blue is the warmest color

Следующий день был колбасным. Трэвис любил день болонской колбасы. Его отец не готовил ужин — он всегда говорил, что это женская работа, да и повар из Трэвиса был никудышный, так что Фелпсы часто ели вне дома. Обычно фастфуд, иногда в том милом итальянском ресторане, если у отца было аномально хорошее настроение. Но в целом, их рацион был довольно-таки пресным и однообразным. Трэвису нравилось пробовать разные блюда в школьных обедах, и болонская колбаса была лучшей из всей той отвратительной дряни, которую подавали в столовой. В столовой было шумно, тесно и так много людей двигались слишком быстро, и все они двигались одновременно, и обычно Трэвису удавалось подавлять свой дискомфорт настолько, чтобы игнорировать всё это, но сегодня приступы тревоги были особенно сильными. Всего вокруг было слишком. Слишком шумно, слишком многолюдно, слишком быстро, слишком тесно. Слишком всё. От этого у Трэвиса мурашки бежали по коже. Ему было трудно усидеть на месте. Пальцы судорожно дёргались под столом, за которым он сидел, как обычно, в одиночестве. Он чувствовал письмо в заднем кармане. Хотел написать больше, знал, что того, что в нём написано, недостаточно, даже близко не достаточно, но его ужасала сама только мысль о том, что кто-то увидит, что он пишет, и узнает о его… его отвратительной, ненормальной одержимости, его чувствах к… — Привет, Трэвис. Лёгок на помине. Трэвис старался избегать Сала Фишера с того самого инцидента. Его костяшки всё ещё болели после удара — он чувствовал, что появятся синяки, но ему было плевать. Он заслуживал ещё один синяк. Он был уверен, что единственное, что Сал будет испытывать к нему, когда они снова встретятся, — это ненависть, и отчасти это было правдой. Рядом с ним был Ларри Джонсон, и взгляд, которым высокий парень одаривал Трэвиса, состоял из не что иного, как из яростной, безудержной ненависти. Он чувствовал, что Ларри вот-вот бросится через стол, чтобы придушить его. Но Сал? Сал был как всегда невозмутим. В его глазах не было ненависти. Они были такими же спокойными, как всегда, и внимательно смотрели на Трэвиса, ожидая, что тот ответит на приветствие. Скажи что-нибудь, ебучий ты идиот. Трэвис всегда начинал паниковать, стоило Салу посмотреть тому в глаза. Он лихорадочно пытался придумать что-нибудь нормальное, но тошнота, разъедающая желудок, опередила его. — Как раз показалось, что мусор учуял, — прозвучало это как насмешка. — Какие планы, голубки? Чёрт возьми. Ты буквально разумный кусок мусора. — Усохни, Трэвис, — выплюнул Ларри, яд в каждом его слове, но наиболее сильным он был в том, как тот произнёс его имя. За маской глаза Сала вспыхнули эмоцией, которую Трэвис не мог определить. От этого его желудок ещё сильнее свернуло в узел. Он открыл рот, чтобы резко возразить Ларри. — Разве парочка сэндвичей не жаждет твоего внимания? — перебил Сал, его голос был ровным, как и его бесстрастный протез. Трэвис сердито покраснел, эмоции всё ещё неприятно бурлили под кожей, но он не произнёс тех ненавистных слов, роившихся внутри черепа. Как это часто бывало, сарказм Сала успешно разрядил обстановку. Он всегда умел сглаживать ненужные конфликты. Трэвис позволил тишине затянуться ещё на несколько мгновений, прежде чем вернуться к своему обеду, пристально глядя на стол перед собой. — Вам повезло, что сегодня колбасный день, — пробормотал он. «Вам повезло, что сегодня колбасный день?» Ты что, блядь, пытаешься ещё больше испортить Салу впечатление о себе? Бесполезный ублюдок. Он пнул внутренний голос по голеням и сосредоточился на сэндвиче в своих руках. Ларри закатил глаза и что-то пробормотал Салу, прежде чем повернуться и уйти обратно к остальным друзьям. Сал не двигался. Не двигались и его васильково-голубые глаза, которые всё ещё ровно смотрели на Трэвиса, словно ожидая чего-то. Словно сам Сал чего-то ждал. Волосы на затылке Трэвиса встали дыбом, и он сердито посмотрел на свою еду, молясь Богу, чтобы Сал понял намёк. Наконец, Сал тихо выдохнул(или это был вздох?) и ушёл, унося с собой эти васильково-голубые глаза. Так почему же Трэвису всё ещё казалось, что они смотрят на него? Ему нужно было убраться оттуда. Коридоры почти всегда были пустыми во время обеда: большая часть студентов тусовалась в столовой или на улице, на парковке. Трэвис прислушался к скрипу своих кроссовок по кафельному полу и остановился перед первым попавшимся туалетом, вслушиваясь, чтобы проверить, есть ли кто-нибудь в нём, прежде чем войти. Он буквально бросился на холодную штукатурку стены туалета и сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Он сжал пальцы, пытаясь успокоить дрожь, прежде чем потянуться назад и вытащить письмо из кармана. Оно обжигало руки. Ему хотелось разорвать его в клочья. Трэвис был хорош в письме, но не был хорош в выражении чувств, особенно своих чувств к Салу Фишеру. К его разочарованию, хотя написание мыслей на бумаге и должно было помочь их легче переварить, казалось, что на бумаге его сознание было таким же сумбурным и искажённым, как в голове. Знаю, мы не очень хорошо знакомы, и ты наверняка меня ненавидишь и точно думаешь, что я тебя ненавижу– Нет. Это было слишком очевидно. Хотя у голубоволосого мальчика было немало школьных задир и осуждающих орунов, Трэвис был самым… активным мучителем Сала. «Ненависть» — слишком сильное чувство, даже если оно и было самым точным. Сал сразу бы понял, от кого эта записка. Знаю, мы толком не знакомы, но у тебя наверняка уже сложилось обо мне мнение. Но я подумал, что, если расскажу о своих чувствах, всё может обернуться иначе. Трэвис не думал, что всё может обернуться иначе, но мысль была приятной. Это была та мысль, которую он хотел крепко сжать в кулаке и прижать к груди, стыдливо признавая, что если разомкнёт пальцы, она рассыплется, как песок. Это была именно такая мысль. Правда в том… Какова же была правда? Что каждый раз, когда Сал смотрел в его сторону, у Трэвиса возникало ощущение, будто в его животе что-то вот-вот рухнет? Что он был так зол и разбит, что вымещал всю свою бурлящую, извивающуюся ненависть к себе на невинном мальчике с изуродованным лицом и мёртвой матерью? Что у Трэвиса были сильные, казалось бы, непрекращающиеся, отвратительно гомоэротические чувства к этому мальчику? Была ли это правда? Трэвис знал, что была. Но ему совсем не хотелось это писать. Вместо этого он думал о Сале. Не о тошноте, которую тот вызывал у него, не о своих собственных израненных подсознательных желаниях и плохо замаскированной ненависти к себе — просто о Сале. О том, какой он. О его васильково-голубых глазах. О крохотных заколках, которыми он собирал чёлку, о лентах, которые его друзья вплетали ему в волосы. О его маленьких, мягких руках с аккуратно накрашенными ногтями. О том, как его, казалось, никогда ничего не задевало: ни насмешки одноклассников, ни то, что его заставали спящим на уроках, ни даже сам Трэвис. Как его глаза сужались, когда он улыбался. Его смех. Правда в том, что я не могу перестать думать о тебе. Думаю, я, правда, могу быть– Нет. Думаю, я, правда, влю– Нет. Трэвис сделал вдох и попытался успокоить руку, прежде чем начать снова. Правда в том, что я не могу перестать думать о тебе. Я схожу по тебе с ума. Ты такой классный! Как только он это записал, он понял, что это было правдой. Он действительно считал Салли-Кромсали классным. Он считал Салли-Кромсали одним из самых классных людей, которых когда-либо встречал. Прекрасный и яркий и замечательный, лучше, чем Трэвис когда-либо мог надеяться стать. Такой вид, которым он мог только мечтать любоваться издалека. Он сделал ещё один вдох, чтобы успокоиться. Не получилось. Но я знаю, что эти чувства неправильны. Парень не должен чувствовать подобное. Живот скрутило ещё сильнее. Я горю от стыда, даже когда пишу это. Он так крепко сжал карандаш, что костяшки пальцев побелели. Мой отец убил бы меня, но я не могу вечно жить в его тени. Я просто… Я просто… Он просто что? Даже Трэвис не знал этого, честно говоря. Он понятия не имел, что хочет сказать дальше. Он провел следующие двадцать минут, записывая и переписывая письмо, впопыхах набрасывая предложения быстрее, чем мог их написать, всё больше расстраиваясь, пока наконец отец не накричал на него, чтобы тот поторопился. Он чуть не разорвал бумажку пополам в спешке, чтобы запихнуть её на дно своего рюкзака. И вот теперь он стоит в туалете, перечитывает своё письмо Салу Фишеру и ненавидит каждое слово этого письма. Трэвис скомкал бумажку в руках, словно это могло бы его утешить, и швырнул её в мусорное ведро. Он не стал проверять, попала ли она в цель. Он почти предпочёл бы, чтобы она отскочила от края мусорного ведра и упала на грязный пол в ванной, где его стыд и отвращение к себе могли бы втереться в линолеум, где им и место. Он не услышал, как письмо приземлилось за хлопком двери кабинки. Крышка унитаза была холодной, но он был не против этого ощущения — оно компенсировало жар, который, казалось, распространялся по его груди, душил лёгкие, щипал глаза, обжигал внутреннюю часть рёбер, словно в его желудке кто-то зажёг свечи. Трэвис обнял себя за талию и сжал изо всех сил. Он понимал, что вот-вот расплачется, и впервые ему хотелось дать себе волю. Ему было всё равно, будет ли это по-девчачьи, или слабо, или трусливо. Ему было всё равно, что его дыхание, хриплое и прерывистое в тишине туалета, граничило с гипервентиляцией. Он хотел гипервентиляцию. По крайней мере, тогда он бы испытывал эмоцию, которую понимал. Дверь в туалет распахнулась, и Трэвис зажал рот рукой в ​​отчаянной попытке замолчать. Звук кроссовок незнакомца, ступающего по кафельному полу, был громче и резче, чем следовало, и Трэвис крепко зажмурил глаза, словно закрыв их, окружающий мир мог раствориться. Он медленно вдохнул, стараясь не выдать нежданному гостю своего присутствия, но сдавленные голосовые связки раскрыли его с трудом сдерживаемым удушьем. Шаги по плитке остановились, словно от удивления, замерли на мгновение, прежде чем шагнуть на два фута вперед, к укрытию Трэвиса. Трэвис сжался сильнее, пытаясь заставить себя замолчать. Может, его не услышали. Может, его не услышали. Может, его не услышали. Может– — Есть тут кто? Блядь. Голос был приглушённым, но отчётливо слышен прямо перед кабинкой, где сейчас прятался Трэвис. На секунду потеряв самоконтроль, он проклял Бога за то, что тот позволил этому случится. Больше всего на свете он хотел, чтобы тот, кто был по ту сторону двери, пошёл к черту и оставил его упиваться своим несчастьем и дальше. Трэвис решил дать ему это понять. — Слышь, мудила! Отсохни! — слова были резкими, но тон всё-таки его выдал. Он не звучал злым, он звучал… измученным. — Трэвис? Нет. Нет. Чёрт. Блядь. Не он. Не он. — Ты только что… плакал? Эта ебучее беспокойство. Обычно, услышав, как голос Сала Фишера смягчается от волнения, внутренности Трэвиса начинали немного плавится, но именно в этот момент его снова затошнило. — Салли-Кромсали? Я… нет! — в его голосе было отчётливо слышно удивление, но Трэвис быстро скрыл его за ядом. — Какого чёрта? Человеку уже одному нельзя побыть, что ли? Тишина. Трэвис прикусил язык, молясь, чтобы Сал понял, что тут ему не рады, и оставил его в одиночестве, оставил в одиночестве с его отвратительными эмоциями и тошнотворной ненавистью к себе, оставил в одиночестве, чтобы он сгнил от своего стыда. После всего того, что Трэвис с ним сделал, он этого заслуживал. — …почему ты так меня ненавидишь? Трэвис этого не ожидал. Его разум начал лихорадочно искать ответ. Он молчал, не зная, что ответить. Правда была слишком сложной, слишком уличающей. Он кое-как понимал её сам, а Салу Фишеру, из всех людей, он бы точно не смог объяснить. Какое-то время он просто сидел растерянно, пока его мозг наконец не додумался с ответом, и из глубин его подсознания вырвались первые слова, которые он смог произнести. — Потому что ты и твои дебильные друзья — кучка гомосеков! Это противоестественно! Неправильно! — чем больше Трэвис говорил, тем больше его слова относились к нему самому, а не к Салу. Он не остановился, сказав то, что подсказывала ему тошнота. — Бог никогда тебя не полюбит! Так почему я должен?! Снова тишина. Трэвис впился ногтями в ладонь так сильно, что остались следы. Пойми намёк, Салли-Кромсали. Ради Бога, пожалуйста, просто пойми намёк. Но Салли никогда не был в этом хорош. — Ты ведь знаешь, что мы на самом деле не геи, да? Трэвис этого не знал. Или, может, знал, но не хотел признавать. Может, притворяться, что все они гомики, было просто ещё одним извращённым способом оправдать его ужасные поступки. Или, может, это просто было надеждой. …подождите, надеждой? Надеждой на что именно, блядь? Трэвис покачал головой, пытаясь прояснить мысли. Он не хотел слишком много об этом думать, хотя подозревал, что уже знает ответ. — Ну, кроме Тодда. Он прям само гейство, — добавил Салли почти между прочим, его голос потерял нотку серьёзности, прежде чем он продолжил: — Но это часть его, и мне кажется, это прекрасно. Он один из милейших людей, кого я знаю! Как вообще можно ненавидеть Тодда? «Я ненавижу Тодда», — с горечью подумал Трэвис, хотя эта мысль и не имела под собой реальной силы. У него заканчивались обидные слова, которыми он мог бы отбиться от Сала. Ни один из его предыдущих ответов, казалось, не срабатывал. Сал не звучал сердито — в то время как Трэвис с каждым словом сдерживал порывы кричать, голос Сала был таким же ровным, как и всегда. Он никогда не поймёт, как Салу удаётся всегда быть таким чертовски спокойным. От этого у него по коже пробежали мурашки. Он решил ответить раздражённым «Гр-р!», надеясь, что этого будет достаточно, чтобы Сал наконец-то замолчал. Под дверью кабинки голубоволосый мальчик переминался с одного потёртого высокого кроссовка на другой. — Тебе это отец внушает? Это застало Трэвиса врасплох. Но только на секунду, потом, откуда-то из глубины его души, сразу же вспыхнуло желание защититься. — То, что мой отец — проповедник, не значит, что я его собственность! Я свободный человек! Как только эти слова слетели с его губ, он понял, что это ложь, понял, что и Сал это знает. Он приготовился услышать злостный ответ, которым Сал его непременно сейчас одарит. — Да, но… — тон Сала мягко, искренне понизился. Чувство, которое Сал вложил в свой голос, перехватило у Трэвиса дыхание. — Ну, как-то грустновато ты выглядишь, чувак. Трэвис никогда не узнает, откуда у Сала такая интуиция. Он пытался ненавидеть это, но просто… не мог. Он обнаружил, что есть много вещей, которые он просто не может ненавидеть в Сале. — Твой отец не слишком на тебя давит? Бьюсь об заклад, быть сыном такого сильного человека — нелегко. Синяк под правым глазом Трэвиса вспыхнул болью. — Ты… — дрожа, он тяжело сглотнул. Зачем он это говорит? Он раскрывает слишком много. Надо заткнуться. Слова словно сами собой слетели с его губ: — Ты не представляешь, каково это. — Мне жаль, чувак. На этот раз искренность Сала всколыхнула волну гнева в горле Трэвиса. Он снова сглотнул, тяжело, чтобы звучать грубо. — Не надо меня жалеть, Салли-Кромсали, — горько сказал он. — Мне не нужна твоя жалость. — Ты ведь понимаешь, что нам необязательно быть врагами? Что? — Я думаю подо всей этой злостью скрывается хороший человек, который боится быть самим собой. Трэвису, должно быть, всё это снится. — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить или, может, ненадолго оградиться от отца… Можешь зависнуть со мной. От нежности в голосе Салли ему захотелось плакать. Трэвис так сильно вцепился в край унитаза, что его пальцы побелели, он пытался успокоить свой бешенный пульс. — Почему… — на этом слове он задохнулся. Сделал вдох, подождал немного, затем попытался снова. — Почему ты ко мне так добр? — Я не считаю тебя плохим человеком, Трэвис, — сказал Сал Фишер. Так, будто это было самой очевидной вещью на свете. В этот раз Трэвис заплакал по-настоящему. Слёзы, тёплые и солёные, катились по его губам. Он смотрел на эти потёртые высокие кроссовки под дверью кабинки, словно они могли исчезнуть, если он закроет глаза хоть на секунду, словно всё исчезнет, ​​если он моргнёт. Что-то металось, тугое и тёплое, в его груди, и в этот момент всё, чего он действительно желал, это сказать Салу правду. — Знаешь, я не ненавижу тебя… и твоих друзей, — последнюю часть он добавил слегка поспешно. За дверью кабинки Сал тихонько, бархатисто рассмеялся, это заставило что-то в животе Трэвиса зашевелиться. — Я так и не думал, — сказал он. В его голосе звучала улыбка, и от этого Трэвис покраснел, тепло разливалось от рёбер и поднималось всё выше и выше, согревая грудь, опаляя шею румянцем. Губы были сухими, несмотря на слёзы, которые текли по ним, и он нервно облизнул их. Что скажешь на это, Трэв, а? «Прости, что так херово к тебе относился, просто ты вызывал у меня все эти отвратительные гейские чувства, и я не знал, как с ними справиться, поэтому вместо этого я просто врезал тебе по носу»? Трэвис вздохнул. Он мог бы начать с извинений. Пока что это было наименьшее, что он мог сделать. Может, это и эгоистично, но даже если Сал не примет извинений, он все равно хотел их сказать. — Я… я думаю… — Скажи это. Скажи это, ты, абсолютное ничтожество. — В общем, мне жаль, что я был таким мудилой. Ты… Ты этого не заслуживаешь. Он ненавидел, насколько слабым был его голос, насколько жалко он себя чувствовал. Но по крайней мере, он это сказал. Теперь, даже если Сал отвергнет его напрочь, развернётся и рванёт из туалета, чтобы никогда больше его не видеть, по крайней мере, он это сказал. Но, конечно, Сал этого не сделал. Вместо этого он прижал свою изящную руку к двери кабинки и сказал, нежно и приветливо: — Это многое для меня значит. Правда. Спасибо. И когда я говорил, что я рядом, если захочешь подружиться… — Трэвис представил, что если бы они вели этот разговор лицом к лицу, Сал смотрел бы ему прямо в глаза. — Я серьёзно говорил. Что-то в животе Трэвиса снова зашевелилось, на этот раз сильнее, неприятно сползая вниз. — Не испытывай удачу, Салли-Кромсали! — резко сказал он, пытаясь отогнать это чувство. Внезапно он вспомнил о другой бумажке в кармане — той, которую взял с парты Сала тем утром. В тот момент он не думал о том, что делает. Честно говоря, он боялся, что это какое-то письмо с оскорблениями, и хотел избавиться от него сам, хотя никогда бы в этом не признался. — Кстати, держи– я собирался смыть это в туалет, но, думаю, тебе пригодится. Нашёл на твоём столе. «Не спрашивай, почему оно у меня, — отчаянно подумал он. — Блядь, пожалуйста, не спрашивай, почему оно у меня». Сал не спросил, почему оно у него. Он просто полез под дверь и взял конверт из слегка дрожащей руки Трэвиса, его маленькие, тонкие пальцы опасно приблизились к его собственным. Он тихо пробормотал что-то себе под нос, вероятно, прошептав то, что было написано на конверте. После того, как невысокий мальчик выпрямился, Трэвис отдёрнул руку и снова обхватил ею живот. — Л-ладно, а теперь проваливай, чтобы я мог побыть в одиночестве, — грубо пробормотал он, игнорируя своё неравномерное сердцебиение. — И, эм… — кроссовки Сала развернулись и направились обратно к двери туалета, Трэвиса охватил приступ паники, он запнулся на следующих словах: — Никому не рассказывай об этом, или ты труп! Кроссовки замерли. Трэвис сдержал порыв удариться головой о стену. У них только что был этот тошнотный разговор по душам, и он, сука, выдал это? После того, как чуть не сдох, пытаясь извиниться? Чёрт возьми. Он попытался исправиться, его голос дрожал от смущения: — Эм… ​​то есть, просто… Никому об этом не рассказывай, хорошо? Пауза, а затем: — Не расскажу. Обещаю. Трэвис снова услышал улыбку в голосе Сала. Он прислушался к тихо удаляющимся шагам голубоволосого мальчика, услышав скрип открывающейся двери, а затем мягкий хлопок закрывающейся, он выдохнул, сам не осознавая, что задерживал дыхание. Почти осторожно он опустил ноги обратно на кафельный пол, сосредоточившись на вдохе воздуха через нос, а затем медленно выдохнув. Его руки всё ещё дрожали. Глубоко в животе что-то всё ещё неустанно кружилось, сжималось, согревало и… Увеличивалось. Словно оно росло из неизвестного источника внутри его груди. Трэвис закрыл глаза и подумал о смехе Сала Фишера. Он знал, что есть полно других вещей, о которых ему бы следовало подумать, но сейчас всё, чего он хотел, это думать о смехе Сала Фишера.