Reflection

      Погода в конце осени была неприятной и непонятной, как склочная дама, бестолково машущая руками в очереди перед кассой; наступал тот самый период, когда уже и без пальто с утепленными джинсами не выйдешь, но и снега хоть какого-то, прогнозом обещанного, все еще нет — кругом серо и уныло, темнеет рано, а аляповатые полосатые носки и ярко-красные боксеры под одеждой, которые должны придавать очки боевого духа, вообще никак не поднимают настроения. Носить в такую пору скучный черно-белый Кельвин Кляйн? Увольте, лучше уж сразу в петлю и ножками забавно трясти.       Воспоминания о дорогом сердцу Париже мелькали в каждом беспокойном сне, немного остужая бурлящую работу гиперактивного мозга и обволакивая измотанную душу невесомым покрывалом, а возвращение из солнечного Лос-Анджелеса далось ему тяжело морально, потому что оператора он огромной найденной в кустах корягой так и не отпиздил, да и устал просто, откровенно говоря. С одной стороны хорошо быть «богатым и знаменитым», Тэхен привык к такой жизни, да и она привыкла к нему: вспышки камер, многомиллионные контракты и фанаты всегда любили красивых и харизматичных, легких на подъем экстравертов; ему достаточно было постоять где-нибудь у стены в задумчивой позе с прищуренными глазами, переглянуться с кем-нибудь или переброситься парочкой фраз, улыбнувшись и поиграв бровями, один раз очаровательно наткнуться на свое отражение, не заметив зеркала — и вот соцсети снова разрываются от кучи одинаковых фотографий и таких же однотипных комментариев. Возможно, это не совсем то, что Тэхен хотел, будучи певцом, но если за одну только его внешность готовы были выкатывать такие крупные суммы, навешивать на него статус неприкосновенного, отправлять под окна дома дорогие роскошные машины и приставлять кучу охранников — он, правда, не против. Только одно оставалось непонятным: к чему это все шло.       Тэхену почти 30, у него много денег и нихуевое имущество, мировая слава, контракты с самыми известными брендами в кармане, красивые истории в инстаграме — все, о чем мог бы мечтать обычный среднестатистический человек, и даже больше. Неприлично больше. У него нет ни жены, ни детей, значит, как минимум, какие-нибудь скандальные дележки недавно купленного особняка можно вычеркнуть из списка предполагаемых вещей, которые могут доставить головную боль, и это просто чудесно. У него прекрасное окружение, готовое не только подержать его в сложную минуту, внутренне ликуя от чужого несчастья, но и искренне радоваться вместе с ним, разделяя значимые и яркие моменты. У него, самое главное, Чон Чонгук, с которым они вместе уже больше десяти лет, и, Тэхен искренне всегда надеялся, что это все было лишь долгим началом, прелюдией к их красивой счастливо-сопливой яркой истории, потому что в душе романтиком ужасным был, но жизнь у них обоих нихера не романтичная, хоть и красивая, глянцевая, перламутром фотоаппаратных вспышек переливающаяся.       Тэхену почти 30, и он все еще связан по рукам и ногам правилами агентства, которые уже, кажется, колючей проволокой не то что впились в кожу, а давно вросли под ребра, мутировали и успели пустить противные метастазы по всему организму. Конечно, уже не получится их как-то сильно запугать, замахнуться, наорать за тайком съеденное мороженное — им давно уже не 17, когда такие методы работали и активно шли в ход, когда мелких неудачников, не сумевших звездно дебютировать и набрать миллиард просмотров и принести столько же бабла за первые три секунды существования группы, гоняли в хвост и в гриву, вымещая на и так заебанных и затравленных парней злость и разочарование. Конечно, сейчас им дышать, кажется, легче стало, но толку от этого никакого нет, ведь за ними следит уже не только агентство, но и миллионы фанатов по всему миру, и теперь здесь вместо приевшегося уже «нельзя» появилось новое чертово стоп-слово, бесящее даже больше: «не переборщите». Слишком много они с Чонгуком, видите ли, выкладывали фотографий и видео за лето, «чуть не распугали» тех, кто шипперит их с другими участниками, какими-нибудь рандомными девушками или, еще хуже, тех, кто неиронично хочет выйти за них замуж (хотя Тэхен втайне был бы искренне рад, если бы этот пласт абсолютно непонятной для него хуйни добровольно отвалился и перестал капать на мозги в комментариях во время очередной трансляции).       «Нельзя» все-таки было лучше, потому что это какое-то понятное строгое ограничение, и соблазн нарушить правила нервно курил в сторонке, уступая место страху и желанию не подвести остальных участников, которые и так их в свое время приняли и поддержали, не выразив и грамма недовольства или неприязни; «не переборщите» же звучало как ебаная издевка, как назойливая икота после бурной пьянки: ты, конечно, можешь попробовать не обращать внимания и просто дышать, но не забывай, что каждые пять секунд желудок будет совершать кульбиты в стиле самого отвязного паркурщика и пытаться вытолкать нахуй эту идиотскую диафрагму из тесного пространства бренного тела, настойчиво и методично перекрывая доступ к кислороду.       Это ощущалось чем-то до противного обидным — быть взрослым уже мужиком с кучей амбиций и возможностей и при этом иметь больше ограничений, чем раньше. «Раньше» Юнги мог бы спокойненько потужиться в студии и написать разъебный дисс на всех тех ублюдков, которые вместо того чтобы идти на работу и платить налоги, как добропорядочные граждане Сеула, с цветами перлись к зданию Хайба и умоляли его уйти из группы после вот этого несчастного инцидента, уже поросшего плесенью за полтора года. «Раньше», когда они еще не были столь популярны и влиятельны, он отвечал только за себя, спокойно отделялся от группы и писал собственные треки, с их творчеством никак не связанные — сейчас он так не может, скажет что-то, подольет масла в огонь, и по шапке прилетит уже не только ему, но и остальным участникам и всей их огромной братской дружине за то, что «крышуют этого психопата». «Раньше» Чонгук с компанией бы просто опровергли нелепые слухи о каких-то его свиданиях с женщинами, которых он в жизни-то видел раза три от силы, потому что он малышом был, «золотым макнэ», самым милым, добрым, очаровательным и, конечно же, невинным, сейчас — это необходимая жертва для того, чтобы держать свою плейбойскую брутальную задницу в трендах севен дейс э вик и параллельно прикрывать грязные делишки достопочтенных шишек агентства по отмыванию денег, героически перетягивая внимание на себя.       Да, когда вырастаешь из какой-то херни, которая в моменте казалось чем-то невыносимым, что надо пережить, перетерпеть, а потом оборачиваешься на это все и смотришь с щемящей тоской и какой-то парадоксальной нежностью в глазах, действительно кажется, что «раньше» трава была зеленее и дырок в озоновом слое было меньше.       Но Тэхену почти 30, и он, как драматичная слепо влюбленная старшеклассница, тайком прибегает к дому Чонгука, когда у них обоих наконец выдается свободное время. На улице снег едва ощутимый все-таки выпадает, искрится на лету, небо красиво переливается в мягких пыльно-голубых оттенках, желтые окна десятков кафешек и ресторанов завлекают с обеих сторон улицы, обещая тепло, бесконечную романтику, душевные разговоры полушепотом с чашечкой горячего ароматного латте и уютную атмосферу, но они оба знают, что никуда выбраться не смогут: не дай Бог попасться на глаза фанатам и увидеть потом пост в твиттере, извините, «иксе» об их очередной совместной не братской вылазке. Не зря же сейчас по интернету снова гуляют ебаные фотолупы с Чонгуком и его «парной» татуировкой, а Тэхен, вообще-то, очень поддерживающий и терпеливый партнер и не станет разрушать все эти воздушные замки, хотя иногда руки пиздец как чешутся и сами тянутся надеть какую-нибудь вещь, которую его парень привез ему со своей поездки «на свиданку с какой-нибудь дамой». Абсурд.       А его парень, как образцовая женушка, уже и на стол накрыл, и бутылку белого полусухого достал, и в душ сходил — сам себя еще, разве что, не трахнул, но хотя бы это он должен оставить на Тэхена. Чонгук и так в последнее время что-то дохуя всего делает и дохуя всего всем должен — он сильный, конечно, рукава закатает, губу свою нижнюю ебабельную закусит, вывезет, справится, потому что всегда справлялся, но иногда хочется скинуть с себя этот образ крутого горячего мачо и простого человеческого уткнуться в большие упругие, спасибо армии, сиськи одного конкретного мужчины и спокойно выдохнуть. Это Тэхену можно в любой момент заплакать на камеры; даже после того, как он раскачался до небывалых габаритов, старший все еще оставался для всех олицетворением элегантности и нежности, граничащей с чем-то феминным — ему эта сентиментальность не то что прощалась, она поощрялась, потому что каждая мудрая женщина знает, что самое сексуальное, что может сделать мужчина — это не бояться показать искренние эмоции, и это, черт возьми, правда; и пока Чонгук уродовался в зале и заталкивал в себя листья салата с пресной куриной грудкой, чтобы снизить процент подкожного жира и козырнуть сухими мышцами в очередном рекламном ролике, вызывая восторг школьниц и студенток, Тэхен явно работал на более зрелую аудиторию. Вот такое у них семейное распределение обязанностей.       На самом деле, Чонгук очень устал. Он уже даже не мог отделить физическую усталость от моральной, потому что, по ощущениям, пиздили его ногами с обеих сторон, причем так наверняка и с азартом, что проще казалось смириться и ждать, пока это все закончится. Чон и не помнит, когда ему последний раз было настолько хуево, что предательски отказывал не только мозг, но и собственное тело, впервые за всю его жизнь такое слабое, невесомое, будто ему и не принадлежащее. Если бы не забитый лично продуманными дизайнами рукав, он бы никогда и не признал, что вот эта палка дрожащая, которой он каждого из участников группы когда-то поднять мог, — его собственная рука, на вид ничего тяжелее микрофона не державшая. У него и так глаза всегда большими и выразительными были, а на осунувшемся лице сейчас вообще ничего, кроме них, двух тусклых темных блюдец, и не видно, да и пирсинг на пересохших губах смотрелся каким-то ненормально огромным, тяжелым, гротескным, и Чонгук решает снять титановое колечко, чтобы не испытывать это странное чувство диссонанса и дискомфорта.       Он никогда не понимал Чимина, которому в голову вдолбили мысль о неидеальности его тела и веса и с которой старший состоял в этих нездоровых отношениях до весьма приличного возраста: неужели парень в зеркале не видел, как на самом деле он выглядит, зачем продолжает слушать неадекватное мнение закомплексованных псевдофанатов? Но вот он сам стоит в ванной и смотрит на свое отражение, пытаясь узнать в нем того Чон Чонгука, каким всегда был: красивого, обаятельного, подтянутого, очаровательного в своей иногда проскакивающей стеснительности, тогда как теперь он, кажется, просто бледная тощая шлюха, переебавшая половину кейпоп индустрии.       И то еще, кажется, недостаточно тощая — Чон готов поклясться, что у него было гораздо больше именно мышечной массы, и его подсушенное тело должно было выглядеть куда сексуальнее и рельефнее за счет нее, а не из-за выпирающих костей. Кажется, и недостаточно шлюха, потому что в послужном списке его интрижек не так уж и много имен, на самом деле, но, он клянется, если туда добавится еще хотя бы одно — он на стены полезет от стыда и злости.       Да, он многого раньше не понимал, и теперь ему страшно представить, о чем думает Тэхен, видя все эти слухи в интернете, — знает, конечно, что это самый примитивный, даже быдловский способ пиара, но как же все-так ему должно быть неприятно все это читать. Одно дело, когда на съемках стафф просит их отлипнуть друг от друга и пойти облапать других мемберов — там нет никакой ревности, просто тихое закипание от вот этого извечного «почему с другими можно, а с ним — нет», другое дело, когда начинаются приписывания всеми любимых гетеро-отношений с абсолютно параллельно живущими девушками, потому что им «давно пора уже» (что пора? Кому? С какого момента начинается это «давно»?), они же «взрослые мужчины с потребностями», и плевать все хотели, что у Чонгука потребность, может, на члене такого же взрослого мужчины скакать. Из них двоих он конечно был большим эгоистом и собственником, но старший иногда тоже мог показать характер и свое отношение ко всему вот этому неуместному фансервису и шипперству с другими людьми, просто делал это более филигранно и непринужденно, и Чонгук никогда не мог предсказать, в какой же конкретно момент Тэхен достигнет вот этой точки кипения и у него отъебнет вся выдержка и понимание.       Дверь в прихожей негромко хлопает, и парень экстренно соскребает себя с раковины — нельзя, чтобы Тэхен нашел его здесь в таком состоянии. Вот после пары бокалов вина — возможно, но не с самого начала, когда они так долго виделись лишь урывками или только на репетициях, не имея возможности даже нормально вживую поговорить друг с другом наедине. У Чонгука непроизвольно настроение поднимается, когда он слышит копошение, шуршание пакетов и какое-то тихое забавное ругательство с порога, и тупые бабочки в животе, даже спустя столько лет, порхать начинают — он просто не может позволить себе испортить все именно сейчас.              — Привет.              Тэхен все такой же прекрасный. Его мягкая интонация, очаровательная улыбка, согревающая изнутри, дарят такие необходимые сейчас уют и спокойствие. У него в волосах темных вьющихся снежинки блуждают, перламутром переливаясь, глаза, влажные от мороза, поблескивают в полумраке, а скулы острые трогает легкий румянец от резкого перепада температур, и он весь так чертовски правильно вписывается в интерьер его дома, что у Чонгука дыхание перехватывает на миг, когда он на мужчину с другого конца коридора смотрит завороженно, хотя Ким уже не первый раз озаряет его нескромную обитель своим присутствием, да и виделись они буквально пару часов назад на репетиции. Младший просто очень соскучился.       Вечер плавно перетекает в ночь, когда стрелка часов приближается к красиво выгравированной единице, и провалившийся в свою пьяную сентиментальность Чонгук зачем-то начинает думать о том, что идиотское завтра наступит уже совсем скоро и положит конец их идиллии. Они оба настоящие такие в этой спокойной домашней обстановке, сидящие на полу огромного зала и добивающие вторую бутылку полусухого: здесь нет ни амбассадоров, ни мировых певцов, ни танцоров, ни знаменитых инфлюенсеров и моделей с обложек, — только два абсолютно счастливых человека, находящих вот этот уголок спокойствия и комфорта в компании друг друга. Тэхен, конечно, все еще недоволен, что практически в одного смел со стола все, что наготовил парень, но ему, честно говоря, до банального страшно поднимать эту тему, потому что Чонгуку сейчас поддержка нужна, а не пустые нравоучения, а Ким пока не придумал, с какой стороны можно ко всему этому дерьму безболезненно подобраться и не выслушивать и так понятные доводы о том, почему он вынужден был настолько похудеть, только вот почему-то останавливаться сейчас нихера не собирается. Тэхен вообще еще стоя на пороге заметил этот меланхоличный настрой младшего и его вялое состояние, но тыкать в это пальцем кажется сродни тому, чтобы испортить идеальную картину позапрошлого столетия в приглушенных тонах нелепо большим пятном неоновой краски, которое еще и обязательно начнет неотвратимо растекаться во все стороны.              — Ты останешься сегодня? — зачем-то уточняет Чон, и его голос предательски дает осечку в конце предложения.              Тэхен бы навсегда здесь остался, на самом деле, и не важно, что конкретно имелось в виду под этим глупым вопросом, потому что Чонгук, кажется, должен знать ответ, что бы он там не напридумывал в своей дурной тревожной голове и как бы сильно себя не накрутил. Но в такие моменты, когда парень скидывает с себя все защитные слои и становится до жути эмоциональным, превращаясь в бомбу замедленного действия, у старшего начинается вот эта сверхинтеллектуальная игра в сапера: подобрать нужные слова в такой комбинации и с однозначной трактовкой, чтобы ясно и буквально донести мысль до чужого пьяного мозга.              — Конечно.              Он нехотя встает с уютно насиженного места и подхватывает почти пустую бутылку вина — на сегодня им обоим точно хватит, ведь завтра снова идти на практику, долбить деревянный пол пятками и слушать бесконечные замечания Хосока, вошедшего в режим придирчивого хореографа, а Чонгук уже сейчас с заметным торможением воспринимает и обрабатывает поступающую к нему в височные доли информацию. На фоне играет какая-то незамысловатая мелодия по типу тех, что постоянно крутят в кофейнях — без слов и сложной ритмики, чтобы не напрягать и так помутневший рассудок, и приглушенный свет оставляет большую часть комнаты в приятном для глаз полумраке, — младший тоже поднимается, потому что еще немного, и его просто вырубит прямо на мягком сером ковре, а у него, вообще-то, были грандиозные планы на сегодняшнюю ночь. Ну, до того момента, как он принял взвешенное, взрослое и рациональное решение загнаться.       Тэхен понимает все по кривой полуулыбке, когда ловит пошатывающееся тело за плечи и чувствует настойчивые прикосновения к своей талии, когда его тянут в сторону мягкого кресла и игриво толкают в грудь, вынуждая сесть, чтобы удобно расположиться на обтянутых джинсовой тканью крепких бедрах. И это все правда чертовски заводит, пока Чонгук не решает сказать фразу, которая в любой другой момент звучала бы безумно сексуально, но сейчас только забивает последний гвоздь в крышку гроба, и у старшего в голове его вот этот гелиевый шарик понимания и выдержки с жалким экзистенциальным кряхтением сдуваться начинает.              — Тогда мы можем перейти к десерту.              Тэхен понимает неожиданно, что он как-то постарел уже для такого рода вещей, когда первое, что приходит ему в голову после услышанного, — это включить режим заботливой бабки и все-таки упрекнуть младшего в том, что он нихуя не съел на ужин, и поэтому его так мотает из стороны в сторону, как сраный флюгер на ветру, от одной только бутылки вина. Он буквально прикусывает себе язык и неосознанно впивается пальцами в чужую пиздецки узкую талию, которая даже под двумя слоями одежды ощущается как хрупкий фужер из тончайшего хрусталя. Да, раньше они в порыве страсти возможно даже разъебали бы это бедное кресло, сейчас Тэхен искренне боится разъебать Чонгука. Он правда пытается не драматизировать, ведь Чон, вообще-то, — взрослый мужчина, ниже его от силы на два сантиметра да и железо тягающий намного дольше самого Тэхена, но между ними сейчас такая жуткая разница в весе и физическом состоянии, какой не было даже года два-три назад, когда уже повзрослевший Чонгук был на пике своей формы, а еще не ушедший в армию Ким представлял из себя типичного гладенького твинка, которых обычно на небезызвестном черно-оранжевом сайте ебут бородатые качки.       Наверное, что-то в его сменившемся взгляде все-таки предательски намекает пьяному, но все еще проницательному, знающему своего хена вдоль и поперек Чонгуку о том, что атмосфера безвозвратно потеряна, и он нехотя отстраняется от чужого красивого лица.              — Я сказал что-то не то? — осторожно спрашивает младший, сминая подрагивающими пальцами ткань рубашки на широких плечах, и его вдруг осеняет идиотская, совершенно непонятно каким образом пришедшая в голову догадка, — я тебя больше не возбуждаю, да?              Это уже даже не сапер, это прямо-таки сраный морской бой, и на чужом поле корабли выстроены настолько хаотично и нелогично, пересекая друг друга и выходя за границы, что приходится дыхание на пару секунд задержать, собирая мысли в кучу. Ну, пусть будет Е3. Не самый край, куда выгодно запихнуть свои комплексы подальше от посторонних глаз, но и далеко не центр, в котором обычно бывает все их средоточие в такие моменты уязвимости.              — Безумно возбуждаешь, — честно выдыхает Тэхен, крепко удерживая Чонгука на своих бедрах, пока ему еще какая очаровательная идея в голову не взбрела, и стягивая с сопротивляющегося тела огромную толстовку, — на сцене, серьезный и сосредоточенный, возбуждаешь, пускающим слюни на подушку — возбуждаешь, в шапке своей новой идиотской, в которой ты на залупу похож, возбуждаешь, в шмотках своих безразмерных; смеешься, ругаешься, даже если со мной, думаешь о чем-то шумно, плачешь и сторону свою уязвимую, вечно тщательно скрываемую, показываешь — я хочу каждого из этих Чон Чонгуков.              У младшего щеки трогательно краснеют, и он улыбку смущенную прячет за ребром ладони, потому что не был готов к таким откровенностям. Краем глаза наблюдает за тем, как одна из его «безразмерных шмоток» улетает куда-то в угол комнаты, и неуверенно цепляется за подол своей футболки, плотно прижимая к коже и натягивая ее ниже, не давая чужим рукам забраться под последний защитный слой одежды, смотрит извиняющимися и грустными-грустными глазами на своего хена уставшего и чуть шутит, как бы показывая, что, эй, все не так плохо — даже больше для самого себя, чтобы отвлечься.              — Что, прям даже когда я сплю или плачу? Звучишь как извращенец.              — И не скрываю.              — Я не про это, — Чонгук закусывает губу, по привычке хочет пирсинга языком коснуться, потому что это незамысловатое действие к реальности возвращает и сконцентрироваться помогает, сосредотачивая мозг на простом движении и напоминая о существовании его физического тела, но на месте кольца пусто — он чувствует только неровную, искусанную изнутри стенку щеки и солоноватый привкус ободранной слизистой, — я про свое тело… я же как ебаная вобла сушеная выгляжу. В рекламе хорошо получился, там и свет поставили правильно, и подретушировали кое-где, а сейчас я смотрю на себя в зеркало и не понимаю, где результаты стольких лет упорных трудов в тренажерке.              Сраные зеркала, сраные ванные, в которых стоят эти зеркала, и сраное освещение в этих ванных. Для Тэхена все автоматически становится сраным, если заставляет даже такого уверенного в себе парня хмуриться и думать, что он больше не является желанным. Потому что они оба помнят, каким трудом Чонгуку это взращивание уверенности и уважения к себе, к своей личности, к своему телу далось; потому что в ту же качалку столько лет назад младший впервые пошел не из желания стать еще привлекательнее, чем уже был, и здоровье с выносливостью укрепить, а «просто чтобы хоть мышцы были, а то я совсем никакой» и «хен, тебе это не надо, тебе повезло — ты и так безбожно красивый».       Стыдно в этом признаваться, но если запихнуть скачущую вверх-вниз сложную функцию под кодовым названием «самооценка Чонгука» в какой-нибудь Ориджин и чудовищно долго и много раз аппроксимировать ее до удобоваримого состояния, можно свести все к одному простому полиному второй степени, состоящему из следующих переменных: голос + качество тела, умноженное на количество положительных откликов от фанатов и брендов + любовь Тэхена, умноженная на охуенность этого самого Тэхена (невъебически огромная величина, приближающаяся к бесконечности, но для удобства расчетов взятая за рациональное число с девяткой в периоде после целой части). И если один из столпов — голос, представлял из себя хоть что-то постоянное и приемлемое (если быть точнее, обожаемое всеми, кто его слышал), то вот остальные члены этого уравнения сильно зависели от своих коэффициентов.       Но это все лирика, примитивное, грубейшее приближение комплексного многоуровневого чего-то, на чем базировалось психо-эмоциональное состояние парня, которое сейчас держалось исключительно на последней переменной и ее неприлично большом множителе. Слава всем богам, Чонгуку еще никогда не приходило в голову усомниться в любви Тэхена к нему — он бы обязательно это сделал, если бы был чуть более эгоистичным и глупым и осмелился оскорбить старшего, обесценив его чувства. Что-что, а «не додумывай за меня, что не понравится — так и скажу. Сам» — Чону вбили перманентно и очень давно.              — Чонгук? — старший подхватывает его на руки и резко встает, заставляя дезориентированное во времени и пространстве тело обхватить его всеми конечностями, как спасательный трос, — ты улетел куда-то на третьей космической, у тебя сейчас дым из ушей повалит.              — Если бы это была третья космическая, я бы уже был за пределами наблюдаемой вселенной, — задумчиво тянет Чонгук, глядя в темные глаза напротив, — но я все еще вижу тебя.              — Не-а, ты бы вылетел только из Солнечной системы, — усмехается старший, получая надутое «умник» в ответ, — но попытка засчитана, романтик.              Чонгук наивно думает, что его несут в спальню, расслабляется в крепко держащих его руках и утыкается носом в изгиб чужой шеи, размеренно вдыхая родной аромат медовой кожи вперемешку с ненавязчивым, почти выветрившимся парфюмом и запахом его собственного геля для душа, но, к сожалению, он слишком хорошо знает свою квартиру; что-то в голове глухо щелкает, когда Тэхен сворачивает куда-то явно не туда, и тревожное осознание вихрем влетает в мысли намного быстрее, чем он успевает оценить и обдумать ситуацию.              — Нет, — младший резко упирается руками в его плечи, отстраняясь от Кима и почти расцепляя ноги за чужой спиной, отчего чуть не падает, хотя, на самом деле, был бы этому очень даже не против, — нет, хен, пожалуйста.              Д5. Прямое попадание в центр, в самый большой корабль потаенных страхов и сидящих друг у друга на головах мерзко хихикающих комплексов. Больше нет никакого смысла в осторожности, она здесь явно очень хуевый боевой товарищ.              — Да, — спокойно, но строго говорит Тэхен у самого уха и тихонько шлепает парня по ягодицам за этот перфоманс, прижимая его к себе и надавливая ладонью меж выпирающих лопаток, — сейчас будем снова учить любить тебя. Не мной, а тобой.              Чон слабо брыкается в чужих руках и хмурится, закусывая губу — больше кокетничает, конечно, не настолько он немощный, чтобы при огромном желании не выбраться из этой крепкой хватки, просто смысла уже не видит, потому что знает — если Тэхену в голову его, работающую явно по совершенно другой, не описанной еще нейробиологии, какая идея взбрела, ее оттуда никаким буксиром уже не вытянуть. Сейчас бы только не разозлиться, только бы не разозлить старшего.              — Это глупо. Мне подрочить перед зеркалом? Послать отражению воздушный поцелуй?              Чонгук устал, ему не хочется всей этой мозгоебки и насильного проглатывания безосновательных комплиментов. Ему плохо и он чувствует себя виноватым от того, что не может Тэхену взаимностью ответить, разделить его любовь к тому Чон Чонгуку, которого старший перед собой видит — только не в его нынешней форме. Ему плохо и он все-таки злится, потому что Тэхен прав и потому что Чон снова проблему с пустого места создает, треплет мозги хену своему, который выкроил время из плотного графика и к нему пришел, а вместо скучной, но уютной, комфортной и теплой бытовухи и страстного секса на сон грядущий приходится со своим взрослым мужиком двадцативосьмилетним вот этой всей херней заниматься.       Тэхен отпускает его наконец и ставит перед мраморной раковиной, мягко обхватывая чужие запястья и упирая их в прохладную гладкую поверхность, прижимаясь со спины и подталкивая вперед, ближе к блядскому огромному зеркалу, отрезая ему все пути к отступлению. Еще каких-то полтора месяца назад Чону наивно и инфантильно казалось, что его отражение занимает чуть ли не половину этого зеркала, сейчас же у него в голове бьется один-единственный вопрос: нахуя нужно было покупать настолько большое. Чонгук устало поднимает голову и смотрит: на себя, на серые круги под глазами, на отросшие чуть растрепанные волосы, на чужие широкие плечи, которые за его сгорбленной фигурой на контрасте еще больше выделяются, находит в отражении глаза цвета молочного шоколада с редкими вкраплениями янтаря и смотрит бесконечно долго, пытаясь понять, что от него хотят. Злится, обижается, просит на себя не злиться и не обижаться, извиняется — все это сейчас скомканным вихрем проносится во взгляде самого Чонгука, но вот Тэхена он раскусить пока никак не может.              — Для начала выруби эти уродливые белые светодиоды по периметру, — старший морщится, одаривая маленькие лампочки всей неприязнью, на которую способен, и по-доброму усмехается, — столько лет снимаемся для всевозможных проектов, да ты и сам фотографировать любишь, а так и не выучил, что этот прямой холодный свет делает лицо плоским и однотонным, подчеркивая неровности кожи даже там, где их чисто анатомически и быть не может, особенно если сзади темно. Смотри, я тоже на бледный недопеченный блин похож под этим гадством.              Чонгук коротко улыбается от этого сравнения, кусает внутреннюю сторону щеки — дурацкая нервная привычка, появившаяся недавно, имитирующая то ли процесс жевания еды, то ли просто отвлечься от мыслей навязчивых помогающая, от которой, как Тэхен вычитал в интернетах, рак может развиться или заражение крови ебнуть, но даже это его не останавливало.       Парень не собирается так рано сдаваться и принимать правила этой понятно для чего затеянной, но чертовски смущающей игры, однако все же послушно тыкает на сенсорную панель, выключая подсветку зеркала, которое по ценнику своему, между прочим, должно из самого жалкого червя писанного красавца автоматически делать, еще и инстаграмные фильтры добавлять. Тэхен приспускает растянутую футболку с чужого плеча и мягко целует молочную кожу, выдыхая тихое «молодец», а младший жмурится и дыхание задерживает, чувствуя длинные тонкие пальцы на ребрах и волнами растекающееся тепло в том месте, где только что были чужие губы.       Они остаются в полутьме ванной, почти равномерно освещаемой приглушенным желтоватым светом, и Чону приходится только тихо надеяться на то, что мужчине не взбредет в голову сейчас экстренно менять тут все лампы «на оттенок теплее» и перекладывать черную плитку на стенах «на что-нибудь поярче, чтобы свет красиво преломлялся и отражался». Он у себя в воображении пародирует придирчивую интонацию старшего и тихо посмеивается, открывает глаза и видит их в отражении зеркала — большие, блестящие, живые. Тэхен его поперек живота впалого обхватывает обеими руками и еще сильнее к спине прижимается, упираясь подбородком в плечо и касаясь своей теплой щекой его собственной, и у него глаза тоже такие живые, добрые, внимательные и бесконечно влюбленные, с интересом и немым вопросом рассматривающие чужое лицо, наконец озарившееся пусть и слабой, но улыбкой.              — Хорошо, — Чонгук сдается наконец и голову опускает, выдыхая, потому что зеркало блядское отчего-то именно сейчас решило отработать свою цену и показать ему более-менее достойную картину, — что дальше?              Старший едва заметно улыбается и выпрямляется, утягивая младшего за собой, и медленно, осторожно снимает с него футболку, просит руки поднять, хотя между строк отчетливо просьба о доверии читается совершенно ненужная, потому что Чонгук и так ему и тело, и душу, и сердце свое доверил давно уже, и с каждым днем, с каждым годом уверенность в правильности своего решения только крепла.       У него взгляд тускнеет снова, когда широкие длинные рукава больше не прикрывают отсутствие бицепсов, ключицы не плавным благородным контуром разлетаются в стороны, подчеркивая ширину плеч, а совершенно безбожно выпирают инородными бугорками, грозясь порвать туго натянутую тонкую кожу, и особенно остро торчат на этих самых осунувшихся плечах; ребра в какую-то уродливую палатку собираются над впадиной посередине груди, которая еще четче становится при каждом глубоком вздохе, и Чон невольно дышать часто и поверхностно начинает, только бы не смотреть на это убожество, только бы Тэхен не обратил на это внимания.              — Что ты видишь? — тихо спрашивает старший, спускаясь ладонями к прикрытым тканью спортивных штанов бедрам (они и до них обязательно еще дойдут) и снова упираясь подбородком в твердое жилистое плечо.              — Чонгука, — язвительно говорит парень, потому что думает, что Тэхен ожидает от него взрослый осознанный ответ в стиле «я — это я, я люблю себя таким, какой я есть, бодипозитив, мир, дружба, жвачка», но тут же глаза в пол тупит, когда ловит в отражении скучающий взгляд, как бы говорящий «не надо мне тут пиздеть и характер показывать», — экспонат из кабинета биологии. Из-за татуировок еще и на наркомана типичного похож.              — Интересно, где ты таких наркоманов видел, — бубнит Тэхен и слабо щекочет ребра, отчего Чонгук дергается и вперед подается, пытаясь сбежать от этих мелодичных пальцев, выстукивающих на его теле бесконечную любовь на азбуке Морзе, рукой в раковину упирается, и в тусклом свете прекрасно видно, как у него под кожей прозрачной мышцы рельефные перекатываются — конечно, не такие внушительные, как раньше, и не такие стальные, какие младший себе там нафантазировал, прежде чем сесть на свою экстремальную диету, но это все еще мышцы, а не просто обтянутый тонким слоем эпителия «экспонат», — знаешь, странно, что ты так даже из-за своей огромной задницы не комплексовал, когда в позапрошлом году перебрал с болгарскими выпадами и ночными перекусами и не влез в новые джинсы.              — У меня была охуенная огромная задница, — возмущенно встрепенулся Чон и почти развернулся к старшему, но тот снова прижал его запястья к холодному мрамору — черт бы побрал его силищу, — и она тебе очень нравилась, — уже тише.              — Нравится, — поправляет Тэхен, ловя чужой неуверенный взгляд в отражении, — до сих пор и еще на сто лет вперед. Я просто по твоей логике тогда не понимаю, как ты все это время на меня смотрел, если я точно таким же был, даже тоньше.              — Ты никогда таким не был, и уж тем более тоньше, — Чонгук закусывает губу и тушуется, потому что банально не знает, что еще отвечать на этот вопрос и как донести до чужого мозга, что восприятие себя у него другое какое-то, извращенное, более требовательное и критичное, — ты вот когда раскачался, не испугался того, что не влезаешь в свои прежние брендовые шмотки?              — Первое, о чем я подумал — я смогу тебя на руках дольше таскать и у меня не будут отваливаться слабенькие предплечья, — честно признался Ким, ни капли не раздумывая, — еще подумал, что танцевать тяжелее будет на первых порах, потому что к новым габаритам привыкнуть нужно, но это не было отторжением или страхом. Просто сухие факты.              — Ты поразительный, — совершенно искренне выдыхает Чонгук и совсем теряется, потому что диалог явно зашел в тупик, — хен, правда, спасибо, что переживаешь за меня и не отталкиваешь, но это просто перетерпеть надо. Сейчас у меня пройдет еще пара съемок, и я в норму за месяц вернусь…              — И в следующий раз, когда тебе снова скажут сушиться, ты также будешь спрашивать у моего члена, встанет ли он на тебя, снимать пирсинг, потому что смотрится неуместно брутально — ты же поэтому кольцо с губы убрал, — даже не вопрос, утверждение, — и глаза твои большие прекрасные снова тусклыми станут, как у того, кто потерял все самое дорогое, что у него было в жизни. И будет по дому шататься тень от самого яркого и жизнерадостного человека, которого я знаю. Нет, спасибо. И пошел-ка нахуй твой Кельвин Кляйн, я им такой гневный отзыв на корпоративную почту накатаю от своего имени.              Он резко стягивает с младшего штаны вместе с бельем и толкает вперед, отчего Чонгук с коротким болезненным стоном впечатывается в мрамор подвздошными косточками и в очередной раз врезается ладонями в поверхность раковины, по инерции наклоняется и практически упирается лбом в ненавистное зеркало. Старший рубашку с себя нетерпеливо снимает и нависает над ним, прижимаясь теплой крепкой грудью к спине и мягко поглаживая бедра — извиняется за то, что силу не рассчитал.              — Смотри, пожалуйста, на себя, — он в эту просьбу все свои чувства вложить пытается, которых слишком много для одного простого человека по имени Тэхен, и парень честно старается прислушаться к нему, — на себя, главное, не на оболочку свою — у тебя их много, Чонгук, ты внешне всегда разный: дома, на шоу, на сцене, на трансляциях, на обложках. Ты внутри всегда один и тот же, настоящий, искренний, сочетающий в себе все эти образы. Я не могу научить и насильно заставить тебя любить себя, но я могу показать, как я тебя вижу и люблю. Ты учись только, пожалуйста, выводы какие-нибудь адекватные сделай своими умными мозгами, которыми ты любишь про астрофизику и далекие галактики думать, которыми тексты трогательные песен пишешь, умеешь находить красоту в случайных не постановочных снимках. У тебя сердце большое, правда, больше, чем мое, это точно — найди в нем место для самого себя, пожалуйста.              У младшего глаза предательски краснеют, когда он это сдавленное «пожалуйста» слышит, и он шумно втягивает воздух через нос, плотно сжимая губы, чтобы не разреветься как сентиментальная девчонка. Может, он был бы чуточку счастливее, если бы разрешил себе это сделать, но такая вольность казалась непозволительной роскошью для чересчур строгого к себе Чона; слишком много старший ему донести пытался, слишком мало сказал, потому что ни одни слова, даже самые поэтичные и пафосные, ни один набор звуков на любом языке мира не способны передать и пяти процентов всех его чувств и поддержки, и Чонгук с благоговением внимать этому всему должен и пытаться хоть что-то сделать со своим искаженным восприятием реальности, а не растекаться в отупевшее аморфное нечто, пуская насмарку все чужие старания.              — Я попытаюсь, Тэ, — тихо выдыхает он, все-таки утыкаясь лбом в зеркало и прикрывая глаза.              Тэхен находит около мыльницы колечко, которое парень снял до его прихода и так тут и оставил, и протягивает его младшему, ждет терпеливо, смотрит, как тот неуверенно перекатывает прохладный гладкий титан между пальцами и наконец вдевает его обратно на свое законное место — в уголок губы, слабо улыбаясь своему отражению и ловя чужой теплый взгляд. Чонгука не награждают поцелуями мягкими за смелость и небольшой шажок в сторону принятия себя — ему их дарят, посвящают, как великую альтруистическую жертву, как акт поклонения, совершенно беззаветно и бескорыстно, потому что ему не надо ничего «заслуживать», потому что он одним только существованием своим по праву достоин всего этого и даже большего. Тэхен мажет губами по тонкой шее, по выпирающим позвонкам, оставляя на каждой косточке отпечаток своей безусловной любви и опаляя теплым дыханием прозрачную кожу, покрытую мурашками и впитывающую эту любовь всей своей поверхностью. Снова на ребрах узоры какие-то замысловатые подушечками пальцев выводит, одному только ему понятные, не щекотные уже, приятные, расползающиеся волнами удовольствия до подрагивающих бедер, ниже спускается, прося младшего чуть выгнуться, и оглаживает безумно очаровательные ямочки над ягодицами, подтаявшим медом растворяясь в мягкости и нежности молочной кожи.       Тэхен ненадолго отстраняется от разгоряченного податливого тела, оставляя покрытую жаркими поцелуями спину остывать от прохлады, гуляющей по просторной ванной, и Чонгук голову к нему поворачивает и смотрит таким взглядом затравленным, умоляющим не бросать его одного ни на секунду, что у старшего сердце сжимается. Чон был похож на расстроенное пианино, которое в лучшей форме своей выдавало самые прекрасные и чистые ноты, ничуть не стеснялось собственной громкости и экспрессивности и само направляло музыканта, распаляло вот это по-детски неуемное желание нажать на каждую клавишу, попробовать каждое сочетание звуков, и неизменно вызывало восторженные возгласы с таким видом, мол, ну, по-другому и не может быть, это же я, черт возьми, что вы еще ожидали? Сейчас же оно явно нуждалось в настройке, поддержке, уже не могло также кокетливо блеснуть лакированной крышкой, под которой был скрыт ровный черно-белый ряд манящих клавиш — за свое собственное звучание, настроение, было неловко и стыдно.       Но Тэхен всегда точно был уверен в трех вещах: он любит Чонгука, он любит джаз, и на расстроенном пианино этот джаз звучит чертовски хорошо, поэтому такое состояние младшего его нисколько не пугает и не отталкивает.       Он быстро возвращается к Чонгуку и кладет ему под руки полотенце — выучил уже привычку младшего, который в минуты удовольствия и помутнения сознания хватается за все подряд, опору физическую ищет, стискивает простыни, плечи или волосы чужие до белеющих костяшек, а если не находит — кожу на ладонях собственных ногтями до крови сдирает и увлекается настолько, что не обращает на это внимания вплоть до самого конца. Знают они это, проходили уже, поэтому сексом в основном по-стариковски на кровати или на диване занимаются — не потому что скучные, а потому что у Чонгука есть целый список дебильных деструктивных замашек, а Тэхен просто романтично хочет состариться вместе и умереть в один день, поэтому на каждый пункт у него решение проблемы придумано и обязательно успешно апробировано.       Вот и сейчас он это полотенце сжимает, лбом взмокшим упираясь в гладкую поверхность зеркала, когда старший член возбужденный обхватывает и ладонью по всей длине проводит, растирая выступающую смазку по чувствительной головке и поддевая коротким ногтем уретру, отчего Чонгук дергается мелко и тихо скулит в запотевшее отражение. Тэхен на колени опускается и ягодицы упругие сминает до покраснения, прикусывая тонкое молочное полотно и размашисто проводя языком между половинками, прижимается губами к плотно сжатому кольцу мышц и мягко толкается внутрь, поглаживая нежную кожу на внутренней стороне бедер. Младший стонет коротко от жгучей смеси неловкости и наслаждения и сильнее прогибается в пояснице, заводит руку себе за спину, стискивая пальцами ягодицу и чуть отводя ее в сторону, чтобы почувствовать влажный теплый язык в себе еще глубже.              — В нижнем ящике смазка есть, — Чонгук дышит отрывисто, загнанно, отчего слова ему с трудом даются, старательно игнорирует свое отражение в зеркале и концентрируется на физических ощущениях, невероятным усилием уплывающего сознания удерживая себя в вертикальном положении, — клубничная, твоя любимая. Съедобная. Как знал прям.              — Блять.              Тэхен щедро поливает смазкой вообще все, что сейчас видит перед собой, сцеловывает ее с чужих пальцев, отчего те скользят немного и еще крепче впиваются в кожу до приятного покалывания и легкого онемения, накрывает ладонь младшего своей, сильнее разводя ягодицы, и снова припадает к влажному входу, втягивая в рот мышечное колечко и слыша в ответ тихий удовлетворенный скулеж откуда-то сверху. Он с маниакальной тщательностью вылизывает влажный и чуть покрасневший от гиперстимуляции сфинктер, еще пару раз на пробу толкается языком внутрь, когда чужое тело заметно расслабляется, и входит в него большим пальцем, почти сразу находя нервное уплотнение на передней узкой стеночке и оставшимися пальцами поглаживая снаружи. У Чона коленки подкашиваются и ему приходится полностью прижаться животом и грудью к прохладному мрамору, чтобы не упасть, неприятно прокатываясь ребрами по плотно скомканному полотенцу; он руку со своей задницы убирает и локтями резко о твердую поверхность с тупой болью ударяется, голову вскидывает до хруста в позвонках, потому что остатки человечности и здравого смысла покидают его разум от этого контраста холода и всепоглощающего жара внизу живота, а из зеркала на него смотрит кто-то поплывшим расфокусированным взглядом с выражением абсолютного блаженства на лице. И парня на секунду яркой вспышкой ослепляет, будто он в сознание приходит — он пугается и одновременно восхищается тем Чонгуком, которого видит сейчас перед собой, до него даже не сразу доходит осознание того, что это, черт возьми, он сам, собственной персоной.              — Тэхен, — младший буквально выстанывает его имя, не в силах отвести взгляда от своего отражения, и, кажется, мучительно долго ждет, пока мужчина наконец поднимется на ноги, — я не могу больше, пошли в кровать, пожалуйста.              Он коротко вздрагивает, когда чужие пальцы покидают его разморенное, совершенно не поддающееся контролю тело, и безвольно обмякает в крепких руках Тэхена, который в этот раз действительно послушно идет в спальню.              — Ты прав, — тихо выдает Чонгук, рисуя подушечками пальцев разные геометрические фигуры на смуглых ключицах, чтобы отвлечься и ненадолго хотя бы немного нырнуть обратно в физическую реальность из четвертого измерения, — у меня действительно горячее выражение лица во время секса. И рот очаровательно в форме круга открывается, и брови трогательно заламываются, и глаза щенячьими делаются — все как ты мне уже миллион раз говорил. Надо было просто со стороны посмотреть, забыть напрочь, как я выгляжу, чтобы наткнуться взглядом не на Чонгука, а на этого красивого незнакомца.              Тэхен с тихим смешком утыкается носом в смоляную взлохмаченную макушку и осторожно кладет младшего на прохладные простыни, нависая сверху. Он же говорил.              — И как, трахнул бы сам себя?              — Нет, я ж брутальный латентный заднеприводный, образ у меня такой, — смеется младший, подставляя шею для теплых поцелуев и закидывая ноги на чужую поясницу, — а ты у нас нежный и феминный — тебе и трахать. Вдави меня в матрас своим охуенным огромным телом, будь добр, а то я уже херню какую-то несу. И поцелуй, господи, мы ни разу нормально не поцеловались за вечер.              — Потому что кое-кто нашел своему рту другое применение и долго пытался убедить нас обоих в том, что луна светит днем, а солнце — ночью.              — Технически, луна отражает свет солнца, поэтому с натяжкой и очень косвенно можно сказать…              Тэхен закатывает глаза, стягивает с себя джинсы и достает из кармана прихваченную из ванной смазку, очень недолго думая размазывает ее по лицу парня, и наконец целует, не давая ему договорить, ловя довольную улыбку младшего и слизывая клубничную жидкость с такого же цвета губ. Играется языком с любимым колечком в уголке чужого рта, зубами цепляет и слегка оттягивает, тут же зализывая и мягко прижимаясь губами. Он подушку под ягодицы младшему подкладывает и входит в него тремя пальцами, с переполняющей до краев нежностью наблюдая за тем, как тот «брови трогательно заламывает» и машинально цепляется за простыни, ноги шире разводит и выгибается, насаживаясь самостоятельно и тихо постанывая от того, как охуенно скользят в нем эти тонкие длинные пальцы, как его другой рукой по чувствительному месту — внутренней стороне бедра — мягко поглаживают до сонмища взрывающихся микрофейерверков под кожей, от того, как смотрят на него с запредельной любовью и восхищением — и все это один-единственный человек ему дарит с одним только условием, скорее даже, просьбой: просто дышать свободно, просто жить счастливо, просто не тратить бесценное время на какую-то чушь и непродуктивные придирки к самому себе. И ему так плевать становится на все: на бицепсы, которые в воображении всегда ему больше казались, на ключицы выпирающие, которые Тэхен без внимания не оставляет и прокладывает по ним две почти параллельные дорожки поцелуев и укусов до самых плеч, на впалый участок груди между ребрами, в который все тот же Тэхен носом утыкается и широко языком своим охуенным проходится, втянув кожу в рот где-то посередине и выпустив ее с громким влажным звуком; на ребра торчащие, на которых тот виртуозно исполняет свои любимые джазовые композиции и непременно отстукивает «любовь» на морзянке.              — Я люблю тебя, — резко выдыхает Чонгук и тянет старшего на себя, чтобы не распиздеться снова и успеть заткнуть себя чужими губами, — безбожно люблю, нельзя так любить, но мне так хорошо от этого.              Тэхен целует его глубоко и мокро и наваливается всем телом, вдавливая в матрас, как и обещал, входит в податливое тело и низко стонет в открытый рот младшего, чувствуя, как мягкие стеночки сжимают его пульсирующий член и жадно принимают до самого основания. Чонгука плавит от легкого жжения и растяжения, от давления на простату и от того, как старший вжимается в его ягодицы своими крепкими бедрами — ближе уже просто некуда. Мужчина пальцами потирает чувствительные розовые бусинки сосков и медленно выходит до середины, давая телу под собой привыкнуть к размеру и ощущениям, потому что они действительно давно уже не занимались анальным сексом из-за плотного графика, перебиваясь дрочкой или сверхтенологичным мейнстримным сексом по телефону, и младший выгибается под ним, насколько может, грудь подставляет под ласки и скулит ему в рот, сжимая каштановые волосы на затылке, другой рукой неизменно цепляясь за ткань наволочки.              — Как же в тебе охуенно, — хрипло выдыхает ему Тэхен на ухо, опаляя раковину горячим дыханием и посасывая мочку, и Чонгук уже совершенно несдержанно стонет, корябая короткой пластиной ногтей широкую спину и лопатки, — невероятно.              Старший входит в него размеренными глубокими размашистыми толчками, подхватив дрожащие ноги под коленками и втрахивая худое разгоряченное тело в матрас. С нажимом проводит по выпирающим подвздошным косточкам, обхватывает ляжки, удобно помещающиеся в его длинных узких ладонях, и где-то на задворках сознания отмечает про себя, что все-таки есть что-то цепляющее в этой болезненной худобе — в какой-то степени он понимает, почему современный мир, несмотря даже на все движения за толерантность и принятие любого размера и типа фигуры, все еще в большинстве своем воспевает оды дистрофикам, вышагивающим на модельных показах и светящим своими «эстетичными» ландшафтами скелета, а каждая девочка хоть раз в жизни, да мечтала о заветных 90-60-90.       Но Чонгука он действительно любил и хотел любым. И волевым, сильным, с азартом седлающим бедра старшего и прижимающим его запястья к кровати, ведущим в сексе и доводящим до крышесносного оргазма своей «охуенной огромной задницей», и вот таким — хрупким, каким-то физически уязвимым, совсем крошечным в его руках и всецело ему доверяющим. Было в этом что-то извращенное, что-то животное, на уровне инстинктов и вот этого тупого доминирования, чего никогда не нужно было Киму, которому процесс и эмоции были важнее примитивного доказательства силы, и к чему не привык и сам младший, который всю жизнь был шире и «мужественнее» своего парня и, по сути, принимающую позицию только в постели примерял.              — Тэ… Тэхен, — Чонгук тянет к нему руки и смотрит также, как когда в ванной стоял, с немой просьбой не оставлять его, и Тэхен ближе наклоняется, закидывая его ноги на свою поясницу и чуть притормаживая, — ты улетел куда-то на третьей космической, у тебя сейчас дым из ушей повалит.              Передразнивает его, дышит загнанно, сжимается ритмично вокруг чужого возбуждения, но все еще таким же волевым и внутренне сильным, на самом деле, остается, обнимает старшего за шею и трется кончиком своего носа об его, где у них родинки одинаковые, «парные», как любит говорит Тэхен, прячутся, довольно улыбаясь.              — Мое Солнце, вокруг которого вращается весь мой чертов мир, все еще передо мной.              Он ловит теплые мягкие губы, все еще отдающие привкусом клубники, и наращивает темп, слизывая короткие вскрики и беспорядочно перебирая пальцами темные, разметавшиеся по простыне волосы. Младший губу его нижнюю прикусывает, его крупная дрожь пробирает, а под веками тысячи сверхновых взрываются, сливаясь в одно большое белое пятно, из которого уже ни один цвет разобрать и вычленить невозможно, когда его тело яркой волной оргазма накрывает, а Тэхен продолжает методично проезжаться по простате, продлевая бесконечные секунды удовольствия и сцеловывая соленые дорожки слез на висках. Он кончает следом, выходя из абсолютно размякшего тела и добавляя к авангардистской белесой росписи на животе Чонгука свою собственную. Нет, это явно больше уходит в какой-то извращенный импрессионизм, да простит их великий Моне.       Тэхен устало опускается на парня, хочет перевернуться и слезть с него, боясь доставить дискомфорт, но Чонгук обвивает его спину руками и протестующе мычит на ухо, сказать ничего не может, потому что речевой аппарат предательски выдает системную ошибку от перегрева блока питания, и лишь прижимает к себе из последних сил. Старший послушно остается на месте, выравнивая дыхание, грудью ощущая учащенное сердцебиение младшего под собой, не видит, но знает наверняка, что у него сейчас трогательный румянец скулы украшает и губы раскрасневшиеся и припухшие от поцелуев приоткрыты, и прячет счастливую довольную улыбку в изгиб тонкой молочной шеи, лениво поглаживая пальцами острое расслабленное плечико.       Тэхена хватает только на то, чтобы дойти до другого конца комнаты в поисках хоть каких-нибудь салфеток, и когда он возвращается к кровати, Чонгук лежит уже на боку, чуть поджав ноги, и внимательно смотрит на него своими большими черными глазами, поблескивающими в слабом серебристом свете луны за окном. Сначала все было ослепительно белым, потом, когда тепло чужого тела покинуло кровать и снизило градус его собственного, Чон наконец разлепил веки, долго привыкавшие к темноте. Сейчас же первый цвет, который он смог четко разглядеть из вереницы всех оттенков серого — молочный шоколад с вкраплениями янтаря, приправленный щемящей нежностью, но это, кажется, уже немного другой спектр, что-то из эмоций.              — Что такое? — заторможенно спрашивает Тэхен, когда замечает, что парень даже не моргает.              — Ты неприлично красивый, знаешь ведь? Будто сам кусочек Луны мне в руки упал, — выдыхает Чонгук и перекатывается на спину, подставляясь под теплые заботливые руки, — а еще я весь липкий из-за твоей любви к клубнике. И подушка тоже. Я ведь ревновать начну.              Старший тихо смеется и залезает под раскрытое для него одеяло. Чон это так, для проформы просто погундел — сейчас они конечно же не будут ничего делать ни с влажными от пота простынями, ни с липкими, переплетающими друг друга всеми конечностями телами, ни с витающим по душной комнате ароматом сладкой ягоды. Сейчас все еще можно побыть просто обычными людьми, немного грязными, немного неидеальными, немного настоящими, наслаждающимися друг другом и не обращающими внимания ни на что на свете, пусть хоть все здание хайба пичкают тротилом и подрывают с оглушительным грохотом.       

***

             Тэхен сбегает рано утром, осторожно теребя плечо младшего и коротко целуя его в надутые губы, потому что ночь закончилась, карета снова превратилась в тыкву, обычные люди с обычными потребностями снова превратились в идеальных айдолов и пример для подражания — чертово расписание никто не отменял.       Чонгук тоже подрывается где-то через полтора часа, лениво плетется в ванную и привычно уже упирается глазами в свое огромное зеркало. Подсветку не включает, подмигивает отражению, стараясь смотреть на него мягче и менее предвзято, и коротко оценивает масштаб урона от бурной ночи, прикидывая, сколько времени он проведет за замазыванием улик. Моется долго, разлепляя целые «клубничные» колтуны не таких уж и длинных волос, закидывает постельное белье в стирку и плавно доплывает до кухни, замечая около холодильника вчерашний пакет и записку на магните на самом холодильнике.              «Не мог тебя не подъебать, десерт все-таки был очень вкусным. Твой Тэ              P.S. перестань кусать щеки изнутри, а то у тебя во рту третья сиська раковая вырастет       P.S.S. ниче не имею против сисек, твои родные я люблю и обожаю»              Чонгук хлопает себя по лбу и коротко стонет, вспоминая эту неосторожно брошенную дебильную фразочку, с которой начался их долгий психологический тренинг, перешедший в практическое занятие с закреплением материала, но все-таки не выдерживает и хихикает, читая идиотские приписки снизу, бережно складывая бумагу пополам и убирая в карман домашних штанов — у него для таких вот записочек его хена и магнит на холодильнике появился, и маркер со стопкой белых квадратиков на нем, и коробочка в рабочем столе его комнаты.       Он ныряет в пакет, доставая продукты, которые Тэхен заботливо купил ему вчера по дороге, хмурится и непонимающим взглядом смотрит на большие черные пятна на обратной стороне упаковок, и ладно бы только на одной — они были на всем: и на лапше, и на рисе, и на тофу, и на мясе, и даже на молочном шоколаде. На нем еще и надпись была:              «Просто наслаждайся»              Тэхен перед своим уходом на каждом чертовом продукте замазал чертову калорийность и состав. Вот так совершенно по-детски решил проблему на корню — трясешься над калориями? тогда хер тебе, а не калории.       Парень сжимает шоколадку в руках, не обращая внимания на то, что тонкая плитка ломается под его пальцами, чувствуя подступающие к глазам непрошенные щиплющие слезы и то, как подрагивающие губы совершенно бесконтрольно расплываются в счастливой бесконечно благодарной улыбке.       Все-таки, на каких бы космических скоростях Чонгук порой не улетал в необъятное пространство своего тревожного сознания, Тэхен обязательно догонит его и вернет свое Солнце в свою солнечную систему.