Медиатор

Тору всегда любуется рисунками на чужом теле, втайне надеясь, что однажды проведет по ним пальцами, рассмотрит и запомнит каждую линию (как будто не знает наизусть, где и что располагается). Черные линии, кое-где чуть неровные, оплетают руки, чертят безмолвное напоминание и владельцу, и миру, а Тору иногда гадает, что будет в следующий раз. Кажется, Така недавно упоминал, что в этот раз в дизайне будет то ли огонь, то ли волны… За окном разгорается поздняя осень, заползающая в душу скорым окончанием года и осознанием, сколько всего им еще нужно успеть. Европейский тур, идущий сразу после японского, давался сложно — все они чувствовали нарастающее напряжение вокруг, старались отдыхать каждую свободную минуту — и пинать Таку, чтобы он тоже про это не забывал. Мориучи, слишком активный обычно, был на короткий период лишен возможности выплескивать эту свою энергию, и теперь она бурлила внутри, медленно превращаясь во что-то неприятное, темное, и Така все чаще хмурился, отводя взгляд куда-то вдаль. Не зная, как его подбодрить, Тору, как и все остальные, просто был рядом в этой суматохе, старательно отслеживая, чтобы и так непростые разъезды не становились совсем уж невыносимыми. И чем дольше он был рядом, тем больше было времени разглядывать-запоминать-картографировать. В сотый раз отвлекшись от экрана телефона и проводя взглядом по чужим рукам, Тору прикидывал, куда ляжет новый рисунок, как перекроет тонкую сетку вен и как будет первое время непривычно цеплять взгляд. Думать об этом было куда лучше, чем пытаться объяснить хотя бы самому себе, что это за ненормальный фокус на чужих татуировках и руках. — Тору? — Така, кожей снова почувствовав взгляд, вопросительно поднял голову, выгибая бровь. — С моими руками что-то не так? Тору улыбнулся одними уголками губ, сглатывая и мысленно костеря себя, что спалился. Хорошо, что Така мысли читать не умеет. Хотя с него сталось бы… — Да так, татушки твои разглядываю, — браво, молодец, с таким же успехом можно было признаться, что блятьдайприкоснуться-яхочуоставитьотпечатки. — О, кстати! — Мориучи подается вперед, совсем не удивленный чужими словами. — Я тут эскиз для новой закончил, хочешь глянуть? Впрочем, он не дожидается ответа, а, прихрамывая, уходит куда-то вглубь комнаты, чтобы через минуту — мерзко долгую минуту, по мнению Тору, — вернуться с большим блокнотом в черной кожаной обложке. Он плюхается обратно на диван, морщась, пихает блокнот Тору в руки, а сам пытается устроиться удобнее, закидывая больную ногу на низкий столик. Ямашита открывает блокнот как священный грааль, бережно касается страниц с рисунками пальцами, чуть грубоватыми от гитарных струн. Бумага тихо шелестит, а многочисленные наброски движутся, пляшут на листах. В самом начале чернила явно совсем старые — неудивительно, кажется, им больше 10 лет — он видит надпись «TTR», которая появилась на Такином плече еще в далеком 2013 году… Тору чувствует, как внутри ворочается что-то новое — хочу потрогать не на бумаге — когда он понимает, что впервые на чужие татуировки обратил такое внимание примерно в то время — это было так очевидно. Така наконец нашел удобную позу и со вздохом облегчения откинулся назад, вытягиваясь и закидывая руки за голову. Сбившаяся футболка задирается, оголяя полоску кожи прямо над резинкой штанов, держащейся где-то около тазовых косточек — достаточно, чтобы Тору оторвался от рисунков. Достаточно, чтобы бросить короткий, смазанный взгляд, отчаянно молясь, чтобы это было списано на случайность. И достаточно, чтобы заметить чернильные линии под пленкой, выглядывающие из-под резинки. Блокнот, вмиг ставший совсем неважным, падает на колени, когда Тору внаглую пялится, осознавая. — Ты когда успел? — Така непонимающе на него смотрит, чуть поднимая запрокинутую на спинку голову. Тору смотрит-смотрит-смотрит, весь подбирается, замирая от интереса и желания. — А. До Мориучи доходит, и на лице пролетают эмоции со скоростью света — смущение, веселье, какая-то расслабленность. — Сразу после японского тура. Тору молчит, сглатывая слюну, поднимает взгляд и сталкивается с чужими темными глазами. В них плещется озорство, заражает. — Покажешь? — многословность его конек, ага. Все в мире не такое яркое, как те черные линии — Така не потрудился натянуть футболку обратно, поэтому Тору уже тянется к ним пальцами, напрочь забыв о каких-то там границах, о допустимом и недопустимом в дружбе, о нормах морали, этике и прочей лабуде. Сейчас важен только этот маленький рисунок на нежной коже — Ямашита точно это знает, в этом месте кожа всегда мягкая, тонкая — наверное, было больно. — Оно… личное, — Така не двигается, но мышцы на руках напрягаются, он скользит взглядом по чужому лицу — глазам, таким же темным, красивому профилю, губам и выбивающимся прядям светлых волос. — Но можно. Тору благодарит всех и вся, придвигаясь ближе, а потом касается, совсем чуть-чуть, невесомо — кончиками пальцев. И на этих самых кончиках взрываются звезды, когда подушечки ведут по линиям, задевая резинку штанов. — Я могу?.. Он не договаривает, все же ныряя пальцами под ткань, сдвигая ее ниже и слыша прерывистый вдох у себя над головой. Кожа горячая, пусть и закрыта пленкой, а рисунок Тору не сразу различает, пробуя это тепло, запоминая в мельчайших деталях. Тазовая косточка выступает совсем рядом с татуировкой, натягивая тонкую кожу, а Ямашита проводит по ней большим пальцем, сначала проходясь по пленке, а потом, словно случайно, гладит и косточку. Така закусывает губу, жмурится, радуясь, что гитарист сейчас не смотрит на него. Удача на его стороне. Поэтому тихо и медленно, чтобы не спугнуть, он одну руку убирает из-под головы и осторожно поправляет выбившиеся прядки обратно за ухо. Тору испуганно отшатывается, и его сердце стучит быстро и шумно где-то около горла — он все-таки забылся, перешел черту. Он с трудом заставляет себя поднять взгляд и посмотреть Таке в лицо — придумать хоть какое-то оправдание, похожее на правду, отвратительным образом не получается. В голове пусто, логические связи просто отказались принимать участие в этом дурдоме — все, о чем он может думать, это несчастная татуировка, несчастный он и нестерпимое желание прикоснуться не только пальцами. И не только к татуировке. Приплыли. Така замер, поняв, что сделал. Надо срочно как-то все вернуть — кожу холодит без чужого прикосновения. Боже, надо сказать хоть что-то, но он не может, просто не в состоянии заставить себя открыть рот и сказать несколько простых слов. Он до сих пор не убрал руку, а пряди чужих волос обвились вокруг пальцев, когда Тору дернулся — мысли Таки бегут вокруг этого, создавая воронку. — Я… Прости, — Тору сглатывает, вкладывая в это слово все возможное чувство вины. — Не знаю, что на меня нашло. — Посмотри внимательнее. Ямашита не сразу понимает эти два простых — Така молодец, смог открыть рот, наконец-то — слова. Посмотри. Внимательнее. Доходит. Тору опускает взгляд, несмело возвращая пальцы на место, разглаживает пленку, чтобы рисунок стал четким — тонкая витая линия, медленно превращающаяся в бурную волну, складывается в треугольник со скругленными углами. Медиатор. Судорожно вздохнув, Тору прикусывает губу, а потом улыбается спокойно, плотнее прижимая пальцы к рисунку — к коже, чувствует пальцы у себя в волосах. И рискует. Склоняется ниже, совсем низко, медлит всего секунду — иначе точно не решится — а потом оставляет легкий, как лепесток, поцелуй на косточке. Тут же его дергают вверх, за волосы — удобно, ничего не скажешь, а потом Така смотрит на него так отчаянно, словно палач перед казнью любимой. Смотрит — мгновение. И тянет к себе, считая совершенно нечестным, что поцеловали только его тазовую косточку. А несправедливости надо устранять. Тору рукой опирается на его поясницу, налегает на него, вопросительно поднимая бровь — мол, а точно можно? Можно, конечно можно, господипожалуйста — Така даже на ноющую ногу внимания не обращает, когда чужие горячие губы наконец медленно касаются его собственных. Цунами тоже начинается медленно — всякая вода обманчиво спокойна — а потом вся мощь стихии разыгрывается так, что никто не может ее остановить — хочет того или нет. Така не хочет, только сильнее прижимает гитариста к себе, убирая из-под головы и вторую руку, которой так удобно держаться за чужое плечо. Он лижет губы, пуская к себе в рот, кажется, они даже зубами сталкиваются — совсем чуть-чуть. Тору кусается, жмется ближе, рукой придерживая голову — моймоймой. Они отстраняются, когда Така начинает улыбаться в поцелуй, а Тору прячет лицо у него в шее, тоже улыбаясь и заполошно дыша, пытаясь успокоить свое сердце. — Почему? — шепчет все так же в шею, какой-то частью себя надеясь, что это заглушит вопрос. Така смеется уже в голос, двумя руками поднимая чужое лицо так, чтобы оно оказалось напротив его собственного, и мягко целует, просто прижимаясь губами. В комнату вдруг вламывается Томоя, что-то начиная увлеченно рассказывать, а потом смотрит на них внимательнее и начинает ржать. — Парни, ну хоть в своих комнатах, я вас умоляю, — он убегает, крича, что Рёта должен ему двадцатку и вообще идея с татуировкой была его, и еще… но звук скрадывается, а они неловко отстраняются друг от друга. Разговор прерван, а момент чуть упущен, но Тору знает, что они еще к этому вернутся. Может, не сегодня, но вернутся. Они не возвращаются к этому целых две недели, успешно отыграв все оставшиеся концерты тура — нога у Таки проходит быстро, а звуковики больше не лажают так, что Мориучи ходит злой, как сто чертей. Тору правда оторвать глаз от него не может, что опять попадает на видео фанатов, но у него явно уважительная причина — знание, что под одеждой скрыта татуировка, которую видел только он (и, видимо, еще Томо с Рётой), к которой прикасался только он. Тору вертит головой, выкидывая из нее лишние мысли, пока идет к гостинице и поднимается в общую комнату. Уже на подходе он слышит смех и вопли, доносящиеся из-за неплотно прикрытой двери — кажется, вопит Дайдай. Глазам Ямашиты предстает просто прекрасная в своем ужасе картина — Така держит Дайдая за руку, которую тот сжимает так крепко, словно вот-вот сломает. Его штаны приспущены, а на том самом месте ему бьют татуировку. Отсюда плохо видно, но он может поклясться чем угодно, что там сердце. Гребаное сердце, явно принадлежащее перу Таки. Его стиль. Тору, никогда не считавший себя ревнивым, сжимает челюсти, пытаясь натянуто улыбнуться. Он проходит в комнату, как будто особо и не заинтересованный, встает, скрестив руки. На теле Дайдая это, кажется, первая татуировка, да еще и на таком месте — неудивительно, что он так сжимается, держась за Таку. Тот только смеется, подмечая, что рожа у Дайдая смешная. Только Тору не смешно. Он с трудом дожидается, когда это закончится, хвалит мастера, а потом хватает Таку, буквально утаскивая его за собой. Неважно куда — главное, подальше от общей комнаты, подальше от Дайдая. От Дайдая, которому Така нарисовал блядское сердце около тазовой косточки ради его первой татуировки. Пиздец. — Ты чего? Ай, черт, Тору, стой, я не могу так быстро идти, — Така вырывает руку, останавливаясь посреди коридора напротив какого-то пустого номера. — Не хочешь объяснить? — А так не доходит? — Ямашита начинает злиться, делает пару шагов вперед. — Правда не понимаешь? Они стоят близко, впервые так близко с того момента две недели назад. Така вглядывается в чужое лицо, а потом до него медленно доходит — его просто-напросто ревнуют. Из-за рисунка. Он привстает, вдруг ласково целуя, не зная, что еще сделать. Тору хватает его за плечи, но ничего больше не делает, словно не может решить — притянуть ближе или оттолкнуть. Така решает за них обоих, вслепую нашаривая ручку двери, молясь, чтобы было открыто — и ему снова везет, когда они заваливаются в полутемное помещение. Закрывшаяся дверь тут же отрезает любые звуки внешнего мира, оставляя только два сбившихся дыхания. Этих секунд Тору хватает, чтобы выйти из ступора, и он припирает Таку к стене, прижимая запястья. Поцелуй выходит грубоватый, они оба борются за право вести, кусая губы и сталкиваясь языками. Така выгибается, прижимаясь грудью к разгоряченному телу над собой — о, он совершенно не против такого развития событий — и стонет прямо в чужой рот, все-таки сдаваясь, уступая, когда жаркий язык проходится по кромке зубов и задевает нёбо. — Какого хуя там было? — Тору отстраняется, видимо, накусавшись — губы горят у обоих. — Почему именно сердце? И почему именно там? Мориучи хмыкает, выдерживая взгляд, полный бури, обиды и такой любви, что сердце пропускает удар. — За отсос любой вопрос, — ехидно добавляет он — история там до ужаса проста, но вот такого Тору он видит чуть ли не впервые и, кажется, это что-то из разряда фетишей. Кинков. Ямашита злобно смотрит на него, а потом медленно, не разрывая зрительного контакта, опускается на колени, прижимаясь щекой к паху. Така затихает, только дёргает бедрами. Совсем чуть-чуть. — Так что, прям любой? — Тору отпускает запястья, перемещая большие ладони к краю штанов и оглаживая те самые тазовые косточки — только давит ощутимо сильнее. — Да, — зачем спорить, когда перед тобой сидит мужчина твоей мечты, вдруг ставшей реальностью. Тору ухмыляется, медленно стягивает чужие штаны вместе с бельем и любуется членом прямо у себя перед глазами. Примеряется. Прохладный воздух касается горячей головки, но Таке не дают замерзнуть, когда Тору проводит по ней большим пальцем, надавливая и собирая выступившую смазку. Стон, раздавшийся сверху, подстегивает действовать дальше. Ямашита оставляет невесомые поцелуи на бедрах, поднимаясь все выше, целует татуировку — уже без защитной пленки — а потом несильно прикусывает за косточку, слыша шипение. Не испытывая никакой вины за свои преступные действия, он обхватывает член рукой, проводит пару раз, размазывая смазку, а потом сжимает крепче, одновременно с этим широко проводя мокрым языком по рисунку. Така ахает, запускает пальцы ему в волосы — то ли пытается притянуть, то ли наоборот. Тору — мастер долгой игры, но явно не сегодня, не сейчас и не с Такой. Его собственный член неприятно упирается в молнию джинсов, и он рывком расстёгивает ее, приспускает боксеры и с наслаждением ведет второй рукой. Така несильно тянет за волосы, и Ямашита оказывается совсем близко — так, что может провести языком, пробуя на вкус, что и делает. Оказывается, так легко оставить влажный поцелуй на головке, а потом полноценно вобрать в рот, отчего его волосы сжимают еще сильнее, натягивают. Одной рукой Тору ведет по своему члену, а второй нашаривает чужое бедро и давит на татуировку, уже не втайне надеясь, что там останутся отметины. Он заглатывает почти до конца, мычит, когда Така не отпускает его, посылает приятные вибрации. — Тору, блять, Тору! — помимо этого Таке не удается сказать ничего вразумительного, когда Ямашита втягивает щеки и упирается носом в лобок — просто охуительно. До звезд перед глазами. Внезапно его мир кружится, меняет положение — Тору отстраняется, встает в полный рост и целует его, делясь его же вкусом. Така стонет, слепо тычется в чужие губы, готовый на все, лишь бы этот момент не заканчивался. Он обхватывает оба члена ладонью, перемешивая смазку и ведет вверх-вниз, сбиваясь чуть-чуть, отчего они шумно выдыхают друг другу в рты. Большая ладонь накрывает его собственную и задает ритм — более правильный, с сильным нажимом. Так, что Така плавится, а колени подкашиваются, и вообще хочется кричать и целоваться. Последнее он исполняет тут же, втягивая нижнюю губу Тору и посасывая ее, слыша в ответ несдержанный стон. В комнате на самом деле тихо, очень тихо, поэтому звук хлюпающей смазки такой громкий, поэтому Тору запоминает каждый всхлип-вздох-стон Мориучи, выбивает отдельной нотной записью в голове. Они оба уже где-то близко к грани, дышат часто, поверхностно. Ямашита чувствует, как напрягается низ живота, чувствует ответное напряжение в чужих мышцах — прижимается кусачими поцелуями к такой открытой шее. Они кончают одновременно (пусть Така и думал, что это избитое клише), заливают вязкостью сплетенные руки и пытаются отдышаться. — Почему медиатор? Така смеется, оставляя теплые поцелуи у него на лице. — Ты правда еще не понял? — Я хочу услышать. — Я твой.