Il Travestimento

      

Хлопнула входная дверь. Зашуршало чёрное пальто из драпа и в полутьме соскользнуло с белой фигуры, стоявшей в прихожей. Воздух дрогнул, наполнившись лёгким запахом мороза и застоявшегося, неплохого для того года, аналогом английского одеколона, который уже вряд ли можно было выстирать из ткани. Напольная вешалка без ножки качнулась от веса верхней одежды на своём крючке, Риккардо расслабил плечи и тяжко выдохнул. Вместе с этим вздохом он попытался высвободить всё напряжение, что накопилось в нём за день. Он размял кисть, всё ещё ощущая как в руке неудобно лежал тяжёлый пистолет. Как быстро побагровел пол. Крики, приглушённые толстыми стальными стенами. Медный запах крови. Грудную клетку что-то сдавило и пульс ушёл вниз, спасаясь бегством в животе. Кожаные перчатки со скриптом были стянуты с бледных благородных рук, точно из фарфора. Как у той куклы в шёлковом платье и аккуратной кружевной шляпке, которая стоит в большой витрине у магазина игрушек. Казалось, выходя из пекарни, все девочки засматривались с благоговением на её большие терпеливые глаза и длинные вьющиеся локоны, надеясь обнаружить её под ёлкой, щедро преподнесённым подарком к Рождеству. Сегодня другая, похожая кукла славно потрудилась, опустошив несколько счетов в банке, возможно, оставив какую-то семью без сбережений. Возможно, ребёнка без желанного подарка, девочку без своей фарфоровой подружки. Риккардо с силой зажмурился, разгоняя сонливость, напавшую на него в тёплом помещении. Попытался. Но от того только сильнее начала беспокоить ноющая голова и покалывание в шейном позвонке. Всё говорило лишь о тщетности его стараний. Наконец он обратил внимание на тишину. Искусственную. Слишком несвойственную для места, в которое пришёл. Он ведь вернулся не домой. А шагнул через порог в чуждый ему обитель хаоса. Он устремил свой взгляд вглубь квартиры и его веки ещё сильнее отяжелели. В тёмной комнате, заваленной коробками, почти у самого окна, стояла высокая облезлая ель. Её редкие ветки были увешаны гирляндой, тускло отсвечивая жёлтым, не тёплым медовым цветом, а больше похожим на освещение в затхлой коморке. Она иногда помигивала от нестабильного напряжения. А рядом, на хлипком табурете стоял Чарли, балансируя на одной ноге и пытаясь понять куда бы пристроить вычурно пёстрый рождественский шарик. В конце концов, он заметил пришедшего и его сосредоточенное лицо сменилось на привычное, открытое. До скрипа зубов беззаботное. — Риккардо! — звонко воскликнул он, от резкого движения, едва удержавшись на табурете. Он устойчиво встал на деревянную поверхность двумя ногами, найдя опору на тоненькой ёлке. Она качнулась и один из шариков упал со звуком, будто кто-то щёлкнул по краешку стеклянного стакана, чудом не разбился — покатился по потрескавшемуся полу к ногам в начищенных туфлях. — Я уж думал, тебя сегодня не будет! — раздалось вдобавок радостному возгласу. Де’Карли обвёл соседа усталым взглядом и чем дольше он смотрел, тем сильнее сводились его брови. Он поднял ёлочную игрушку: на ощупь шершавая, неровная, как от толстого слоя краски. Ну конечно. Узор слишком сильно напоминал излюбленный художником абстракционизм. Де’Карли прошёл несколько шагов и, настигнув сожителя, протянул ему шар. Стоя у ели, он уловил яркий запах хвои, акриловых красок и плесени. — Где ты откопал этот веник? — кивая в сторону ёлки, Риккардо сказал полушёпотом, как будто беспокоясь о том, что дерево его услышит. Его брови изогнулись, губа слегка приподнялась в неприязни. Он явно не собирался мириться с новым благоухающим «сожителем», как будто Батлер принёс в дом не ель, а большую грязную дворнягу. Чарли лишь гордо приподнял подбородок: — По хорошей цене взял на распродаже! Здорово я придумал, скажи! — он всплеснул руками, да так живо, что ножки табурета не выдержали и тот, завалившись, шлёпнулся на пол. Тонкая нога задела провод и гирлянду закоротило: она чаще замигала в эпилептическом припадке. Парень быстро сел на колени и стал суетливо поправлять провод, загибая его оголённую часть под определённым углом. Через мгновение, гирлянда снова слабо вспыхнула на ёлке. Де’Карли от чего-то вспомнил, что электрических розеток у них никогда врезано не было. Он проследил длинную дорожку провода, который выходил за пределы комнаты, протискиваясь в крошечную, почти незаметную щель между неровной стеной и дверью, и медленно вытолкнул из себя: — Ты… подключился к соседям? Чарли только легко пожал плечами со своим фирменным непричастным лицом, как будто это снимало с него всю ответственность. На удивление, так всё и было. Каждому легко поверить его простоту и наивность, и художник, почему-то, это прекрасно знал. И умел беспроигрышно пользоваться этим, когда было нужно. Так, улыбнись себе недогадливо, похлопай огромными глазами и всё тебе сойдёт с рук, как бы сильно не напортачил. Порой Де’Карли это ненавидел. И в то же время пытался всячески оценить возможности художника: для запертого в собственном мире, который помещается в скромную студию на окраине Нью-Йорка, понимание этого психологического приёма было феноменальным с его стороны. Правда, не всегда были различимы моменты, когда Батлер просто притворялся простачком, а когда его нестандартные мозги действительно съезжали набекрень. В этом была и ещё одна его опасная черта — непредсказуемость. Что Риккардо тоже недолюбливал. Художник вернулся к ели, расправляя руками её тёмно-зелёные ветки. — На повестку дня не хватало только пожара. — проворчал Риккардо, намекая на, ненадёжно потрескивающую, гирлянду, но не стал ничего предпринимать. Он равнодушно обошёл парня и свалился на потрепанный диван, подложив руки под голову. Гирлянда ещё раз проморгалась и потухла, погрузив комнату из сумрака во тьму. Батлер снова попытался поправить провод, но на этот раз волшебства быстрой починки не произошло. Наступила тишина. Но не надолго – чиркнули серные спички. На столе зажглась пыльная свеча, вылепленная из цветных обрезков старого воска. Тёплый свет от огня упал на мебель, лицо художника и злополучную ель. Теперь освещение делало её меньше похожей на огрызок, скорее на мистическую тёмную фигуру у окна, где расписные ёлочные шары отражали тусклые лучи, почти светились, — К слову о «повестке дня», — тихо заговорил художник, — Ты же знаешь, что сегодня сочельник? Из груди Риккардо снова вырвался тяжёлый вздох. — Спрашиваешь так, будто весь Нью-Йорк не кричит об этом на каждом углу. Но не скажу, что это плохо, когда народ так погружён в праздничные настроения… Это значительно упростило мне работу сегодня. — он потянулся до хруста в суставах и прикрыл глаза, оставляя все трудности в прошлом и принимая с лёгкостью настоящее – его положение лёжа на мягком продавленном диване и грядущий сон, после которого снова найдутся силы пробиваться через тернистый путь жизни в этом проклятом городе. Но что-то мягкое и увесистое шлёпнулось ему на живот. Риккардо вздрогнул и открыл глаза — в него бросили зелёную сумку с художественными принадлежностями, которая не закрывалась до конца от торчащих кистей и тюбиков с краской. Высокий голос снова резал слух сквозь тишину и пелену усталости. — Вот и чудно, собирайся скорее! — Чарли уже надевал поверх своего нелепого жёлтого свитера старенькое коричневое пальто, которое было ему коротковатым в рукавах. Ведь дело было даже не в финансах достать новую модель, по размеру. Риккардо всё настаивал, не любил, когда художника продувало по собственной глупости. От него было вдвое больше хлопот в такое время. А Чарли заходился кашлем, температурил, но ни о чём не жалел. И всё смотрел на своё прохудившееся пальтишко с каким-то странным блеском в глазах и с улыбкой отнекивался от обновки. Всегда находил причину. Но они, конечно, все были не настоящими. Случается, что тяжело расставаться с привычным: будь то вещи, дом или старые друзья. Кажется кому-то, что это просто поношенное пальто, и так оно и есть. Вещь она и есть вещь. Но для кого-то оно стоит больше тысячи таких же новых или даже лучше. Так стоит дорогая память, кусочек своей жизни, который так просто не выкинешь. Чарли, вечно стремившийся к новому, шагающий в ногу со временем и даже, иногда, перегоняющий его, был не таким. Не скучал по старому, не оглядывался назад. Но почему-то хватался именно за это посредственное, непримечательное пальто. Он поправил его воротник и усмехнулся, — Глупо в такой праздник сидеть дома. Де’Карли медленно сел, скидывая с себя сумку, с негодованием наблюдая за суетившимся соседом. — Иди сам на свою полуночную мессу… — О, нет, я не потащу тебя в церковь. — художник обернулся. Свет от восковой свечи обрисовал широкую улыбку на его лице, в темноте выглядящая немного безумной, как в те минуты, когда парень был одухотворён какой-то очередной идеей. — Мы идём в другое место. После этих слов наступила тишина, та, что с нетерпением ожидает своего нарушения. Спокойная, но требовательная до коликов. К этому времени Де’Карли уже заранее знал, что будет дальше, когда прозвучит короткий отказ, захлопнется дверь в квартиру и Батлер оставит его одного. На сегодня. Всё кончится неделей, если не больше, этого назойливого, зудящего недовольства. Чарли вовсе не злопамятен, но он определённо был одержим. И если эта ситуация станет его центром, он, как стрелка часов на двенадцати, всегда будет возвращаться к этому моменту снова и снова, как к незаконченному эскизу, станет выискивать новые обиды и корябать их на полотне их общего быта. И тогда на спокойствие в ближайшее время можно не рассчитывать. Оно затеряется, но не умрёт. Вопрос лишь был: «как надолго?». И эта неопределённость была такой же невыносимой, как и сожитель временами. Он неподвижно смотрел на улыбчивого Чарли, понимая, что тот верит, что снаружи его ждут. Сейчас эта улыбка сольётся с толпой праздных лиц на улицах, среди неживых огней. Возможно, подарит другим свой ослепительный свет, а возможно, его поглотит огромный организм из людей, которые тоже, как и сам Де’Карли, лишь пытаются себя убедить, что чудеса случаются. И всё же, наперекор мечтам, остаются отчаянными и жестокими. Но ведь кто-то же должен всё ещё по-настоящему верить? Он опустил взгляд на сумку с красками, лежащую у ног. За окном город бессовестно шумел, взывая присоединиться к блаженному веселью. Упёршись в колено, он неторопливо встал с места и одним привычным движением снова накинул пальто, но уже, видно, по другому случаю. Спустя несколько недолгих секунд, завязывая алый шарф на шее, он безразлично выдал, поставив перед фактом до одури довольного художника: — С тебя выпивка.

* * *

      Ночь, как рождественский пудинг, сгущалась в сладком празднестве незаметно. Снег безмятежно падал и ложился под ноги бархатным ковром. Под яркими городскими огнями он сверкал на заледеневшем тротуаре золотым отливом, чем напоминал пол стальной хранилищной камеры банка, по которому Риккардо, как и сейчас, утром шагал также уверенно, но с нехорошим предчувствием внутри. Алые глаза выискивающе осматривали улицу, в надежде заприметить недобрые знаки, что опасность может быть близко, как он делал это весь этот день… Но находили лишь светлую макушку и многоэтажные дома, что зажигали гирляндой тёплый свет в своих окошках, напоминая высокие рождественские ели. Дорога была длинной. Чарли шёл вперёд, вдоль по району, в котором они жили, но озирался по сторонам так, будто был впервые в этом месте. Он ловил взглядом каждую мелочь, каждый рождественский бант на фасадах магазинов, каждый огонёк и каждое движение губ прохожих, желающих незнакомцам счастливого Рождества, как будто в один вечер все стали друг другу хорошими друзьями. Он остановился, ощущая тягучий аромат карамели из ближайшей кондитерской и совсем позабыл, что до этого вёл за собой мрачного Риккардо. Воздух казался сладким, а снежинки сахарными хлопьями; кто-то мимо пронёс небольшую ель, стряхивая с неё снег, и всё смешалось с лёгким запахом свежей хвои, отдавая чем-то вязким и уютным. — Ты… ещё долго так будешь стоять? — раздался голос Риккардо позади. Он звучал замученно. И это чувство было не от физического ощущения, а снова от того отвратительного незнания конечной цели. Художник сказал, что ведёт их куда-то, но на деле всё это было больше похоже на бессмысленную вечернюю прогулку. Он просто ходил кругами и издевался над мафиози. — Если ещё не придумал куда идти, сделай милость, подумай до завтра. А сейчас, я предлагаю вернуться в лофт, пока мы ещё не успели уйти в другой конец Нью-Йорка. Чарли оглянулся на него. И замер. Уставившись на что-то, что находилось за спиной Де’Карли, глаза парня в удивлении раскрылись. Риккардо резко обернулся назад. Но ничего не увидел. Ни полиции, ни врагов, ни того, что могло бы также восхитить художника. Тут же он почувствовал как ему прилетел в спину снежок. Не поворачиваясь лицом к спутнику, он тяжело выдохнул: — Смешно, Чарли. Но когда в него врезался очередной комок, он сгрёб ладонью немного снега и бросил его в чужую сторону. — Не попал! — раздался весёлый голос в нескольких метрах от него. Чарли расставил руки в стороны, как бы показывая, что он даже не старался увернуться. Риккардо подкинул новый снежок в руке, прожигая взглядом Батлера: — Повезло. Он сделал опасный шаг навстречу и Чарли тут же невольно отступил назад. Бросок был сильным. Но цель успела пригнуться, схватившись за голову. Снежок пролетел мимо. И когда парнишка понял это, рассмеялся. — Сбит прицел, Риккардо? Открытая насмешка вдруг что-то распалила внутри уставшего мафиози, кровь верно стала закипать. Он сжал кулак вместе со снегом, скрипнув кожаной перчаткой и стал медленно подходить к Чарли. Последний не сразу понял, но когда осознание наконец пришло в его голову, было поздно. Риккардо уже был очень близко. Художник в панике забрал в руку снега, но не успел скрепить его, а кинул в Де’Карли, просто слегка обсыпав его пальто. В ответ крепкий снежок врезался в его щёку и Чарли потерял равновесие, упав в сугроб. Алые глаза победно смотрели на проигравшего, возвышаясь над ним. — Теперь попал. — с поражением, Чарли сам ответил на немой вопрос парня. Риккардо хмыкнул и протянул руку лежачему. — Ты же знал, что так будет. — холодная тощая рука приняла помощь и Чарли встал на ноги. Но не стал отряхиваться, а обманно бросил последний снежок в противника. За шиворот чёрного пальто попал снег. Риккардо в момент изменился в лице, почувствовав как жжёт холодом шею и противно растаявший снег стекает ручьём по спине. — Чарли! — недовольно прикрикнул он и провёл рукой по внутренней части влажного воротника, избавившись от остатков снега. К этому моменту художник уже ушёл на приличную дистанцию и, как будто из укрытия, бросил провокационное: «Ты тоже мог бы и догадаться!» Де’Карли сурово посмотрел на него и демонстративно выставил указательный палец. Затем второй, третий… Батлер сощурился и только на шестом пальце понял, что это были секунды форы, которые даёт ему мафиози. Это означало только одно: «пора делать ноги». Он едва не подпрыгнул на месте и стал удирать оттуда, с лёгким испугом и предвкушением понимая, что Риккардо почти досчитал. Конечно, далеко убежать не удалось. Оглянувшись назад, он не заметил мальчишку, что усердно тащил за собой через снежные кочки деревянные санки. Чарли спотнкулся о них и снова упал на снег, перевернув детские сани стальными полозьями вверх. Мальчик, одетый в плотные стёганые штаны, встряхнулся и нахлобучил шапку до самых бровей, сжимая с силой верёвки санок в своей шерстяной варежке. На его красном от мороза лице в миг отразилось возмущение. — Эй, длинноногий! Ты глаза шире-то раскрой! — глухо прозвучало из-под большого шарфа, который прикрывал нос мальчишки. Он постучал кулаком по виску. — Куда прёшь как паровоз бестормозный?! Чарли прикрыл глаза и неловко улыбнулся ему, приподнявшись с места: — Извини, дружище, не заметил. — небрежно стряхнув с деревянных дощечек снег, он поставил их обратно на «ножки». Мальчик был готов взорваться новой волной ярости, но… ничего не сказал в ответ. Его взгляд был железно прикован к фигуре, неспешно приближающейся к ним: высокий, черный силуэт мужчины, стоящий неестественно прямо. Он вышел на свет фонаря. Его чёрно-белые волосы были слегка растрёпаны от игры в снежки, но это только придавало остроты чертам мертвенно-бледного лица. Расчётливый взгляд сверкнул алым, он оценивал его, маленького, уязвимого, смотрел сверху-вниз, как мясник смотрит на забойного поросёнка, которому пришёл свой час. Ярость в ребёнке испарилась, будто влага на растопленном камине. Из его приоткрытого рта донёсся короткий сиплый звук, растворившись в холодном воздухе тёплым клубом пара. Не отрывая своего овечьего взгляда от Де’Карли, он медленно вытащил из кармана листок, сложенный в несколько раз. И когда расправил его, голубые глаза стали огромными от ужаса. Они метнулись между объявлением о розыске, Чарли и самим Риккардо. Бог знает, что пришло в детскую голову в тот момент, но он несомненно видел смертельную опасность. И мальчишка дёрнулся. Даже не попытавшись поднять сани, рукавички разжали поводья и он пустился в бегство, путаясь в ногах, оставляя за собой только дорожку из следов на позолоченном снегу. — Чего это он? — Чарли в лёгком недоумении оглянулся на мафиози и пожал плечами, — Я же нечаянно. Риккардо молча смотрел вслед ребёнку, который давно скрылся за поворотом и спрятался за надёжной бетонной стеной. Он посмотрел на отпечатки маленьких ботиночек на снегу, ведущие в темноту и, не глядя на брошенные в страхе санки, медленно побрёл дальше по тротуару. Не оборачиваясь, он услышал, как позади заскрипел снег от торопливых шагов и… лёгкий скрежет железа. Чарли плёлся позади и упрямо вёз за собой санки, которые противно скрипели в местах, где, почти исчезнув, сильно просел слой снега. — Брось ты их. — пресно прозвучало со стороны Риккардо, — Он сам за ними вернётся. — А ты представь себе его выражение лица, когда он наутро увидит их прямо на пороге своего дома и… — он запнулся, увидев чужой взгляд, в котором было полное отсутствие веры в эту затею. Художник отмахнулся рукой, — Да ладно тебе, не все же чудеса в Рождество сваливать на Санту? Кто-то должен и дрова подкладывать в камин. Де’Карли, едва ли переваривая эту странную логику, закачал головой. Он повернулся лицом к дорожке из следов на снегу и прошёл вперёд, выбрав для себя лучший вариант из возможных: просто игнорировать. Так они и пошли по следам мальчика, пока землю не начало ещё сильнее присыпать снегом, заметая все зацепки. — Раз уж на то пошло.. ты всё же не собирался куда-то идти, верно? — наконец сказал Риккардо, желая узнать точный ответ, действительно ли он сейчас впустую тратит то немногое время, что у него было. — Собирался. Но мы ещё сто раз успеем! — легко бросил художник. Не удивительно, ведь пунктуальностью он никогда не отличался. И пока они шли, Чарли всё не умолкал: — Интересно, домой он побежал или куда-то ещё? А если в полицию? Нет, домой, наверное… Вот будет обидно, если из-за санок ему достанется. Хотя, может и пронесёт. Ты знаешь, я тоже в детстве вещи терял. И даже не раз. Да что уж там, до сих пор теряю! Однажды забыл целый этюдник на набережной. Потом как дождь пошёл и смыло его с концами. Вот смеху было… Я думаю, как это я голову свою ещё не посеял! Но этюдник это одно, а вот санки… Это совсем другое. Особенно такие. Смотри, какие кривые. Наверное, с горки по несколько человек не раз летали. Вот тут доска потрескалась. В дерево врезались что ли… Ой, смотри, а тут следы ещё другие есть. Вон те большие точно собаки. А интересно, как это у них лапы на снегу не мёрзнут… Не вмешиваясь в его бессмысленный монолог, Риккардо молча шёл рядом. Его внимание было направлено на окружение и бесперебойно работало, как часы. Он совсем не вслушивался в пустую болтовню, но всячески следил за тем, что происходит вокруг художника, в отличии от последнего: то оттащит его за рукав в сторону, когда тот едва не наступил на приоткрытый канализационный люк, то выставил руку, останавливая его на краю тротуара как раз перед тем, как из подворотни вылетела на бешеной скорости машина. А Чарли этого не замечал, продолжая лить свой бесконечный поток слов. Но в один момент, Риккардо прошёл вперёд, задумавшись о своём, и не заметил как художник отстал. Он остановился, как только понял, что дальше дорога вела в большой сугроб. — Здесь следы обрываются. — он объявил, обернувшись. Но не обнаружил Чарли рядом. Он побегал глазами по округе. Никого. Только снег. Он выругался нескромно и побежал назад. По дороге он увидел тёмную подворотню, которую в первый раз пропустил мимо глаз. Заглянув глубже, он оказался в переулке, залитый разноцветными огнями. Тут же не пришлось и долго искать Чарли, что зачарованно стоял на границе серого города и настоящей рождественской сказки. Ярмарка. Риккардо снова непроизвольно чертыхнулся. Место идиллии, что на деле было лишь очередным сконцентрированным источником хаоса и купленного счастья. Здесь само пространство звенело от смеха, криков и весёлого пения. Всё до тошноты пропахло корицей и густым глинтвейном с апельсиновой цедрой - он был таким же липким от приторной сладости, как и сами празднования. В деревянных ларьках, украшенные мишурой и гирляндами, продавали всяческий хлам: стеклянные ёлочные игрушки, снежные шары и дорогущие венки из веток сыпучей ели. Неугомонные дети тащили родителей к карусели, где белые лошади под приглушённую музыку совершали свой монотонный забег по кругу. Риккардо нахмурился, ощущая как эта экспансивная радость давила на виски. Он собирался схватить Чарли под локоть и уволочь его оттуда, пока не поздно, но художник уже вписался в толпу, таща за собой те дурацкие санки, за которые теперь прохожие цеплялись ногами по невнимательности. — Чарли! — крикнул он, но его голос затерялся в общем шуме. В конечном счёте, он скорым шагом последовал за ним, проклиная всё и всех на свете. Он протиснулся через толпу мимо уличных игр, где подпитые мужчины пытались бейсбольным мячиком сбить все жестяные банки, мимо фокусника, изумляющий народ колодой карт, огибая группы колядующих со своими рождественскими песнями… Чарли то и дело останавливался у лавочек, чтобы рассмотреть безделушку или вдохнуть соблазнительный запах чего-то съедобного. И каждый раз Риккардо что-то останавливало от того, чтобы ему помешать. Но Чарли встал смирно. Наконец мафиози вырвался из неудержимого потока народного гуляния и подошёл к художнику. Он уже хотел было сказать Батлеру, но вдруг уловил кое-что странное –подозрительную молчаливость с его стороны. Он на что-то смотрел. В тот момент, его взгляд, проследив чужой, невольно скользнул вверх, на украшенный гирляндами фронтон одного из ярмарочных домиков. Под самой крышей, на мишуре свисала зелёная веточка омелы. «И на что он только уставился?» — в его голове промелькнула мысль, прежде чем он опустил глаза. И встретился взглядом с Чарли. Тот стоял и, немного заторможенно, смотрел на него. Затем он хитро прищурился, и в его тёмных глазах блеснуло что-то озорное и жгучее, слишком догадливое. Одна его бровь поднялась вверх. Повисло немое, игривое предложение в его, растянувшейся на губах, улыбке. Всё. Риккардо почувствовал, как по спине пробежал холодок, что был совершенно не от мороза. У него задергался глаз. С него было довольно: довольно этой дурацкой традиции, довольно глупого взгляда художника и, этой отвратительно сладкой, ярмарочной картинки, которая нашла для себя железный повод в честь святого праздника. Довольно скитаться по улицам невесть зачем. И прежде чем Чарли успел что-то сказать или (прости господи) сделать, Риккардо пихнул его в грудь. Не очень сильно, но этого было достаточно, чтобы тот отшатнулся назад и, снова, едва не споткнулся о злополучные санки. Он спешно убрался из-под дьявольского влияния пряного растения и тёмного провокационного взгляда, пропадая в самой гуще людей. Сердце почему-то колотилось чуть быстрее, чем должно было от простой прогулки. Чёрт бы побрал этот вечер, эту гадкую яркость и омелу заодно. Чарли же, потирая грудь, смотрел ему в спину. Улыбка не сошла с его лица, а только стала мягче, более задумчивой. Он поправил верёвку санок и, бросив, в последний раз, взгляд на ту самую ветку, двинулся в другую сторону, не пытаясь догнать мафиози, давая тому немного личного пространства для укрытия от шумного него и его шумных мыслей. Что-то на подкорке сознания подсказывало ему, что досаждать сейчас было не лучшей идеей. Даже если очень хотелось. Он прошёл мимо лавки с резными игрушками из дерева, рассматривая забавную лошадку, и тут, его внимание привлекла оживлённая кучка детей неподалёку. Они столпились кругом, а в середине, как ель, вокруг которой обычно водят хороводы, стоял знакомый мальчишка в том же шарфе, с шапкой набекрень. Он что-то рассказывал дворовым ребятам, размахивая руками в разные стороны с широко распахнутыми глазами. Чарли замедлил шаг, осторожно прислушиваясь. До его ушей донёсся героически вещающий детский голос: — Потом он как схватит меня за шиворот! Даже синяк остался — О! — оттянув шарф, мальчишка показал всем мифический кровоподтёк и сразу же обратно заткнул шею. — А я не струсил! Как дёрну руку, да как ударю его! Зарядил прямо… в переносицу! Еле ноги унёс! Его товарищ, мальчик постарше, только цыкнул языком и махнул рукой с досадой: — Эх, санки жалко! — Какой ты храбрый! — восхищённо сказала девочка в меховом чепчике. — А что с парнем? Ну, который упал… Герой на секунду задумался, побегав глазами по сторонам: — А… его того… убили! — вдруг выпалил он, перейдя драматично на шёпот, — Прямо на моих глазах! Ножичком «чик»… и готово! Именно на этих словах, не в силах сдержать улыбку, Чарли вышел из-за спины одного из маленьких слушателей. — Кого убили? Увидев его, мальчик заорал с испуга и зажмурился что есть сил, закрыв глаза варежками, как будто увидел перед собой восставшего из мёртвых. Ошарашенные дети переглянулись между ним и Чарли. А сам художник просто стоял и улыбался врунишке, не имея и мысли обижаться на безобидную шалость. — Кажется, это твоё. — он протянул мальчишке верёвку. И наступила тишина. Потом в толпе детей кто-то хихикнул. Другой фыркнул. Третий хрюкнул. И вот уже вся орава, раскрыв тайну легендарного подвига, покатывалась со смеху. Сам мальчик, растопырив пальцы и выглянув из-за своих варежек, густо покраснел. Он надул щеки, стыдливо смотря себе под ноги, чем рассмешил толпу ещё больше. Наконец, робко протянув руку, он принял верёвку своих целых и невредимых санок. — Спасибо… — пробормотал он себе под нос. Чарли издал лёгкий смешок, быстро подхватив заразительный детский смех. Он спрятал руки в карманы пальто и нащупал плотные бумажки, что зашелестели в них глухо, почти не слышно. Художник снова коснулся своей груди, будто что-то вспомнив, и обернулся в сторону, куда поспешил скрыться друг.

* * *

Де’Карли шёл по оживлённой улице, сквозь веселую массу людей, погружёную в оглушительную бурю из звуков и чужих голосов. Смех, музыка, нескончаемый ор – всё сливалось в единый шум. Невыносимо. Проходя мимо лавки, он задержал взгляд на снежном шаре. Внутри него, под прозрачным куполом стоял одинокий фарфоровый, свесивший голову, ангел. Он был один. Печален и молчалив. Риккардо расфокусировал взгляд и увидел своё отражение на толстом стекле — бледное нечастное лицо. А правда ли дело было в громком празднестве? Он тихо вздохнул, пригладив волосы. Или вся неудовлетворённость пришла откуда-то извне? В тяжёлом бремени грехов, которые он вынужден совершать? В одиноком ожидании финала той жизни, которую тот не выбирал. Он зашагал быстрее, пытаясь уйти от места, от мыслей, от действительности, от которой нельзя было убежать. Только отвернуться на какое-то время. Он устал от постоянной необходимости вечно бежать: куда-то, зачем-то, от кого-то. Его выворачивает наизнанку от запаха свинца и солёной крови. Его голова болит от потребности быть холодной, а тело — не терять хватку. Грудную клетку сдавило сильнее. Градус на улице не упал, но ему вдруг стало душно, тяжелее дышать. Предчувствие было нехорошим. Было ощущение, что сейчас на громкий праздник заявится полиция. Или объявится Бруклинская банда, которая уже давно точит зуб на его группировку. Иные лица из далёкого прошлого?.. Все они ждали момента, когда тот не будет ожидать нападения. Они уже знают, что он здесь. И он один. Прямо сейчас… Раздался громкий выстрел. «Вражеский» Взгляд помутнел. Пистолет был молниеносно вынут из внутреннего кармана пиджака и с щелчком направлен на источник звука — смутный силуэт в толпе. Сердце забилось в бешеном ритме. Рука дрогнула и палец твёрдо лёг на ледяной курок пистолета. Но фигура вооружённого бандита вдруг сменила очертания, став хохочущим ребёнком с пустой картонной хлопушкой в руках. Цветные бумажные конфетти, рассыпающиеся по снегу, зарябили в глазах. Дыхание застыло в лёгких. Он почти выстрелил. На заряженный пистолет осторожно легла чужая рука — Чарли непринуждённо улыбнулся толпе, заслоняя собой опасное оружие, как яркая декорация закрывала дыру в стене. Ладонь, накрывшая дуло, медленно опустила ствол вниз, спасая от лишнего внимания. Риккардо с трудом сглотнул ком в горле. Его глаза растерянно бегали по светлым пушистым волосам художника, пока не встретился с тёмными глазами, в которых не было страха или осуждения. «Ничего не произошло» – молча уверяли они и от чего-то сулили этим спокойствие. Чарли с лёгкой улыбкой кивнул головой на дорогу, ведущую дальше, вглубь просторной ярмарки, где огни казались ярче, а музыка ещё громче. И не дожидаясь ответа, прошёл вперёд. Не нужно было думать, ватные ноги сами понесли его вслед за ним, за коротким пальто, поплывшем перед глазами в ослепительно-ярком свете. Он шёл какое-то время за Чарли, пока тот не прильнул к очередному ярмарочному домику, снова одаривая вниманием всякую дребедень. Риккардо встал посреди дороги. В ушах стояла звенящая тишина после удара крови в голову. Он всё ещё неровно дышал, смотря в никуда. Что… это было? Он всё думал. Но мысли, не успев прийти, расползались по сознанию и густели клеверным мёдом. Тогда он услышал тихую мелодию. Она пробивалась через ярмарочную музыку, через крики, даже через собственные мысли и чем-то знакомым откликалась внутри мафиози. Тем, что и повело его в ту сторону. Он встретил у дороги старого шарманщика: пожилой мужчина с бронзовым лицом, этим напоминающий памятник, как тот, что стоит на площади. Он сидел на стуле и медленно вращал ручку расписного ящика, из которого лилась печальная музыка. Риккардо застыл и долго смотрел на него, слушая мелодию, как будто в первый раз. И вдруг, неожиданно для себя, сказал: — Parli italiano? Шарманщик, не отрываясь от игры, поднял свой тяжёлый взгляд и заулыбался. Улыбка только подчеркнула его морщины, но лицо почему-то стало выглядеть моложе. — Sì, dalla nascita. Де’Карли слегка помедлил, прежде чем продолжил говорить. Кажется, за всё это время, он успел многое позабыть в родном языке. И вот, он наконец отыскал свой заветный вопрос: — «Не слишком ли грустный мотив для детей?» — «К сожалению, у меня остался только один валик» — низкий голос старика прекрасно сливался с музыкой, совсем не перебивая её, — «Но он самый большой. Это перекладка оперы «Паяцы»…» Риккардо медленно закивал головой. — «Да. Знаю…» — «Да и к тому же», — добавил шарманщик, — «Дети многое понимают. А что не понимают, то кукольник рассказывает.» — не глядя, он махнул рукой на мужчину, что неподалёку прятался за маленькой завесой, откуда были видны только его ловкие руки, в каждой из которых оживали куклы в шутовских кафтанах. Перед ним столпились дети и даже некоторые взрослые, наблюдая как дурачится проворный Арлекино вместе с прекрасной Коломбиной, не подозревая, что история близится к трагичному финалу. — «А к чему слеза?» — вдруг спросил мужчина с любопытством, указывая на нарисованную стрелку, рассекающую нижнее веко мафиози. Риккардо отвёл взгляд. Почему-то он не мог найти точный ответ на этот вопрос. Он был простым, но, кажется, имел слишком большой вес для разговора с незнакомцем… Врать не хотелось. Он просто промолчал. Тогда шарманщик рассмеялся. — «Паяц не плачет, а смеётся над своим горем» — после этих слов, он сделал паузу и загадочно улыбнулся, — «Или всё же творец — прежде всего человек?» Де’Карли не мог посмотреть ему в глаза, увидеть в них мудрую проницательность и позволить заглянуть в душу. Это было тяжело. Морально. Тогда он взглянул в сторону Батлера, что опёрся руками на деревянную стойку и о чем-то весело беседовал с лавочником. — «И муза его — жизнь» — задумчиво закончил мафиози догму бродячего артиста. Шарманщик одобрительно кивнул. И в голове Риккардо посеялись странные мысли. Они освежали лучше мороза. Как будто ему открылось что-то, что не было новым, но очень значительным. — Buonasera… — в конце концов тихо сказал Риккардо, в его словах прозвучала сердечная благодарность, которую он не знал как выразить иначе. — «Счастливого Рождества, юноша…» — донеслось ему вслед и шарманка стала звучать громче. Он кивнул на прощание и отвернулся, теперь глубоко погружённый в раздумья… И тут, как чёрт из табакерки, из ниоткуда возник Чарли и что-то всунул ему в руку. Де’Карли разжал кулак — на ладони лежала золотисто-коричневая ириска. Художник зашелестел бесцветной бумажной обёрткой и спрятал конфету за щеку: — Пфкорее пойдём, — он встряхнул Де’Карли за руку и потянул за собой, — Пфейчаф ффё… — он запнулся, едва не подавившись. Наконец прожевав конфету, он отчаянно сглотнул и вдохнул свежий глоток воздуха, — …самое интересное начнётся!

* * *

— Дартс?.. — Риккардо изогнул бровь, смотря на пестрящую яркими мишенями стену ларька. Выглядело как дешёвая и нелепая забава для человека с его опытом. — Дартс. — кивнул Чарли. — Ты уверен? — На все сто. Они стояли в толпе, наблюдая за тем, как завершается раунд в пользу одного из участников. Это было соревнование один на один. И, кажется, кто-то проиграл в споре целую котлету долларов, судя по тому, как один из них с кислой миной отсчитывал зелёные бумажки, а другой горделиво ждал вознаграждения с протянутой рукой. Владелец, тучный мужчина в жилете, пригладил длинный ус и одарил толпу весёлым взглядом: — Ну, кто следующий? Кто хочет испытать себя в меткости? — Мы! — неожиданно из толпы взмыла вверх рука в коротком рукаве. Риккардо успел натянуть край алого шарфа на лицо, прежде чем десятки глаз обернулись в их сторону. Художник вытащил их вперёд и шлёпнул на деревянную поверхность несколько центов. Хозяин за стойкой усмехнулся и выложил восемнадцать французских дротиков, по девять штук каждому. На жеребьёвке первый ход выпал Чарли. И в первый бросок дротик даже не долетел до мишени. — Упс, не рассчитал. — усмехнулся он, почесав затылок. Следующим двум повезло больше, попав в края мишени, но и те, не удержавшись и пяти секунд, сразу же свалились с неё. Хозяин фыркнул. Подошла очередь Де’Карли. Он встал вполоборота и выставил правую ногу вперёд, держа спину прямо, прицелился. Движение его руки было чётким – дротик полетел, как стрела, выпущенная из арбалета и попала в крайнюю область с номиналом в 18 очков. Он попал, но… целился в совершенно другой сектор. Риккардо взял другой дротик за баррель и покрутил со всех сторон. На удивление, никакого подвоха не было. Он кинул второй раз и не менее сильно, чем в прошлый. Дротик врезался в деревянную стенку рядом с мишенью. «Чёрт» — пронеслось у него в голове. Он перевёл взгляд с мишени на Чарли. Тот смотрел, не мигая, не на промахи, а на него. И будто в его глазах можно было увидеть какое-то недоумение. Как будто он увидел мастера, у которого инструменты валятся из рук. А Риккардо и сам не понимал, что было не так. Третий бросок был более удачным и наконечник почти попал в круг удвоения. Почти. Всё же, проблема была не в дротиках. Первая серия бросков завершилась с довольно печальным счётом «25:0». Тогда Батлер, закатав рукав пальто, взял новый дротик. Он высунул кончик языка, прищурив глаз, таким образом, «целясь» в середину. Он бросил. И попал. Прямо в бумажную шляпу владельца аттракциона, сорвав её с головы. Толпа залилась смехом. А Чарли, осознав произошедшее, только развёл руками, улыбнувшись хозяину своей, той самой невинной, святой улыбкой. Мужчина не рассердился, а лишь демонстративно отошёл в сторону, почти спрятался за деревянной опорой, откуда торчало только его круглое пузо, чем вызвал новый взрыв хохота у наблюдавших. Следующие ходы были похожими на предыдущие, только один раз дротик попал в сектор «3» и то, по великой случайности. Теперь Чарли даже не пытался победить, а наслаждался весельем и не только своим собственным. Дальше бросал Риккардо, молча и без смеха, сосредоточенно, так, будто это делал механизм. И явно неисправный. В последний раз он попал в область числа двадцать, но из толпы только послышался скучающий вздох. В своей меткости он нисколько не сомневался… Но что же тогда он делал не так?.. Художник сходил в последний раз. Также посредственно и глупо, но при этом, реагируя на каждый провал как на победу. Это забавляло народ и сильнее приковывало к себе его взгляды. И вот наступил черёд Риккардо. Последний ход. Он посмотрел на оставшиеся три дротика и подобрал один, с вызовом переводя взгляд на мишень. Кто-то зашушукался позади, за спиной. Этот шёпот сбивал с толку. Было тяжело сосредоточиться. Лёгкая судорога свела руку, мандраж как перед первым выступлением… Он согнул кисть и сжал пальцы. А затем расслабил их. Это как держать пистолет. Рука твёрдая, но кисть подвижная во время стрельбы… Риккардо направил кончик дротика в цель. И уловил боковым зрением как Чарли, затаив дыхание, прикусил губу. Совсем не от переживания, что тот промажет. От предвкушения. Он ровно выдохнул через тёплую ткань шарфа. Произошла быстрая серия бросков, как на автомате. Дротики шли точно в ряд, сверху-вниз. Первый попал в «удвоение 20», второй в «утроение 20», третий — «50» — в яблочко. «150» очков. Мало, чтобы закрыть счёт. И всё же, толпа разразилась аплодисментами. Игра завершилась красивым ходом. Де’Карли не верил тому, что слышит. Искренний восторг публики, сопровождаемый одобрительными криками и рукоплесканиями. Это овации… были для него? Рядом раздались настойчивые хлопки, что слились в едино с остальными. Он повернул голову и посмотрел растерянно на Чарли. Тот улыбался, аплодируя вместе со всеми. Риккардо тихо усмехнулся, но алый шарф скрыл этот маленький жест. Он медленно перевёл взгляд себе за спину и снова встретился с большими глазами художника. Без слов, Батлер всё понял и улыбнулся шире. Не дожидаясь, пока владелец скажет слово об окончании игры, они просочились через толпу и были уже далеко. Они сбежали оттуда, сами не понимая зачем, остановившись вдвоём в тени деревянного ларька. Де’Карли сорвал с лица шарф и легко вздохнул свежим воздухом. Они посмотрели друга на друга, тяжело дыша. И вдруг рассмеялись. Казалось, щёки Чарли от мороза и смеха вспыхнули сильнее. Риккардо прислонился спиной к деревянной стенке и прикрыл глаза. — Кажется… — наконец сказал он, с какой-то иронией в голосе, — …сбит прицел не только у меня, да? — Было же очевидно, что я поддавался. — Батлер смешно фыркнул с важным видом, но довольная ухмылка его полностью выдавала. Они усмехнулись в унисон и также синхронно замолчали. Смех улёгся и наступила тишина. — Ты тоже чувствуешь? — тихо сказал Риккардо, его голос понизился до шёпота. Чарли вдохнул полной грудью и поймал знакомый запах: — Шоколад. — Ага.

* * *

Горячий какао был крепким и отлично согревал изнутри. Не слишком сладкий, но всё же приятный на вкус. Они взяли по стаканчику и увлеклись разговором так, что даже не заметили как вышли с ярмарки. Петляя узкими переулками и оживлёнными, в это время суток, дворами, они всё больше отдалялись от шума. Улицы становились тише, но музыка всё ещё не переставала где-то приглушённо играть. — Так значит, санки ты вернул? Чарли грел продрогшие руки о горячий стаканчик с напитком. — Конечно! Он как знал где нужно остановиться. Повезло его встретить на самом видном месте. — Потрясающее везение. — Де’Карли издал смешок и отпил немного из своего стаканчика. Они продолжили идти, и Чарли рассказывал всё больше новых историй: о том, как неделю назад поскользнулся на льду и шлёпнулся в урну, как сам в Рождество впервые бегал от полиции за рисунок на стене в переулке, про то, с каким трудом он тащил ту странную ёлку домой и та пострадала при переноске, не помещаясь в дверной проём. Они снова смеялись вместе. Горячий шоколад был давно допит, но всё ещё оставалось какое-то внутреннее тепло от него и чего-то ещё. Риккардо взглянул на городские часы — стрелки показывали десять вечера. Казалось бы, прогулка подходила к тихому завершению, но… Чарли вдруг остановился перед ним, заставляя встать посреди безлюдной заснеженной дороги. Он повернулся к мафиози и на его лице была та загадочная улыбка, с которой всё и началось. — Мы пришли. — «Пришли?» — повторил у себя в голове Риккардо. И только тогда вспомнил о конечной цели художника, в которую он изначально не поверил. Какое-то «другое место», куда он всё же смог его привести. Де’Карли неожиданно для себя понял, что окружение кажется ему до боли знакомым. Чарли повернулся лицом к зданию. Он не сразу узнал его за пёстрой праздничной мишурой, но по одной детали Риккардо смог с точностью определить куда привёл его художник. В ушах зазвенело. Вывеска «JOKER», с покосившейся буквой на конце, встречала их, как старых добрых гостей и всплывала в воспоминаниях всё такой же яркой, приглашающей заглянуть на огонёк. Некогда вселяющей надежду. Но теперь он мог распознать за красивой обложкой обман, испытав на себе все последствия своей доверчивости к такой красоте. Он помнил ослепляющие софиты, повисшее молчание в зале, отрешённые лица… Дыхание перехватило. Риккардо застыл, рассматривая злополучное здание театра перед собой. — Взял на поздний сеанс! — голос Чарли прозвучал как из-под толщи льда. Он достал из кармана два красивых, слегка помятых билета, что захрустели у него в руке от мороза. — Говорят, представление выдалось красочным в этом году. Если поспешим, успеем к началу… Де’Карли молчал. Он примёрз к земле, как одна из множества скульптур художника, которая обычно стояла в углу квартиры и смотрела безжизненными глазами в пустоту. Сейчас он смотрел на место, где когда-то закончилась его спокойная мирная жизнь. На исток, откуда берёт начало его скользкий путь, где началась эта головная боль и вечная жизнь в страхе, продолжающаяся по сей день и которая, вероятно, продлится до тех пор, пока тот не умрёт телом от смертельного ранения в ходе очередной перестрелки... — Пойдём, — настойчиво произнёс Чарли и схватил за рукав чужое пальто, пахнущее одеколоном. Он попытался снова рассмеяться сквозь ослабевшую улыбку, — Или хочешь тут простоять до антракта? Риккардо отдёрнул руку. Так, что Чарли едва удержал равновесие. Алый взгляд, проснувшись от лёгкого забвения, огорчённо смотрел на него. — Лучше бы пошли в церковь. — прошептал он, слова были произнесены тихо, с глубочайшим разочарованием. Улыбка Чарли пропала с лица. Он ахнул беззвучно, воздух вышел из его лёгких густым клубом пара. Он растерянно моргнул и снежинка спала с его ресниц, капелькой печально скатившись по, румяной от мороза, щеке. Риккардо уже не смотрел на него. Он развернулся и пошёл прочь. Его силуэт быстро удалялся, растворившись в снежной завесе. Тёмная фигура, контрастирующая на белом фоне, потеряла очертания и исчезла где-то вдалеке. Как будто его и не было никогда рядом. Чарли остался стоять один под ярким фасадом театра. Ветер скользнул под тонкое пальто и пробрал до дрожи, леденя спину. Билеты сильнее смялись в сжатом кулаке. Звуки затихли. Вокруг, кажется, улицы стали пустыннее. Волшебство праздника исчезло. Не было музыки, детских голосов и заливистых смехов, только глухо выла сирена где-то вдалеке. Стало холодно.

* * *

Риккардо был дома один. Он сидел в тишине, на старом диване и думал о многом. В пустом одиночестве с поразительной ясностью приходили мысли, а с ними и осознание. Что это было? «Издевательство?» — он бы подумал так, приведи его к порогу театра кто-то другой. Но Чарли… Разве он мог? От того становилось тяжелее в груди. Он встал с места и подошёл к панорамному окну, глядя, как медленно и бесшумно за стеклом падал снег. Он прекрасно знал о том, что Риккардо пережил. Он ведь сам это видел. Как его планы сгнили на той сцене, вместе с его будущим и надеждой на то, что можно было всё исправить. Уже нельзя. Слишком поздно, amico. Нужно было хвататься за голову раньше, не поддаваться на уловки ушлого хозяина театра, схитрить, обмануть точно также, как обманули его. Но что помешало? Порядочность, справедливость… Святость долга. Даже этого у Риккардо больше нет. Никакая к дьяволу честность не сдалась ни одному полицейскому, который безустанно где-то ищет сейчас опасного преступника. Нет ей места там, где сознательно приходится обходить саму концепцию совести. Его первый дебют был первым… и, фатально, последним. Скрипнула дверь, впуская из коридора порыв холодного зимнего воздуха. Де’Карли не повернулся в сторону источника звука. Лишь напряжённо выпрямил спину, почувствовав его присутствие. Позади послышалось суетливое шуршание верхней одежды, придавая жизни тишине. Зашипела спичка, и в комнате зашевелился тёплый, неровный свет от старой свечи. О деревянную поверхность что-то глухо стукнулось. Звук был незнакомым и Риккардо обернулся. На столе стояла стеклянная бутылка. Теперь Чарли, взлохмаченный ветром, пахнущий улицей и ирисками, стоял к нему спиной, в тени. Он пытался дотянуться на носочках до настенной полки. Риккардо подавлял в себе желание разговаривать, но слова сами сорвались с губ ядовитым: — Как представление? Чужие руки сняли с полки два стеклянных стакана. Удивительно, как стеклянная посуда ещё держалась в этом доме. — Я… не был на спектакле. — немного помедлив, ответил Чарли, — А что? Риккардо наблюдал за тем, как стеклянные стаканы с глухим звяканьем опустились на стол. — Ничего… — тихо прозвучало с его стороны. Он подошел к столу и взял в руки бутылку, читая потёртую этикетку. Виски. Самый дешёвый. — Зачем это? — Так ведь уговор был, что с меня выпивка. — Чарли снова сказал это легко и с улыбкой. Как будто ничего не произошло. Де’Карли понимающе закивал. Конечно. Он уже успел об этом забыть. Простое условие, которое он поставил, теперь вынуждало его вытравлять боль алкоголем. От одной мысли становилось тошно. Напиток был разлит по стаканам. Риккардо взял один и с тяжёлым вздохом присел на диван. Чарли закатал рукава и взял оставшийся. Он стоял, сжимая стакан с виски и не шевелился. Никто не стал делать первый глоток. — Почему? — спокойно спросил Риккардо, склонившись над стаканом, что ловил отблески свечи на стекле. — Почему именно этот театр? Чарли осторожно поднял свой бокал и сделал затяжной глоток, выиграв немного времени на то, чтобы собраться с мыслями. Он скривил лицо, видно, от слишком большого глотка и прочистил горло. — Я думал… будет здорово снова сходить на поздний сеанс, — наконец проговорил он и его голос был тихим, осторожным. — Как тогда. Когда мы там впервые встретились… Мафиози медленно повернул голову в его сторону. — Что-то такое я и ожидал услышать. — вдруг усмехнулся он коротко и без особой радости, отпивая виски. Вкуса нет, напиток только обжигал горло и язык. Бледная рука с трудом приподнялась и запустила пальцы в чёрно-белые волосы. Чарли сделал ещё один глоток и отставил стакан в сторону. Он сел рядом с мафиози и диван под ним заскрипел. Риккардо по-прежнему не смотрел на него. — Я завидую тебе, Чарли. — сказал он, поборов в себе гордость. Долгая тишина сломала его стойкость и алый измождённый взгляд упал на художника. — Как? Как ты не устаёшь от всего этого? Спустя столько лет, без денег, без славы… ты просто берёшь и поднимаешь кисть снова и снова, каждый день. Откуда… берутся эти силы? Чарли смотрел на него снизу вверх. Его лицо стало на мгновение задумчивым. Но в ответ ничего не прозвучало. Только на губах растянулась мягкая улыбка. Он просто слегка наклонил голову, и в глубоком взгляде, в свете свечи и был ответ, который было тяжело выразить обычным словом. Риккардо нахмурился, как будто что-то понимая. Переосознавая в голове. Он прошептал едва уловимо. — Почему я не смог? — отчаянный вопрос был самому себе. Тогда он ощутил на своих плечах тепло от чужих рук. — Ты смог. — уверенно, и всё же, негромко прозвучал голос Чарли совсем рядом. В нём послышалась лёгкая усмешка через привычную улыбку. — Ты мечтал играть главные роли в грандиозных постановках. И ты играешь. Играешь для всего Нью-Йорка. Новый день — новый заголовок в газете о том, как Риккардо Де’Карли воплотил в жизнь свой очередной криминальный план. Этот костюм, пистолет, весь твой образ это герой, которого ты играешь даже сейчас. И все вокруг верят в то, что ты опасный преступник, Де’Карли: полиция, криминальные группировки, даже твои товарищи. Ты смог их всех убедить своей безупречной игрой. Кроме меня, ведь… я знаю, что случилось с тобой. — он отвёл взгляд, продолжая говорить ещё тише. — Я помню это. Как ты пробовался на эту роль, и с каждым днём становился таким холодным и напряжённым, только чтобы сыграть всё правильно… Пальцы сжали широкие плечи через белую ткань пиджака. — И после всего этого, как ты всё ещё можешь думать, что тебе это не дано? Когда-то ты сказал мне эти слова, но… — он осторожно поддался вперёд и Де’Карли ощутил как его ухо обжёг мягкий шёпот, завязывая тугой узел в животе, — Ты не понимаешь, что даже не имея возможности выступать, ты сияешь ярче любой звезды Бродвея, Риккардо. Тишина после этих слов изменилась. Она замерла. В ней повисло откровение, которое наконец стало последним, недостающим кусочком всей картины. Риккардо теперь понял кто он такой. Он не был маргиналом. Далеко им не был. Он просто вжился в роль, которую выдумали обстоятельства и хозяин театра. Его утвердили на неё не по своей воле. Весь его облик не был настоящим. Такой контрастный и театральный… Он сам был другим. И поэтому с каждым действием своего героя, в его душе застаивалось горькое сожаление. Как тяжела была ноша на его плечах, не желая всего этого. Он просто хотел признания, как и любой актёр. Простой жизни. Он ведь… «Прежде всего человек» Риккардо, не дышал, смотря на Чарли. Художник сидел, наблюдая за ним с тихим интересом, смотря как в алых глазах сменяются мысли, одна за другой. Его бледное лицо выглядело как чистый холст, на котором вот-вот появится маленький намёк на цвет эмоций. — Я… очень устал, Чарли. — наконец сказал он, немного хрипло от напряжения и алкоголя. — Ты не можешь себе представить, как я хочу выйти из этой роли. Навсегда. Риккардо сделал паузу, будто собираясь с силами. Он посмотрел в прямо глаза художнику. —Но я не знаю как. Чарли не ответил. Он медленно, не сводя с Риккардо темных, проницательных глаз, забрал у него из рук стакан с недопитым виски. Его движения были без его привычной быстроты и вечной спешки куда-то. Он был на нужном месте и… обдумывал что-то. Был сделан последний глоток чужого виски. Для смелости. Липкий пустой стакан был оставлен в сторону. Его рука соскользнула с плеча и опустились на узел его галстука. Аккуратное движение — и он распустился, оставшись лежать алой полоской на его шее. Риккардо, свёл брови, не отрывая взгляда от лица напротив, и стянул его, освобождая себя от этой петли, в которую он лез каждый божий день. Взгляд Батлера упал на пиджак. Строгий фасон, что сковывал его тело. Идеальная осанка, резкие, деревянные движения… Всё ради роли. Он был тяжелый от скрытого оружия во внутреннем кармане и Риккардо выдохнул с облегчением, когда тот свалился с его плеч и упал бесформенно на диван. Пальцы коснулись пуговиц рубашки. Чарли неспешно расстегнул одну… И поднял глаза на него. Он не остановился, продолжив расстёгивать вторую… Но художник искал одобрение с его стороны. — Ты чувствуешь? — прошептал Чарли, обнажая бледную кожу и мышцы, не расслабленные ни на ньютон. Риккардо только ответил вздохом, но менее тяжёлым, чем обычно. Рубашка спала с его плеч и тёплый воздух комнаты, отогретый свечой, коснулся его тела. Он всё же вздрогнул, но от того каким уязвимым был сейчас. Его герой не мог этого допустить, но он сидел, застыв, и позволял этому происходить. Прямо здесь и сейчас его выводили из роли, которая порядочно затянула пьесу. Дыхание потеряло контроль под глубоким пристальным взглядом. Чарли наклонился ближе, кончики его пальцев коснулись напряжённого пресса и остановились на пряжке ремня. В алых глазах сверкнул протест, но… это опять же была всего лишь часть его маски, которую он так отчаянно мечтал с себя сорвать. Рука художника всё же не двинулись с места. Вместо этого Риккардо ощутил тёплое, невесомое прикосновение губ к своей груди. Мягкий поцелуй. Следующий поцелуй лег на ключицу, под ним горячо забился быстрый пульс. Потом в шею — там, где на прежнем месте кожу сдавливал тугой галстук. Каждое прикосновение было лаской, которой он шил для него новый костюм. Из того, что у него было. Чарли стёр старый рисунок и рисовал новый, поверх испорченной бумаги. Своими губами, дыханием, теплом собственного тела он покрывал Риккардо новым слоем и скрывал под этим прижившийся в нём холод. Светлые волосы упали на его лицо. И, не прерывая контакт глаз, Чарли заправил выбившуюся прядь за ухо. Такой простой жест показался бы забавным, если бы не выглядел так горячо. Этот парнишка… Звякнула пряжка ремня и ослабила брюки. Пальцы медленно прошлись вдоль ширинки, не расстёгивая её. И Риккардо сорвался. Фасад рухнул под тяжестью этой, сводящей с ума, нежности. Сладкой близости с единственным, кто мог спасти его из этой глубокой безысходности. Неконтролируемый стон вырвался из его груди. Его рука вцепилась в ткань свитера Чарли, и на этот раз не чтобы оттолкнуть. Он притянул его к себе, этот дорогой источник тепла и странного взаимного понимания. Его рука легла на талию и забралась под яркий свитер, скользнув вверх по гладкой спине. Они преодолели пропасть, что их держала на расстоянии – последнее, что служило опорой его упрямого образа рядом с ним. Лица напротив друг друга не выдерживали притворства. Их прерывистое дыхание смешалось. —Чарли… В тот вечер пришёл конец его головной боли. Как и их дружбе. Она растворилась в полутьме, при свече, в тихих вздохах, в нежных жестах, с мягких изгибах. В них и погиб в очередной раз Риккардо, он сжёг свою новую-старую жизнь в пламени, разделённую с юным художником. И вступил в иную, неясную и пугающую, в перворождённый хаос и слабость, требующие самоотдачи. Мало что изменилось. Но он был уже не один. Это было искусство, которое они создавали из чувств и грешное преступление против морали, где рождественский гимн за окном звучал как осуждение. Но было уже всё равно. Они оба готовы были расплатиться за это сполна. Лишь бы фундамент новой, опьяняющей разум, жизни не сломался под натиском расчёта. Продержался до утра. И это долгожданное перевоплощение длилось как можно дольше.