Октябрь в огне

Холод приходит первым — раньше мыслей, раньше слов. Он ползёт по железу водонапорной башни, как живая вещь, и Лилли чувствует, как металл тянет тепло из костей, из кончиков пальцев, оставляя тупое онемение. Ржавчина пахнет кровью и дождём. Снизу, из темноты, тянет прелой листвой и рекой — Дерри дышит, и дыхание у него гнилое. Их пар смешивается в воздухе, белые облачка сталкиваются и тут же исчезают. Они сидят слишком близко, чтобы не греться, и слишком далеко, чтобы быть вместе. Куртка Мардж — старая, на локтях вытертая до блеска, — шуршит при каждом движении. Волосы Лилли треплет ветер, забрасывает на лицо, в рот — вкус пыли и железа. Скрип. Башня жалуется, как старик, которому холодно. — Говорят, опять пропал мальчишка, — Мардж говорит тихо, будто город слышит. — С Мэйн-стрит, кажется. Как будто… — она не заканчивает. Как будто город ест. Лилли думает об этом слове, как о зубах, скрытых под улыбкой. О ливневках, которые смотрят. О празднике внизу — музыка, сахарная вата, огни. Контраст режет. Внешний ужас — допустимый, газетный. Их внутренний — безымянный, запретный, липкий. — Дерри никогда не отдаёт, — отвечает Лилли. — Только берёт. Иногда — людей. Иногда — что-то ещё. Мардж смеётся без смеха. Ветер усиливается, железо поёт. И вдруг — тишина между ними становится громче фейерверка, которого ещё нет. — Вероника, — имя падает, как гайка на металл. — Ты всё время смотришь, как она на тебя смотрит. Как будто ждёшь разрешения. Лилли хочет возразить, но мысли расползаются. Правильная Вероника. Правильные слова. Правильные руки. — Если завтра что-то случится, — Мардж говорит уже не шёпотом, — ты тоже будешь искать её руку, а не мою? Обида — тёплая, жгучая — прорывается. Почему тень всегда безопаснее? Почему одобрение пахнет мылом и церковью, а Мардж — железом и дымом? Скрип под ногами. Лилли открывает рот — и не успевает. Небо рвётся первым взрывом. Грохот, будто башня вздрогнула. Золото рассыпается над Дерри, затем красный, зелёный — пятна на их лицах, на старой куртке, на ветре. Шум давит, разрешает. Под этот шум Мардж кричит — слова вылетают, как признание на эшафоте: — Лил.. я люблю тебя... В 1962-м это звучит как смертный приговор. Как признание в преступлении. Ужас идёт рядом с облегчением, плечом к плечу, и от этого кружится голова. Лилли чувствует, как холод отступает на шаг, как мир сужается до этого крика и взрывов в небе, внезапно, наступает облегчение, резкое, как вдох после воды. Лилли слышит своё сердце громче салюта. Она тянется — не думая. Холодные губы. Привкус соли — слёзы? — и металла. Поцелуй короткий, неловкий, настоящий. Взрыв за взрывом — город празднует, не зная, что здесь, на ржавой высоте, что-то родилось и уже осуждёно. — Я тебя тоже, Марджи! — Тихий, всхлипывающий шепот раздался прямо в их нежный поцелуй. Они прячутся в тени башни, плечо к плечу, дышат в воротники. Мир сдвинулся. Дерри всё ещё ест. Но теперь у них есть это — и пути назад нет.