Взгляд холоднее морозной зимы.

Глава 2. Хаос против порядка. Ксавьер шагал прочь от площади, но каждый его шаг только сильнее напоминал об ударе. Грудь ещё помнила чужое плечо, а пальцы — шершавый край перил, за которые он хватался, чтобы не упасть. В коридоре университета было тише, чем на ярмарке, но в голове всё гремело. — «Что этот нечесаный нахал себе позволяет?» — Мысль вспыхнула резко, почти со вкусом металла на языке. Перед глазами снова разлетались белые листы доклада — тот самый доклад, над которым он сидел пол ночи, выравнивая таблицы и шлифуя формулировки. Чёткие строки, идеальные поля, аккуратные подписи. И посреди этого — грязный, влажный след подошвы, размазанная грязь, будто кто‑то прошёлся по его работе так же легко, как по мокрым листьям на мостовой. Ксавьер сжал папку так, что она жалобно хрустнула. — Мало того, что влетел в меня посреди дороги, так ещё и ногой по докладу. Конечно. Почему бы нет? Для него же всё вокруг — просто фон. Город, люди, чужой труд — декорации для его вечного цирка. Ему всегда казалось, что мир можно удержать в порядке. Правильное расписание, аккуратно сложенные конспекты, ровные оценки, вовремя сданные отчёты — каждая мелочь на своём месте. Грансвиль с его праздниками он любил именно за это: да, вокруг шум, гирлянды, сладкая вата и смех, но за всем стояли таблицы, планы, утверждения, подписи. Уютный, упорядоченный хаос, который он понимал и контролировал. Арон не вписывался ни в одну строку его внутренних списков. Растрепанные тёмные волосы, падающие на глаза, сбитые костяшки, тяжёлый, дерзкий взгляд. Куртка, в которой всё время что‑то шуршит и звенит — то цепь, то ключи, то ещё какая‑то ерунда в карманах. Запах табака, дешёвого одеколона, энергетика. Вселенная, собранная из вещей, которые Ксавьер никогда не допустил бы в свою жизнь. —Бежит, не глядя куда- то, врезается, спорит… хоть бы просто сказал “извини”. Нет, конечно. Проще сделать вид, что виноваты все вокруг. Злость расползалась внутри медленно, вязко. Не крикливая, не бурная — тяжёлая, плотная, та, что вцепляется изнутри и не отпускает. Его особенно бесило, как уверенно Арон поднял на него глаза после столкновения. Ни смущения, ни попытки оправдать себя — только вызов. Как будто это он, Ксавьер, нарушил чьи‑то правила. —«Ты не единственный, кто по ней ходит».— Фраза отозвалась в голове так, будто её повторили вслух. Ксавьер скривился. — Я хоть смотрю, куда иду. Я не бегаю по городу, как собака без поводка. Смешно слышать про подобное от человека, которому плевать, что под ногами — мостовая, чужие бумаги или чужая жизнь. Он остановился у подоконника, опустил взгляд на верхний лист. Грязное пятно в углу резало глаз сильнее, чем любые реплики. Всё внутри требовало выбросить испорченный лист, перепечатать, перечертить таблицы, чтобы ни следа не осталось. Сам факт, что след Арона сейчас живёт на его идеальной странице, казался личным оскорблением. — Он даже не понимает, что сделал. Для него это просто бумажки. А для меня — часы работы. Мои планы. Моя репутация перед комиссией. И этот боксёрский бардак врезается, топчется и ещё смеет огрызаться. — Ксавьер почувствовал, как уши наливаются жаром. Снаружи, через окно, виднелись огни ярмарки — тёплые, мягкие, спокойные. Город жил так, словно ничего не случилось. Только у него внутри всё стояло на дыбах: удар, пятно, цепь, серьга, тёмный взгляд исподлобья. —Хаос. Он — ходячий хаос. И мне придётся иметь с ним дело? В моём университете. В моём городе. — Он глубоко вдохнул, заставляя себя расправить плечи и выровнять выражение лица. Снаружи — тот же идеальный Ксавьер: ровная осанка, собранные черты, лёгкая, контролируемая улыбка. Но где‑то под этой гладью уже тлело раздражение, которое совсем не собиралось гаснуть. —Ладно. Раз так, просто так я это не оставлю. Если он решил влезть в мой мир — пожалеет об этом первым. ‐ Твёрдо закончил парень. Ксавьер ещё долго не мог успокоить дыхание, но мир вокруг постепенно снова подстраивался под его шаг. Коридор, двери аудиторий, знакомые лица — всё становилось на свои места, как аккуратно разложенные по папкам бумаги. Только внутри оставалась тяжёлая, тягучая злость, к которой он не привык и которую терпеть не мог. Он прошёл мимо окна, и в отражении на секунду увидел себя — идеальный силуэт, ровная осанка, собранное лицо. Ни следа той вспышки, что едва не сорвала с него маску. Ксавьер чуть поправил галстук, будто закручивал на нём последнюю гайку контроля, и решительно двинулся к аудитории, утаптывая раздражение глубже. Арон же в тот момент был зол настолько, что даже сам себе казался чужим. После ссоры с Ксавьером он вошёл в здание университета, но уже на первых ступеньках понял: если сейчас пойдёт прямо на пару, его просто разорвёт. Голова гудела от обрывков фраз, кулаки зудели, плечи были напряжены до боли. Он резко развернулся и вместо лестницы к аудиториям выбрал чёрный выход, ведущий во двор за университета. Там, где редко ходили студенты, где не было ни ярмарочных огней, ни чужих взглядов — только стена, сырая земля и слабый запах металла. У стены Арон остановился, будто упёрся в невидимую преграду, и только тогда позволил себе вдохнуть глубже. Пальцы дрожали, когда он доставал сигарету. Зажигалка упрямо безуспешно щёлкала не загораясь, и это мелкое упрямство зажигалки бесило почти так же, как недавний разговор. Наконец кончик закурился, оранжевый свет сверкнул но кончике сигареты, выхватив из полумрака его сбитые костяшки — грубые, чужие всему этому аккуратному университетскому порядку. Он затянулся резко, почти болезненно. Дым обжёг горло, но мысли не успокаивались. — Из‑за пары листочков и костюма меня опять выставили виноватым. Конечно. Кто ещё, если не я. — раздраженно высказал парень сам себе в одиночестве. Перед глазами снова всплыл Ксавьер: чёрный жилет, белая рубашка, идеальный галстук и этот холодный, стеклянный взгляд, который с первого же слова решил, что Арон — проблема. С каждым вдохом памяти, а не воздуха, злость только крепла, набирала жар, как спираль в старом обогревателе. Он бросил окурок под ноги, раздавил его носком — и в тот же миг что‑то внутри сорвалось. Кулак сам вырвался из кармана и со всей силы врезался в шершавую стену. Удар прозвучал глухо, кирпич отозвался вибрацией, по коже побежали острые искры боли. Арон коротко рыкнул, выругался сквозь зубы, но руку не отдёрнул сразу — будто хотел пробить не стену, а ту холодную маску, что только что стояла перед ним на площади. Боль немного прочистила голову. Сердце по‑прежнему стучало слишком громко, но мысли собирались в одну чёткую линию: теперь это не просто неприятная встреча. Пока он не докурил и не ударил по стене, злость была размазанной, липкой, а теперь превратилась в ясное, упёртое чувство — где‑то в этом университете у него появился человек, которого он искренне ненавидит. Только когда дыхание стало ровнее, Арон снова спрятал расцарапанный кулак в карман и двинулся к входу. Снаружи — всё тот же айтишник, опаздывающий на пару; внутри — тот, кому для сохранения хоть какого‑то спокойствия пришлось сперва выкурить сигарету за универом и оставить кусок злости на холодной стене.