умнее всех нас вместе взятых. Уилл чуть опускает голову, но похвала явно доходит до него. Он откладывает карандаш и полностью, терпеливо сосредотачивается на Хоппере. Он знает, что это не просто вечерняя болтовня. Уилл всегда был проницательным. Хоппер видит возможность и использует ее: — Должен спросить. Мама Уилера еще не вызывала поисковую группу? Парень так часто бывает здесь, что я начинаю думать, что у него комната уже паутиной заросла. — Его мама знает, что он здесь. Она не против, — на лице Уилла появляется легкая, мягкая улыбка, будто бы Хоппер сказал нечто забавное. — Ага, а может, я возражаю, — ворчит Хоппер себе под нос, отставляя чашку в сторону. — Не пойми меня неправильно. Я понимаю, вы дружите. Но даже в детстве вы хоть иногда отдыхали друг от друга. Чёрт, иногда я видел, как он уезжает ОТ твоего дома. Чудо, — он внимательно наблюдает за реакцией Уилла. — Сейчас вы вообще неразлучны. Как это слов- симбиоз. Как те рыбы и акулы. — Ты опять смотрел документальные фильмы о природе. — Не меняй тему, умник, — однако тон Хоппера теплый, дружелюбный. Уилл не уклоняется от ответа. Он смотрит Хопперу в глаза, обдумывая вопрос с той серьезностью, которой Джим никогда не проявлял к Майку. Это уж точно. Уилл смотрит на свои руки, но в нем не просыпается никакая защитная реакция, только поиск нужных слов. С Джимом он может говорить правду. — У него дома… сложно. Даже когда там тихо, эта тишина очень громкая. Просто… много шума, много ожиданий, — он делает паузу. — Здесь проще. Здесь он может дышать. Он может дышать. Эти слова бьют Хоппера прямо в грудь. Он знает, что значит нуждаться в месте, где можно дышать. Этот дом, с Джойс, с Джейн, с этим тихим, потрясающим мальчиком — он стал таким местом и для него самого. — Значит ты его… кислородный баллон? — спрашивает Хоппер, метафора неуклюжая, но правдивая. Губы Уилла изгибаются в понимающей улыбке. — Я просто тот, кто понимает. Понимает его. Ему не нужно ничего мне объяснять, — он пожимает плечами, жестом абсолютной уверенности. Хоппер делает глоток, изучая его. — Ты хороший друг, Уилл, — голос звучит острее, чем Хоппер того желает. Это высшая похвала, которую он способен показывать, выражать. — Но ты не можешь решать его проблемы за него. Даже если… даже если ты сильно дорожишь им. Это самое близкое расстояние, на которое он осмеливается подойти к сути дела. Уилл не вздрагивает. Он выглядит спокойно, пугающе спокойно для парня его возраста. — Я не пытаюсь его исправить. Я просто… место, которое он знает, куда может прийти. Вот и всё. Я просто то место, которое он знает. Хоппер медленно кивает, впитывая ответ. Его утверждение абсолютно. Он встает, осознавая всю тяжесть разговора. Подходит к раковине, ополаскивает кружку и возвращается. Останавливается за стулом Уилла, положив свою большую руку на плечо мальчика. Уилл тут же отклоняется назад, слегка прислоняя голову к руке Хоппера. Это жест полного доверия. — Хорошо, — бормочет Хоппер, крепко сжимая плечо. — Просто… помни, сначала кислородную маску надевают на себя, ладно? Такие правила. — Знаю, Хоп. — Не сиди допоздна, ладно? Завтра в школу. — Хорошо. — И скажи Уилеру, что если он еще раз оставит велосипед посреди подъезда к дому, я сдам его на металлолом. — Передам. Хоппер направляется к двери, останавливаясь, чтобы оглянуться. Уилл уже вернулся к своему дракону, карандаш плавно двигается, спокойно и уверенно, под крышей, которую они все делят. Тревога в голове Хоппера не звучит громко. Это тихий, размеренный гул отцовской бдительности. Он искал подростковую занозу, а находит нечто совершенно другое. И он понятия не имеет, что с этим делать, кроме как быть рядом — быть тем местом, куда Уилл знал, что может прийти. Во что бы то ни стало. * Дверные петли не нуждаются в смазке, Хоппер знает. Но это дает ему возможность наблюдать, и его полицейский мозг начинает протоколирование. Шума дома после расставания, объективно, гораздо лучше прошлой версии. Воздух в доме больше не трещит от нестабильной энергии Майка-и-Джейн. Больше никаких неестественных, лихорадочных поцелуев в коридорах, которые больше напоминали панические атаки, чем выражение чувств. Больше никаких микроземлетрясений от хлопающих дверей, за которыми следовали ссоры полушепотом из-за… ничего, если спросить Хоппера. Есть только фоновый шум. Теперь, когда Джейн присоединяется к ним, состояние до странного спокойное. Нормальное, в какой-то степени. Три подростка, смеющиеся из-за фильма. Именно то, чего Хоп желал. Вроде как. Но это так же позволяет ему увидеть основу взаимоотношений Майка-и-Уилла без вмешательства. И эта основа сбивает его с толку. Он смотрит из дверного проема, с реквизитом в виде отвертки в руке. Язык их физического взаимодействия кричит о неправильности. Нет. не неправильности — особенности. Майк сидит на полу, спиной к дивану. Уилл сидит рядом, ближе, и никто никогда не сидел так близко без того, чтобы Майк Уилер не превратил это в шутку или отодвинулся. Их тела соприкасаются от коленей до линии ключиц, твердый, мощный фронт контакта. Когда Майк размахивает карандашом, объясняя что-то про книгу из школьной программы Джейн (та красит ногти сидя на ковре), его летающий локоть ни разу не врезается в Уилла. Уилл просто… впитывает движения Майка, и двигается им в такт, танец, выученный на практике. В былые времена, когда Джим видел их с тусовкой, Майк был вихрем из конечностей, от которого все остальные пытались увернуться. Уилл не уворачивается. Он приспосабливается. Глаза Хоппера сужаются. Он видит их обмен. Уилл, делая наброски в блокноте, ногой пододвигает миску с попкорном ближе к Майку. Майк, не глядя, сует в нее руку. Минуту спустя Майк, в разгар своей тирады об учителе истории, наугад тянет руку и выхватывает зеленый карандаш из хватки Уилла. Рука Уилла не не напрягается: он просто берет синий, не отрывая взгляда от рисунка. Ни «эй, верни», ни «спасибо». Это незаметный, молчаливый обмен ресурсами. Как партнеры в окопах. Их разговор — вот что реальная аномалия. С Эль Майк превращался в диктора: его голос приобретал звонкий, объясняющий тон, он разыгрывал понимание. С Уиллом же он просто… говорит. Голос становится тише, ровнее, настоящим. Он может бросить что-то вроде: «Не знаю. В школе просто невыносимо — будто все на тебя смотрят и ждут, что ты споткнешься», и вместо того, чтобы предлагать решение, Уилл просто кивает и отвечает: «Как на контрольной по алгебре, когда знаешь, что сделал глупую ошибку, а учитель уже подходит к твоей парте». Майк хмыкает в знак согласия, и на этом всё. Какая-то глубокая, экзистенциальная жалоба растворяется в школьной метафоре. Проблема — замечена, разделена, обезврежена. Едва Джейн выходит из комнаты за газировкой, Хоппер замечает перемену в Майке. Незначительную, но разительную. Словно парень аккуратно сдувается. Он медленно, почти намеренно, наклоняется, пока его висок не касается макушки Уилла. Всего на три секунды. Уилл не шевелится, не говорит, просто продолжает рисовать. Тихая передача тяжести. А затем Майк снова выпрямляется, будто заново наполняя себя воздухом, прежде чем Джейн вернётся. Это такая мимолётная и незащищённая уязвимость, что Хоппер едва не усомняется— привиделось ли. Да, именно так. Незащищённость. Майк Уилер, по его опыту, — это крепость из тревоги, бравады и драматических жестов. Но здесь и сейчас он не на посту. Его защиты не просто падают — кажется, их здесь никогда и не возводили. Хоппер отворачивается и уходит на кухню. Наливает кофе, который ему не нужен. Его ум лихорадочно сопоставляет улики, но вывод ускользает, остаётся где-то за гранью. Между ними что-то есть. Что-то очень сильное. Связь, выкованная в бог знает каком аду за эти годы в Хоукинсе. Вероятно, узы общей травмы. Да, именно так. Это объясняет глубину, тихое понимание, физическую расслабленность. Они лучшие друзья, побывавшие на войне. Конечно, они другие. Конечно, они общаются на частоте, недоступной для чужих ушей. Он согласно кивает сам себе, почти удовлетворенный. Всё сходится. Это логичное, полицейское объяснение. Глубокая дружба. Ничего особенного. Но крошечная, упрямая часть его сознания — та, что верит нутру больше, чем логике — откладывает увиденное — голова Майка, касающаяся Уилла, — в дальний угол памяти. Не как улику, а как аномалию. Деталь, которая не совсем вписывается в шаблон «лучших друзей». Он отмахивается от этой мысли. Дети. Они просто странные. Особенно эти двое. Он будет держать это в поле зрения, но дело, на данный момент, можно считать закрытым. * Дом накрывает спокойная тишина вечера. Телевизор едва слышно бормочет, транслируя низкобюджетное шоу про полицейских. Джойс лежит, свернувшись калачиком у его бока, легкая и невесомая. Ее пальцы медленно, почти бездумно, водят по его руке, и от этого простого прикосновения в груди Джима рождается и разливается какое-то особенное тепло. Джейн спит в кресле, утонувшая в груде одеял. Она тихо сопит, ее лицо, наконец, расслабленно после долгого, насыщенного дня. На мгновение, мир идеален. Спокоен. Дверь комнаты Уилла открывается. Полицейские инстинкты Хоппера, этот глухой, вечный гул на заднем плане сознания, не просыпаются от их движения. Под тяжелыми веками он видит, как две смутные тени — Майк и Уилл — бесшумно выскользают из спальни Уилла. Их голоса, когда они перешептываются, сливаются в тихий, бесшовный поток, понятный только им двоим — собственная тайная частота, уже ставшая привычной. Они идут мимо гостиной, включают на кухне свет и проскальзывают туда, отделенные от остального мира. Он почти переводит взгляд обратно на телевизор, когда они останавливаются. Они скрыты от прямого взгляда, но с дивана их отражение, искаженное, но отчетливое, ловится в темном стекле окна над раковиной. Уилл тянется за стаканом, его движения неторопливы и сосредоточены. Майк просто стоит, просто… ждет. Наблюдает за Уиллом. А потом Майк делает это. Он протягивает руку и убирает непослушную прядь с лба Уилла. В этом жесте нет ничего от братского подзатыльника или дружеского удара по плечу. Его движение медленное. Осознанное. Пальцы задерживаются на виске Уилла на целое биение сердца, прежде чем аккуратно заправить волосы за ухо. Воздух на кухне словно густеет и замирает, а в темном стекле окна два искаженных силуэта на мгновение сливаются в одно призрачное отражение. Уилл не вздрагивает. Не шутит. Он просто останавливается, стакан в руке, и словно льнет к этому касанию: он чуть склоняет голову, будто бы прислушиваясь к к нему кожей. Поднимает глаза, и выражение в них — даже в искаженном отражении в тёмном стекле — это выражение такой обнаженной, беззащитной нежности, что у Хоппера в груди перехватывает дыхание. Большой палец Майка мягко проводит по скуле Уилла, всего раз, медленно, словно запоминая её изгиб. Затем его рука опускается. Они смотрят друг на друга. Молча. Не отрываясь. В их взгляде — галактики. История. Взгляд настолько дружеский, насколько коробка конфет в форме сердца может быть таковой. Последний кусочек пазла встает на свое место. Каждый случайный намёк, каждая странная деталь, каждый украдкой брошенный взгляд и безмолвное понимание — всё это сходится в голове Хоппера, с грохотом тяжелой тюремной двери, захлопывающейся навеки. Постоянное, неизменное присутствие Майка в доме. Та самая легкость, с которой они касаются друг друга — поправить воротник, забрать карандаш, — лишенная всякой скованности. Способность Майка, всегда такого дерзкого и громкого, терять всю свою браваду рядом с Уиллом, становясь тихим и внимательным. Слова Уилла, тихие, но твёрдые, его защита: «Я просто то место, куда он знает, что может прийти». Не девушка. Не лучший друг. Убежище. Низкое, вулканическое рычание начинает нарастать в груди Хоппера. Он напрягается, готовый сорваться с дивана, ворваться на ту кухню и положить конец этому — этому вторжению — прямо сейчас. Его мышцы сжимаются, словно пружина. Маленькая, сильная рука, словно тисками, сжимает его предплечье. Он опускает взгляд. Джойс смотрит на него снизу вверх, ее взгляд острый и твердый. Она резко, почти незаметно, качает головой. Нет. Он впивается в нее глазами, кричащими безмолвным, разъяренным потоком ЭТОТ МЕЛКИЙ ЗАСРАНЕЦ. СНАЧАЛА СЕСТРА, ПОТОМ БРАТ? ОН ЧТО, КОЛЛЕКЦИОНИРУЕТ ИХ? ЭТО КАКОЙ-ТО БОЛЬНОЙ ЧЕЛЛЕНДЖ ДЛЯ БАЙЕРСОВ И УИЛЕРОВ: СОБЕРИ ИХ ВСЕ? Потребность действовать, прекратить все это — физическое давление под ребрами. Он может это сделать. Три шага. Один резкий, отрезвляющий вопрос. Напугать этого мелкого ублюдка так, что он побежит обратно к себе домой. Губы Джойс сжимаются в тонкую полоску. Он взглядом заставляет его посмотреть на спящую Джейн, свернувшуюся под пледом, ее дыхание глубокое и ровное. Спокойное. Спокойствие, которое он добыл для нее, пройдя через самый ад. Он наклоняется ближе, его шепот — хриплый, царапающий звук. — Джойс. Он там. — Я знаю. — С Уиллом. — Я знаю. Уилл. Уилл, который уже прожил, казалось бы, чужую, долгую жизнь, полную боли и ужаса. Ребенок, хлебнувший от жизни всякого, чье детство навсегда окрашено тенью Изнанки. И он смотрит сейчас на Майка Уилера так, будто это он зажег на небе звезды. Джойс видит на его лице отражение внутренней борьбы: как первая, яростная волна одного защитного инстинкта разбивается о другой, более глубокий и важный. Хоппер выдыхает, его гнев тает, испаряется от ее взгляда и нежелания напугать Уилла. И тогда в его голове рождается план. Прекрасный, коварный план. Медленно, почти неуловимо, уголки его губ начинают ползти вверх, выстраиваясь в до жути знакомую Джойс дьявольскую улыбку. Её глаза сужаются. Она наклоняется так близко, что её шёпот становится раскаленной сталью, вонзающейся ему прямо в ухо: — О нет. Джим Хоппер. Что бы ты там сейчас не думал, нет. Нет. Прекрати. Но он уже не остановим. Эта ухмылка, подобно лесному пожару, захватывает всё его лицо, освещая его изнутри темным, ликующим удовлетворением. — Тшш… — шепчет он, его рука опускается, чтобы погладить ее по бедру. Его взгляд возвращается к мерцающему экрану, но Джим уже не видит ничего, кроме плана, который складывается в его голове с пугающей четкостью. — У меня все под контролем. В конце концов, он же коп. И сейчас самое время для операции под прикрытием. * На следующий день Майк не приходит, вместо этого Уилл остается у Уилеров, однако еще через день неуёмная, шумная энергия Майка снова заполняет собой всё пространство их дома. Когда Джим возвращается со смены, он видит Майка, сидящего, скрестив ноги, прямо на полу в гостиной, окружённого разбросанными листами бумаги и карандашами, с жаром объясняющего сюжет комикса, пришедшего ему в голову, Уиллу и Джейн, его руки летают, желая заразить этих двоих своей идеей. Джим едва кивает им в приветствие, опускаясь в кресло с новым выпуском газеты. — И тогда главный герой поворачивается к пришельцу, и он говорит- — Или она, — поправляет спокойный, низкий бас Хоппера. Он не отрывает глаз от свежего номера, его руки неторопливо чистят апельсин. — Ч-что? — Герой. Ты сказал «он». Может быть и «она», — Хоппер наконец опускает газету и смотрит на Майка, изображая человека, просто вносящего полезное уточнение. В его глазах, однако, светится бесовской огонек. Он делает паузу, закидывая дольку апельсина в рот, и звук в наступившей тишине кажется невероятно громким. — Мир не черно-белый, важно быть открытым к разным возможностям. Никогда не знаешь, что тебя ждет за поворотом, — он закидывает следующую дольку в рот и возвращается к газете. Следующие десять минут Майк проводит в состоянии тихой, грамматической паники. Его речь, ещё минуту назад такая плавная и уверенная, теперь спотыкается на каждом местоимении. Он то и дело беспомощно замирает с открытым ртом, подбирая слова. Джим поднимает газету выше, пряча свою ухмылку. Игра продолжается еще несколько недель. Хоппер оттачивает мастерство своих аккуратных, стратегических вмешательств. Во время очередного киновечера обстановка кажется безмятежной: Майк и Уилл устраиваются на полу у дивана, их плечи почти соприкасаются — привычная, устоявшаяся картина. Джейн и Джойс занимают диван, укутавшись в один плед. В самый разгар фильма Хоппер с громким, преувеличенным кряхтением поднимается со своего кресла, и выдвигается за новой порцией попкорна. Возвращаясь с кухни, он минует свое кресло и с глубоким, демонстративным вздохом и серией громких щелчков в коленях и спине, опускает свою массивную тушу прямо на пол. Его массивная фигура, подобно ледоколу, втискивается в узкое пространство на ковре. Он не просит подвинуться — он просто заполняет собой все пространство, медленно, но неумолимо раздвигая парней локтями и широкой спиной в разные стороны. Через мгновение он уже восседает, как скала, точно в эпицентре прежней близости Майка и Уилла, аккуратно разделяя их своим телом. — Док сказал, что кресло — плохо для моей спины. Надо чаще сидеть на полу, — объявляет он на всю комнату, усаживаясь поудобнее. Он становится неподвижной стеной из фланели, разрывая линию зрения и любое возможное прикосновение. Майк замирает, словно статуя. Остаток фильма он смотрит, уставившись в экран, боясь кинуть в сторону Уилла даже мимолетный взгляд, и слишком сильно ощущая массивное, «безмятежное» присутствие Хоппера в полуметре от себя. Джойс с дивана предупредительно пинает Хоппера в спину пяткой. Он даже не морщится: лишь с глубоким, резонирующим удовлетворением хрустит попкорном, будто король на троне, и хитро улыбается лишь уголками губ. Но его истинным шедевром становится операция с лопатой. Он выжидает идеальный момент: субботнее утро, тихая, залитая солнцем кухня. Майк один, торопливо мажет арахисовой пастой сразу четыре ломтя хлеба. Уилла не слышно — он ещё в душе. Хоппер заходит за кофе. — Армию кормишь? — бодро бросает он. Майк вздрагивает. — Ага. Будем делать домашку. — Хорошее дело, — говорит Хоппер, облокачиваясь на стойку. Он медленно отпивает из кружки, глядя на Майка задумчивым, почти отеческим взглядом. — Знаешь, Уилер, я тут о тебе с Джейн подумал. Майк замирает с ножом в руке. — Да? — Ваш разрыв… это к лучшему. Очень к лучшему. — Да, я знаю… Спасибо? — Не, парень, серьезно, — продолжает Хоппер, понижая голос до доверительного, теплого тона. — Потому что, давай начистоту… будь вы до сих пор вместе? И торчал бы ты тут каждый день, сводя меня с ума, и… ну, не знаю… целовался бы по углам, думая, что я слепой старый идиот… Майк перестает дышать. Нож в его руке слегка дрожит. Взгляд Хоппера становится отстраненным. — Ну, тогда мне, наверное, пришлось бы с тобой серьезно поговорить. Такой разговор... — он наклоняется ближе, его шепот веселый и смертоносный. — Который включает в себя объяснение минерального состава почвы за старыми карьерами. И про то, как важно иметь при себе хорошую, крепкую лопату. Улавливаешь? Лязг. Нож выскальзывает из онемевших пальцев Майка и падает на пол. Он смотрит на Хоппера глазами, полными первобытного ужаса, лицо белое как мел. Идеальная, ледяная тишина повисает на кухне. И тут лицо Хоппера преображает широкая, сияющая улыбка. Он грохочет сердечным смехом и хлопает тяжелой ладонью по окаменевшему плечу Майка. — Господи, парень, да ты побелел! — Он трясет Майка за плечо, притворно-недоуменно щурясь, его улыбка обеспокоенно-коварная. — Чего ты так напрягся? Вы же расстались, верно? — он наклоняется, будто делится с ним секретом. — Так что волноваться совсем не о чем! Тема закрыта. Честное слово. Он подмигивает — размашисто, утрированно. Майк издает сдавленный звук. На его лице появляется дрожащая, жутковатая улыбка. — Точно. Закрыта. Потому что мы- мы расстались. Да. Расстались! — Вот именно! — Хоппер с довольным видом отхлебывает пива. — Ладно, не буду мешать. Стратегу надо подкрепиться, — он взъерошивает волосы Майка и выходит, напевая себе под нос. Майк не двигается. Он смотрит на упавший нож, слушая удаляющиеся довольные шаги. В дверном проеме Хоппер делает долгий, победный глоток. Игра, думает он, даже веселее, чем он ожидал. Между этими сабельными ударами Хоппер ведет свою тихую партизанскую войну. Он применяет проверенные методы — не давление, а удушающая, отеческая забота. Однажды, когда Майк лихорадочно перебирает кассеты, пытаясь найти что-то для просмотра, Хоппер, не отрываясь от чистки своего служебного револьвера, вдруг произносит спокойным, но несущимся через всю комнату голосом: — Уилл, у тебя вид какой-то… болезненный. Не горячий ли ты? Уилл, отрываясь от книги, моргает: — Нет, все нормально. — Брешешь, — Хоппер качает головой, всё так же внимательно разглядывая механизм. — Майк, иди проверь. Чую, с ним что-то не так. В комнате наступает тишина, нарушаемая лишь металлическим щелчком собираемого револьвера. Майк замирает с кассетой в руках, его взгляд мечется между Уиллом и спиной Хоппера. — Ч-что? — Руку. На лоб. Проверить температуру, — повторяет Хоппер, наконец поворачиваясь. Его лицо выражает лишь искреннюю, отеческую озабоченность. — Не будешь же ты его в лоб целовать. Майк замирает, стискивая в руке кассету с «Индианой Джонсом». Воздух в комнате становится густым, как сироп. Он бросает короткий, панический взгляд на Уилла, который сидит, уставившись в свою книгу, с нарочито спокойным выражением лица, но Хоп видит, как его уши краснеют. — Ладно, — Хоппер прищуривается. — Ты ж тут почти свой. Так что смотри за ним. Не оставляй без присмотра. Кто, если не ты? * Джим подслушивает их разговор по чистой случайности. Он обыскивает гараж в поиске конкретного гаечного ключа, когда слышит их голоса из открытого окна кухни, ясные и четкие. — … каждый чертов день, Уилл. Это уже даже не намеки. Местоимения? Лопата? Температура? — голос Майка — напряженный шепот, вибрирующий паникой. — Он знает. Сто процентов знает. Или подозревает о чем-то достаточно, чтобы разговор о лопате все еще был в силе. Может… может, мне стоить переждать. Приходить пореже. Сделать так, чтобы это выглядело… нормально. Слышится шорох и мягкий звук протеста. — Нет, — говорит Уилл, его голос твердый, успокаивающий якорь. — Ты слишком глубоко копаешь. Это нормальное поведение Хопа. — Это не норма! Это психологическая война! — Это просто Джим, — настаивает Уилл, и Хоппер может слышать ласковое закатывание глаз в тоне его голоса. — Он сварливый. Он собственник. Он проверяет каждого, кто приходит в этот дом. Но это всё — лишь шум. А на самом деле он… он просто хочет убедиться, что все в порядке. Что никто не пострадает. Он… ни за что не причинит нам вред. Не на самом деле. Он защищает то, что принадлежит ему. И ты… ты теперь в этом кругу. Он просто демонстрирует это угрозой похоронить тебя в карьере. Джим замирает, забывая про гаечный ключ напрочь. Он защищает то, что принадлежит ему. И ты теперь в этом кругу. Анализ настолько суровый и точный, что кажется рентгеновским снимком его собственной души. Он был так занят своими военными тактиками, что не сумел заметить психологический портрет, который Уилл тихонько создал на него. Портрет сторожевого пса, а не бойцовской собаки. Дверь из гаража в дом бесшумно открывается. Джойс прислоняется к дверному косяку, скрестив руки. Она не выглядит сердитой, просто ужасно усталой. — Ну что, весело? — шепчет она сухим голосом. Джим морщится. Из кухни доносится отчаянный шепот: —Он может меня убить, Уилл! Мои родители просто получат записку: «Заблудился в лесу. Медведи». И они поверят! Взгляд Джойс — лазер. — Ты его пугаешь. Этого хотел добиться? Триумфальный огонь в душе Джима угасает, потухая под холодной водой непоколебимой веры Уилла и очень реального, невеселого страха Майка. Внезапно он чувствует себя задирой. Большим, сварливым задирой, размахивающим лопатой перед ребенком, который просто хочет найти безопасное место, чтобы дышать. Он выдыхает, долго и тяжело. — Нет, — бормочет он Джойс. — Не этого. Он идет за ней внутрь. Пора заканчивать эту игру. * Дождь начинается внезапно, громкий, настойчивый барабанный стук по крыше. Джим поднимается со своего кресла, чтобы закрыть окно, и видит их. Они стоят на пороге, укрывшись от ливня. Велосипед Майка прислонен к перилам, уже промокший насквозь. Но Майк не смотрит на велосипед. Он смотрит на Уилла, между ними едва ли с десяток сантиметров. Их руки соединены, пальцы слегка переплетены. Майк что-то говорит, его лицо серьезное и мягкое. Уилл слушает, на его губах играет легкая, робкая улыбка, а большой палец едва заметно скользит по костяшке пальца Майка. Это момент искренней, незащищенной связи. Любовь, таящаяся между ними, настолько ощутима, что она вибрирует громче дождя. В этот раз Джим не распахивает дверь с силой. Он поворачивает ручку намеренно медленно, позволяя старым петлям издать тихий, предупреждающий звук. Он дает им две секунды — целая жизнь для момента вроде этого — и только потом, наконец, открывает ее. Цепь размыкается. Руки резко расходятся. Две головы резко поворачиваются на него, глаза широко раскрыты. Майк делает шаг назад, почти под дождь. — Я-я поеду, — заикается Майк, его волос трещит напряжением. Он не смотрит на Уилла. Он смотрит на Джима как человек, которому грозит расстрел. — Уже поздно. Дождь усиливается. Я-я- — Ты останешься. Голос Джима не громкий. Он звучит низко и окончательно, прорезается сквозь бормотание Майка и стук дождя. Это не предложение. Это не угроза. Это констатация факта. Рот Майка захлопывается. Он просто смотрит, парализованный. Джим прислоняется к дверному проему, заполняя собой пространство. Смотрит сквозь панику Майка. — Твой велик прямо под дождем, — его тон меняется на ворчливый и практичный. — Цепь заржавеет. Поставь его в гараж. Обыденная инструкция повисает в воздухе, словно спасательный круг. Ты остаешься. Убери свой велосипед. Понимание медленно и недоверчиво отражается на лице Майка. Страх не исчезает, но внезапно смешивается с глубоким замешательством. Он резко, механически кивает. — Да. Хорошо, — он спотыкается, сходит с крыльца, хватает велосипед и, неуклюже провозившись с защелкой на двери гаража, исчезает внутри. Уилл не идет за ним следом. Он стоит на месте, тело напряжено, смотрит Джиму прямо в глаза. Его глаза широко распахнуты, но не от страха, а от отчаянного, проницательного поиска ответа. Он ждет правды, скрывающейся за приказом. Джим задерживает взгляд на долгий, напряженный миг. Дождь барабанит вокруг. Он видит мальчика, который понимает его, Хоппера, грубый язык лучше всех. Он медленно и осознанно кивает. Это не разрешение. Это не одобрение. Это подтверждение. Молчаливый обмен фактами: я тебя вижу. Я это вижу. Здесь ты в безопасности. У Уилла перехватывает дыхание. Его защита тает, напряжение в плечах исчезает, сменяясь сначала на ошеломленное недоверие, а потом его смывает волной огромного облегчения, заставляющего глаза светиться. Тепло разливается по лицу Уилла, выражение благодарного понимания такое, что узел завязывается в груди у Хоппера. Джим разрывает зрительный контакт, момент становится чересчур тяжелым для порога дома. Он разворачивается в сторону гостиной. — И скажи ему смазать цепь, — бормочет он, не оборачиваясь. — Банка справа. Он тихо закрывает дверь, оставляя Уилла стоять на улице. Война окончена. Сторожевой пёс объявляет периметр безопасным. * В следующую пятницу Хоппер тащит продукты из машины. Майк, который делал домашнее задание за кухонным столом, появляется рядом с машиной, долговязый, но услужливый призрак, готовый без всякой просьбы схватить самые тяжелые сумки. — Спасибо, парень, — хмыкает Хоппер, когда они подходят к крыльцу с полными руками. — Не за что, — говорит Майк, переступая с ноги на ногу. По его виду кажется, что он хочет сказать что-то еще, и на секунду в нем снова появляется знакомая нервозность. — Эй, шеф, я просто… хотел сказать спасибо. За, ну, понимаете. За все. Хоппер делает паузу, ставя сумки на обветренную деревянную полку. Он смотрит на Майка — смотрит по-настоящему. Парень больше не напуган. Он просто… стоит. Твердо. Часть пейзажа этого дома. — Ты все еще заноза в моей заднице, Уилер, — говорит Хоппер, но его тон — это лай, а не укус. Он почти… ласковый. В духе Хоппера. Щеки Майка краснеют, но он ухмыляется. — Знаю. Хоппер снова хмыкает, затем лезет в пакет с продуктами у своих ног. Он роется и достает упаковку из шести банок кока-колы. Выхватывает одну банку и протягивает ее Майку. Майк смотрит на красную банку, затем снова на лицо Хоппера. — Ты не так уж плох, — уточняет Хоппер низким, чуть рычащим голосом. — Для мелкого засранца. Майк берет колу, его улыбка становится все шире и выражает огромное облегчение. — Спасибо, Хоп. Хоппер поднимает свои сумки и направляется к входной двери. Он останавливается, переступив порог, и оглядывается через плечо. — И Уилер, помнишь? — Что? — Дверь. Открыта. На три дюйма, — Майк замирает, банка наполовину прижата к его груди. Старый страх на мгновение мелькает в его глазах. — Я… э… мы не… я имею в виду, это просто- — Для циркуляции воздуха, — заканчивает за него Хоппер, с совершенно бесстрастным лицом. — В этом старом доме душно. Три дюйма. Для сквозняка. Он ещё немного задерживает взгляд на широко раскрытых глазах Майка, затем издаёт одиночный, хриплый смешок. Он медленно, намеренно подмигивает, передавая целый спектр смыслов: Я знаю. Всё в порядке. Просто соблюдай правила. Затем он исчезает внутри, оставляя Майка на крыльце, держащего газировку как трофей, с ошеломленным, зарождающимся смехом, бурлящим в его груди. Из кухонного окна Джойс наблюдает за всем происходящим. Когда Хоппер неуклюже входит и начинает распаковывать продукты, она подходит и целует его в шершавую щеку. — За что? — бормочет он, запихивая коробку с хлопьями в шкаф. — За то, что ты — это ты, — просто отвечает она, ее улыбка теплая и понимающая. — С виду медведь, а внутри – плюшевый.