Цифровые оковы и статические объятия

***

Тишина в комнате была неестественной, почти физической. Она не была полной — где-то за толстыми стенами слышался гул Пентаграмм Сити, доносились отдаленные звуки сирен и музыки, — но здесь, в сердце Вокстека, ее намеренно создавали и лелеяли. Аластор ненавидел эту тишину. Она не была теплой, уютной тишиной старых радиостудий, где царило лишь мягкое потрескивание винила. Нет, это была холодная, стерильная тишина цифрового вакуума, тишина ожидания. Он сидел в кресле, похожем скорее на трон, но лишенный всякого королевского достоинства. Его пальцы в черных перчатках с алыми кончиками мерно отстукивали ритм на подлокотнике. Рана на груди, аккуратно зашитая зелеными швами его же магией, ныла тупой, постоянной болью. Напоминание. Напоминание о поражении, о мимолетной слабости, о необходимости этой... сделки. Дверь в помещение отворилась беззвучно. Вокс вошел с театральной небрежностью делового человека, который знает, что все пространство принадлежит ему. Его экран-лицо светился ровным голубым свечением, на нем проступала самодовольная, острая улыбка. «Комфортно ли ты устроился, дорогой гость?» — голос Вокса был гладким, как полированный пластик, но в нем проскальзывали знакомые Аластору статические помехи удовлетворения. Аластор не повернул головы. Его широкая, неизменная улыбка была обращена к пустой стене. «О, более чем! Тишина здесь просто восхитительна. Напоминает мне морг. Такое же вдохновляющее безмолвие». Вокс фыркнул, короткая вспышка статики исказила звук. Он подошел ближе, его шаги были бесшумными по синтетическому ковру. «Не пытайся меня раздражать, Аластор. Это уже не работает. Ты здесь. У меня. И это все, что имеет значение». «Разумеется, — парировал Аластор, наконец поворачивая к нему голову. Его красные глаза, суженные от постоянной улыбки, встретились с голубыми пикселями на экране. — Я — трофей. Живой, дышащий, слегка потрепанный трофей. Но позволь заметить, коллекционирование трофеев — увлечение довольно... буржуазное. Не находишь?» «Я нахожу это стратегически выгодным», — отрезал Вокс. Он остановился в шаге, его взгляд скользнул по зеленым швам на груди Аластора. Рука Вокса, с острыми голубыми когтями, непроизвольно дернулась, будто он хотел прикоснуться, но остановился. «Твоя сила была сломана. Твоя душа... занята другими сделками. Я предоставил убежище. Самый сильный демон в Аду — мой гость. Мой партнер, по новому соглашению». «"Партнер" — сильно сказано. "Заключенный" звучит куда честнее», — мягко заметил Аластор. Но в его тоне не было горечи. Была лишь холодная констатация факта, словно он комментировал погоду. «Заключенный, которому позволено все, кроме одного: покидать башню Вокстека. И, разумеется, вредить мне или моим интересам. Довольно щедрые условия для пленника, не правда ли?» Вокс скрестил руки на груди. Его смокинг был безупречен. «О, необычайно! Я прямо-таки расцветаю в этой цифровой теплице», — Аластор жестом обвел комнату, лишенную каких-либо украшений, кроме мониторов, встроенных в стены и показывающих новости, рекламу и бесконечные повторы выступлений самого Вокса. Медиа-магнат промолчал. Его улыбка на экране на мгновение стала жестче. Он наблюдал за Аластором, за его безупречной, хоть и поврежденной, позой, за его лицом, на котором застыла вечная, непроницаемая маска веселья. Это раздражало. Раздражало больше, чем открытое противостояние. Аластор был здесь, под контролем, но оставался неуловимым. Как статичная картинка на экране с помехами — вроде бы вот он, но до сути не добраться. «Ужин будет подан через час. Надеюсь, ты оценишь повара. Я нанял его специально, он знает несколько... старомодных рецептов». Сказав это, Вокс развернулся и направился к выходу. Ему внезапно невыносимо захотелось выйти из этой тихой комнаты, наполненной молчаливым присутствием Радио Демона. «Винсент», — позвал его Аластор, не повышая голоса. Вокс замер как вкопанный. Искаженная статикой рябь пробежала по его экрану. Никто не называл его этим именем. Никто, кроме... «Не называй меня так», — его голос утратил всю гладкость, превратившись в низкий, угрожающий гул. «Прошу прощения, — Аластор притворно-вежливо склонил голову. — Вокс. Старомодные рецепты? Как трогательно. Ты пытаешься создать для меня уют. Почти как в том отеле, который ты так презираешь». «Я не пытаюсь создать уют. Я создаю условия, соответствующие статусу моего... гостя». Вокс не обернулся. «И не сравнивай это место с той дырой. Здесь — будущее. Там — пыль прошлого». Дверь закрылась за ним, поглотив его фигуру. Тишина вновь воцарилась в комнате, но теперь она была иной. Она была заряжена. Аластор перестал стучать пальцами. Его улыбка ни на йоту не изменилась, но в глазах, казалось, танцевали искорки какого-то внутреннего огня. Первый ход был сделан. Пусть и мелкий, пусть лишь словесный укол, но он попал в цель. Он все еще мог дотянуться до Вокса. До того Винсента, который когда-то смотрел на него с восхищением. А за окном, в вечных сумерках Ада, сияли неоновые огни Вокстека, провозглашая эру нового бога. Бога, который в своей башне из стекла и стали держал в плену призрак эфира. В последующие дни установился своеобразный ритуал. Вокс появлялся в комнате Аластора минимум дважды в день — утром, будто для проверки, все ли еще его ценная собственность на месте, и вечером, часто под предлогом обсуждения «деловых вопросов» или просто чтобы поужинать вместе. Аластор воспринимал эти визиты с показным равнодушием, но внимательно отмечал каждую деталь: малейшее изменение в тоне голоса Вокса, неосознанные жесты, то, как его экран реагировал на определенные темы. Вечерний ужин проходил в смежной столовой, обставленной в холодном, футуристичном стиле. Еда, вопреки обещаниям, была изысканной, но бездушной — молекулярная кухня, созданная для впечатления, а не для утоления голода в привычном смысле. Аластор почти не притрагивался к ней, предпочитая медленно потягивать из бокала темно-красное вино, вкус которого отдавал металлом и пеплом. «Ты не ешь», — как-то вечером заметил Вокс, откладывая вилку. На его экране демонстрировалось изображение идеально приготовленного стейка, который он, по сути, не мог есть физически. Это был чистый перформанс. «Мои кулинарные предпочтения, как ты знаешь, лежат несколько в иной плоскости», — мягко ответил Аластор, вращая бокал в пальцах. «Джамбалайя моей матери, к примеру. Или... более живые закуски. Эта... субстанция, — он кивнул в сторону своей тарелки, — напоминает мне пенопласт. Вкусно, должно быть, только на экране». Вокс замер. Голубая вспышка мелькнула в его левом глазу. «Ты постоянно ностальгируешь по тому, что умерло. Радио. Винтаж. Твоя мать. Это слабость, Аластор. Цепляться за прошлое». «А что есть сила, Вокс? — Аластор наклонил голову, его голос стал низким, почти заговорщицким. — Гнаться за каждым новым гаджетом? Переизобретать себя каждые пять лет, чтобы не отстать от трендов? Это не сила. Это отчаяние. Страх оказаться забытым, как вчерашняя модель телевизора». По экрану Вокса пробежала волна статических помех. Звук скрежета, будто ломающегося стекла, вырвался из его динамиков. «Я — будущее! Я определяю тренды! Вся эта помойка, — он резким жестом обвел пространство вокруг, подразумевая, видимо, весь Ад, — смотрит на меня! Слушает меня! Покупает то, что я продаю! А что ты? Призрак. Эхо. Забавный курьез в истории этого места!» Аластор не моргнул. Его улыбка казалась еще шире. «О, я и не спорю с твоим влиянием. Оно огромно. Поверхностно, громко и временно, как рекламный ролик. Но призраки, мой дорогой, имеют привычку возвращаться. И эхо может заглушить любой, даже самый громкий, крик». Он поднялся из-за стола, его движения были плавными, несмотря на рану. «Благодарю за ужин. И за беседу. Она была... просвещающей». Он повернулся, чтобы уйти в свою комнату, но остановился на пороге. Не оборачиваясь, сказал: «Кстати, твой новый джингл для VoxTube. Тот, что с синтезированными трубами. Ужасно криклив. Напоминает агонию кошки в миксере. Может, стоит вернуться к чему-то более... классическому?» И он вышел, оставив Вокса одного в холодном свете столовой. Экран медиа-магната погас на секунду, затем зажегся вновь, демонстрируя хаотичный калейдоскоп цветных полос и искаженных лиц. Его кулак со звоном опустился на стол, оставив вмятину на металлической поверхности. В своей комнате Аластор подошел к огромному окну, из которого открывался вид на город. Его отражение в стекле — высокое, темное, с алыми акцентами — накладывалось на мерцающие неоновые вывески. Он положил руку на стекло, прямо на отражение башни Вокстека, сиявшей вдалеке, как маяк нового порядка. «Слабость, Винсент, — прошептал он своему отражению, — не в том, чтобы помнить прошлое. А в том, чтобы бояться, что о тебе забудут в будущем. И этот страх... он такой вкусный». А внизу, в самом сердце медиа-империи, Вокс в ярости стирал запись нового джингла, в ушах у него навязчиво звучал насмешливый, бархатный голос, дававший непрошеные советы. Он ненавидел это. Ненавидел, что эти слова засели у него в голове. Ненавидел, что часть его, крошечная, глупая часть, задумалась: а что, если этот старомодный упырь в чем-то прав? На следующее утро Вокс не пришел. Вместо него появился безликий дроид-слуга с завтраком и коротким сообщением: «Занят. Не беспокоить». Аластор принял это известие с той же неизменной улыбкой, но внутри что-то удовлетворенно потирало руки. Его слова попали в цель глубже, чем он рассчитывал. Он провел день, изучая комнату. По сути, это была золотая клетка высшего класса. Никаких видимых камер — Вокс был слишком умен для таких вульгарных методов. Но Аластор чувствовал, как технологии пронизывают стены, пол и потолок. Электрические токи, потоки данных, невидимые датчики — все это составляло единый организм, и его сердцем, его мозгом был Вокс. Попытка сбежать силой была бы глупостью, особенно с полуразрушенным посохом и раной, которая не давала собрать полную силу. Но Аластор никогда не полагался только на силу. Его оружием всегда были информация и манипуляция. Вечером, когда дроид принес ужин, Аластор не тронул еду. Вместо этого он подошел к одной из панелей на стене, которая обычно показывала нейтральные пейзажи или абстрактные узоры. «Я хотел бы послушать музыку», — произнес он четко, глядя на черную поверхность экрана. Панель мгновенно ожила. Голосовой помощник с синтезированным женским голосом ответил: «Конечно, господин Аластор. Какой жанр или исполнителя вы предпочитаете?» «Что-нибудь... живое. Джаз. Скажем, 1927 года. Луи Армстронг, возможно». На экране замелькали иконки. «Поиск в архивах... Найдено несколько записей. Качество низкое. Оцифровка произведена с поврежденных оригиналов». «Именно то, что надо», — улыбнулся Аластор. Из скрытых динамиков полились хриплые, потрескивающие звуки корнета, за ними — неповторимый, грубоватый вокал Армстронга. Музыка заполнила комнату, теплая, органичная, полная жизни и несовершенства. Она была полной противоположностью стерильной тишине Вокстека. Аластор закрыл глаза, позволив звукам окутать себя. Он почти чувствовал запах сигаретного дыма, дешевого виски и пота в переполненном подвальном клубе. Почти видел лица, давно превратившиеся в пыль... Через пятнадцать минут музыка резко оборвалась. Ее сменила оглушительная тишина. На экране панели появилось лицо Вокса. Его выражение было нечитаемым, просто голубой светящийся образ. «Что это?» — его голос был ровным, без эмоций. «Музыка, дорогой Вокс. Или то, что от нее осталось после того, как ваша цифровая эпоха перемолола ее в биты и байты», — ответил Аластор, не открывая глаз. «Я слышал. Это... шум. Помехи». «Это душа», — поправил его Аластор, наконец глядя на экран. «Нечто, что вы, кажется, давно продали в обмен на четкость изображения и высокую частоту обновления». Вокс промолчал несколько секунд. «Ты пытаешься меня разозлить». «Разве? Я просто наслаждаюсь малыми радостями. В конце концов, ты же хотел, чтобы мне было комфортно. А что может быть комфортнее воспоминаний? Пусть даже призрачных». «Твои воспоминания — это тюрьма, из которой ты не можешь выбраться», — отрезал Вокс, и экран погас. Но Аластор знал, что он все еще там. Наблюдает. Слушает. Чувствует. И в этой наблюдении была крошечная трещина. Вокс не просто контролировал его. Он был вовлечен. Заинтригован. Раздражен до глубины своих цифровых недр. Аластор снова закрыл глаза, и в тишине комнаты его внутренний слух достраивал оборванную мелодию. Игра продолжалась. И следующий ход был за его тюремщиком. На следующий день в комнате появилось что-то новое. Возле кресла Аластора стоял старинный, явно отреставрированный, патефон из темного дерева. На нем лежала аккуратная стопка виниловых пластинок в бумажных конвертах. Аластор подошел, взял верхнюю пластинку. Этикетка была стерта временем, но угадывались очертания. Он осторожно положил ее на вращающийся диск, опустил иглу. Звук был чистым, теплым, без цифровых помех. Это был не Армстронг, а что-то более камерное — фортепианный регтайм. Музыка эпохи, давно канувшей в лету, зазвучала в самом сердце технологического гиганта, как анахронизм, как вызов. Дверь открылась. Вошел Вокс. На его экране не было улыбки, лишь нейтральное свечение. Он молча наблюдал, как Аластор стоит у патефона, слушая музыку, его лицо, наконец, потеряло натянутую улыбку, приняв выражение глубокой, почти меланхоличной задумчивости. «Нравится?» — наконец спросил Вокс. Его голос звучал странно приглушенно. Аластор не ответил сразу. Он дал закончиться стороне, затем осторожно снял иглу. «Откуда?» — спросил он, не оборачиваясь. «У меня есть ресурсы, чтобы найти что угодно. Даже реликвии», — Вокс сделал паузу. «Я подумал... может, ты прав. В этой... аналоговой чепухе есть своя... атмосфера». Аластор медленно повернулся. Его улыбка вернулась, но сейчас она казалась менее острой, более... оценивающей. «Как трогательно, Вокс. Ты делаешь мне подарок. Почти как поклонник». По экрану промчалась вспышка раздражения, но Вокс подавил ее. «Не преувеличивай. Это просто... предмет интерьера. Чтобы скрасить твое заключение». «Разумеется, — Аластор подошел ближе, его красные глаза внимательно изучали голубой экран. — И ты лично выбирал пластинки? Или это сделал какой-нибудь алгоритм, обученный на "ностальгических трендах"?» Вокс не ответил. Он просто стоял, и Аластор вдруг увидел не властного медиа-магната, а того самого Винсента, который когда-то, много лет назад, смотрел на него с немым обожанием, ловя каждое слово, каждый жест. Того, кто предлагал партнерство и был осмеян. «Почему ты так ненавидишь меня, Винсент?» — спросил Аластор тихо, почти по-дружески. Он не использовал насмешливый тон. Это был чистый, незамутненный вопрос. Экран Вокса на мгновение потемнел, затем засветился снова, ярче прежнего. «Ты презирал меня. Считал слабым. Устаревшим, еще до того, как я успел стать актуальным. Ты отверг будущее, которое я предлагал». «Я отверг тебя», — мягко поправил Аластор. «Не технологии. Тебя. Потому что ты пришел ко мне не как равный, а как щенок, ищущий одобрения у старшей собаки. Сила не ищет одобрения. Она берет». «А теперь сильный здесь, а я держу его на цепи», — прошипел Вокс, и его когти сжались. «Цепь? — Аластор рассмеялся, коротко и беззвучно. — О, Вокс. Мы оба знаем, что цепь работает в обе стороны. Ты прикован ко мне так же сильно, как и я к тебе. Ты тратишь свои ресурсы, свое время, свою энергию на то, чтобы наблюдать за мной, подбирать мне музыку, спорить со мной. Ты так отчаянно хочешь, чтобы я увидел тебя. Признал. И в этой отчаянной жажде — твоя самая большая слабость». Он сделал шаг назад, к патефону, и снова завел пластинку. Музыка заполнила пространство между ними. «Ты можешь держать меня в этой комнате, — продолжал Аластор, его голос сливался с мелодией. — Но я уже в твоей голове, Вокс. В твоих схемах. И это куда более прочная тюрьма, чем любая из твоих башен». Вокс стоял неподвижно. Его экран показывал лишь ровный голубой свет. Затем, без единого слова, он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Аластор остался один с музыкой и патефоном — подарком тюремщика заключенному. Он снова улыбнулся, на этот раз искренне, и в его улыбке было нечто хищное и бесконечно удовлетворенное. Рыбка клюнула. И теперь ее нужно было осторожно подтягивать, пока она не окажется на берегу. А в своем личном кабинете на верхнем этаже Вокс бил кулаками по столу, посылая во все уголки башни скачки напряжения. На его экране мелькали образы: старый Аластор, смеющийся над ним; Аластор сегодняшний, с его пронзительным взглядом и ядовитыми словами; и он сам, Винсент, маленький, ничтожный, жаждущий внимания. И самый страшный образ — он сам, приносящий этот дурацкий патефон, как мирное предложение, как попытку... понять? Он ненавидел это. Ненавидел Аластора. Ненавидел себя за эту слабость. Но больше всего он ненавидел тихую, настойчивую мысль, что, возможно, Аластор с самого начала был прав. Недели превращались в подобие рутины, но под ее поверхностью бушевали подводные течения. Вокс стал приходить чаще, под разными предлогами. Иногда он приносил старые газеты, журналы или даже кинопленки времен Аластора, якобы для «изучения исторического контекста». Их разговоры, всегда начинавшиеся с колкостей и препирательств, иногда неожиданно сворачивали в сторону воспоминаний. Вокс, к своему собственному ужасу, начал рассказывать о первых днях в Аду, о том, как он, тогда еще Винсент с головой-кинескопом, пытался наладить свое первое, хлипкое медиа-предприятие. «Все смеялись, — говорил он как-то вечером, глядя в пространство, а не на Аластора. Его экран показывал статичную картинку — вид на Пентаграмм Сити с высоты, каким он был десятилетия назад. — Говорили, что у меня вместо головы хлам, что я не продержусь и месяца. Валентино был тогда просто сутенером в дешевом квартале, а Вельвет торговала информацией на черном рынке. Мы были... никем». Аластор слушал, молча, сидя в своем кресле и попивая неизменное красное вино. Он не перебивал, лишь иногда кивал, и его улыбка в эти моменты казалась менее насмешливой, более... заинтересованной. «А потом появился ты, — голос Вокса стал жестче. — Не Радио Демон тогда еще, просто... Аластор. Грешник с микрофоном и манерами джентльмена. И ты... ты не смеялся. Ты просто смотрел. И в твоем взгляде не было ни одобрения, ни осуждения. Было... любопытство. Как к новому, странному насекомому под стеклом». «Я помню, — тихо сказал Аластор. — Ты пытался продать мне рекламное время на своей "сети". У тебя было три сломанных телевизора и полная уверенность, что за тобой будущее». «И ты отказался. Сказал, что радио — это искусство, а телевидение — балаган для толпы». «И был не прав, — неожиданно признал Аластор. Вокс резко повернул к нему голову, его экран моргнул. Аластор продолжил, глядя в бокал. — Ты превратил балаган в империю. Это достойно уважения. Пусть и вынужденного». В комнате повисло молчание. Признание Аластора, даже такое двусмысленное, висело в воздухе, как нечто хрупкое и невероятное. «Почему ты сказал это?» — наконец спросил Вокс, его голос потерял всякую театральность. Аластор поднял на него глаза. «Потому что это правда. Я презираю твои методы, твою эстетику, твою навязчивую потребность быть в центре внимания. Но твое упорство... твоя способность подчинять себе реальность с помощью этих проводов и экранов... это сила, Вокс. Грубая, безвкусная, но сила». Он поставил бокал. «И сила всегда интересна. Даже если она одета в безвкусный смокинг». Вокс не знал, что сказать. Противоречивые чувства бушевали в нем. Гордость от того, что наконец-то услышал что-то похожее на признание от Аластора. Ярость от оскорблений, которые все еще были вплетены в этот комплимент. И что-то еще... что-то теплое и тревожное, щемящее где-то в районе несуществующего сердца. «Ты...» — он начал и запнулся. «Ты играешь со мной». «Всегда, — легко согласился Аластор. — Но даже в игре бывают моменты истины. Считай это одним из них». Он поднялся. «А теперь, если позволишь, я устал. Рана... беспокоит». Он слегка прижал руку к груди, и это движение не было полностью наигранным. Зеленые швы действительно пульсировали тупой болью, напоминая о его уязвимости. Вокс смотрел, как он уходит в свою спальню. На экране мелькали цифры, графики, планы — все, что обычно занимало его мысли. Но сейчас все это казалось бессмысленным шумом. В его голове звучал только этот голос, признающий его силу. Он вышел из комнаты, но не пошел в свой офис. Вместо этого он спустился в самый нижний уровень башни, в сердце энергетического реактора Вокстека. Там, в бассейне с искрящейся адской энергетической жидкостью, плавала его домашняя акула, Шоквав. Существо размером с автобус лениво двигало плавниками, и его крошечные глаза светились красным. Вокс подошел к краю, опустился на колени. Он провел когтями по поверхности жидкости, и акула приблизилась, издавая низкое урчание. «Он сказал, что я сильный, девочка, — прошептал Вокс, его голос искажался эхом в огромном зале. — После всего этого времени... после всей этой ненависти... он сказал это». Шоквав толкнула его руку своей мордой, требуя ласки. «Но он все еще играет, — продолжил Вокс, его экран отражался в темной воде. — Всегда играет. Как мне узнать, где игра заканчивается и начинается... что-то еще?» Акула, разумеется, не ответила. Вокс остался сидеть в темноте, слушая ровное гудение реактора и тихое журчание жидкости. Он чувствовал себя одновременно могущественным и бесконечно маленьким. Аластор дал ему крошку признания, и он, Вокс, медиа-магнат, повелитель ада, жадно схватился за нее, как голодный пес. И от этой мысли ему стало одновременно стыдно и... странно тепло. Напряжение между ними изменило свою природу. Оно не ослабло, но стало иным — более плотным, заряженным не только ненавистью, но и чем-то невысказанным. Вокс, казалось, потерял часть своей показной самоуверенности. Он реже появлялся с саркастическими замечаниями, чаще просто находился рядом, молча, наблюдая, как Аластор читает одну из принесенных им старых книг или слушает музыку. Однажды ночью Аластор проснулся от острой боли в груди. Зеленые швы пылали изнутри, как будто кто-то водил по ним раскаленной иглой. Он застонал, схватившись за рану, и его тело согнулось на кровати. Проклятая ангельская рана — она не заживала, она просто существовала, постоянное напоминание о его поражении, о его уязвимости. Дверь в его спальню отворилась без стука. В дверном проеме, подсвеченный светом из коридора, стоял Вокс. На его экране мелькали быстрые строки кода, биометрические данные — он, очевидно, отслеживал состояние Аластора через датчики, встроенные в комнату. «Что... что с тобой?» — голос Вокса был непривычно тихим, лишенным статики. «Ничего существенного, — сквозь зубы процедил Аластор, пытаясь выпрямиться и вернуть контроль над лицом. Улыбка не получалась, губы лишь кривились в гримасе боли. — Просто... напоминание». Вокс вошел в комнату. Он подошел к кровати, остановившись в нерешительности. Его когти сжались и разжались. «Я... я могу вызвать техников. У меня есть... средства». «От ангельских ран нет средств, — отрезал Аластор, снова застонав, когда новая волна боли прокатилась по его телу. Пот выступил на его бледно-сером лбу. — Только время. Или новая сделка. Но с этим... пока проблемы». Он выглядел жалко. Сломанно. Не тем всемогущим Радио Демоном, а просто раненым существом, корчащимся от боли. И Вокс видел это. Видел, как дрожат его руки, как мускулы на шее напряглись до предела. И тогда случилось нечто немыслимое. Вокс осторожно, будбо боясь спугнуть, сел на край кровати. Его голова-экран наклонилась, изучая Аластора. Затем, медленно, словно движимый не своей волей, он поднял руку. Его голубые, металлические когти зависли над пылающими зелеными швами. «Не... трогай», — хрипло выдохнул Аластор, но в его голосе не было силы для приказа, лишь предупреждение. «Я не причиню тебе вреда», — сказал Вокс, и в его тоне было что-то странное. Почти... нежное. Его когти не коснулись плоти. Вместо этого они остановились в сантиметре от раны, и от кончиков побежали едва заметные голубые искры. Тонкие, как паутина, нити электричества протянулись к зеленым швам. Аластор замер. Он ожидал атаки, пытки, насмешки. Но вместо этого он почувствовал... холодок. Острый, пронизывающий, но не болезненный. Электрические импульсы Вокса, тонко настроенные, начали гасить внутренний огонь боли, не задевая саму рану. Это было не исцеление — ангельскую магию так просто не обойти. Это было... успокоение. Временное отключение нервных окончаний, притупление агонии. Аластор выдохнул, и его тело медленно расслабилось. Он откинул голову на подушки, закрыв глаза. «Что... что ты делаешь?» — спросил он, и его голос звучал устало, без привычной язвительности. «Я... регулирую твои биометрические показатели, — сказал Вокс, его голос был сосредоточенным. На экране мелькали графики, волны, цифры. — Сбиваю болевые сигналы. Временная мера». «Зачем?» — простой вопрос повис в воздухе. Вокс не ответил сразу. Его «пальцы» продолжали свою тонкую работу, голубые искры танцевали над раной. «Потому что... — он замолчал, подбирая слова. — Потому что боль отвлекает. Мешает... беседе». Аластор слабо фыркнул. «Беседе? В три часа ночи?» «В любое время», — тихо сказал Вокс. Боль отступила, оставив после себя глухую, терпимую ноющую тяжесть. Аластор открыл глаза и посмотрел на Вокса. Тот сидел, склонившись над ним, его экран освещал затемненную комнату призрачным голубым светом. В его позе не было ни торжества, ни садистского удовольствия. Была лишь странная, сосредоточенная забота. «Ты выглядишь почти... человечно, Винсент», — прошептал Аластор. По экрану пробежала рябь, но Вокс не убрал руку. «Не называй меня так». «Почему? Это твое имя». «Потому что тот Винсент был слабым. Глупым. Тот, кто верил в дружбу и партнерство». «А кто ты сейчас?» — спросил Аластор, и его голос был обволакивающим, как теплый дым. «Я — Вокс. Тот, кто держит в плену Радио Демона», — ответил он, но в его словах не было прежней уверенности. «И тем не менее, ты здесь. Ухаживаешь за своим пленником. Как странно». Вокс наконец убрал руку. Искры погасли. «Боль должна отступить на несколько часов. Попробуй поспать». Он поднялся, чтобы уйти. «Вокс», — позвал его Аластор. Тот обернулся в дверном проеме. «Спасибо». Два простых слова. И они ударили Вокса сильнее любого проклятия. Его экран на мгновение погас, затем зажегся снова. Он кивнул, коротко, резко, и вышел, закрыв за собой дверь. Аластор остался один в темноте, прислушиваясь к уходящим шагам. Он положил руку на грудь, на холодное, теперь безболезненное место. Его разум, всегда работавший на несколько шагов вперед, анализировал произошедшее. Слабость, показанная перед врагом. Неожиданная... доброта? Нет, не доброта. Что-то более сложное. Привязанность? Обсессия, принявшая новую форму? Он улыбнулся в темноту. Игра входила в новую, самую интересную фазу. И его противник, сам того не понимая, только что совершил первый серьезный проигрышный ход. Он впустил эмоцию. А эмоции, как знал Аластор, — это самое ненадежное, самое exploitable звено в любой цепи. После той ночи что-то сломалось, а что-то, наоборот, встало на свои места. Формально Аластор оставался пленником. Его свобода передвижения ограничивалась несколькими комнатами, его силы были скованы сделкой и раной. Но неформально... баланс сил начал смещаться. Вокс стал проводить с ним больше времени, и эти визиты уже не всегда были окрашены враждебностью или сарказмом. Иногда они просто молча сидели вместе: Вокс, погруженный в работу на своем портативном голографическом интерфейсе, Аластор — читая или слушая музыку. Тишина между ними перестала быть враждебной; она стала... комфортной. Что было, пожалуй, самым тревожным из всего. Как-то раз Вокс принес шахматы. Не цифровые, не голографические, а старинные, деревянные, с тяжелыми фигурами из черного и красного дерева. «Нашел на одном из аукционов, — сказал он, ставя доску на стол между ними. На его экране промелькнуло что-то похожее на смущение. — Подумал, это... в твоем стиле». Аластор поднял одну из ладей, ощущая вес и текстуру дерева под пальцами в перчатках. «Шахматы. Игра стратегии и терпения. Не думал, что это в твоем вкусе, Вокс. Ты всегда предпочитаешь быстрые, зрелищные решения». «Я могу быть стратегом, когда это необходимо», — парировал Вокс, расставляя фигуры на своей стороне. Его движения были точными, выверенными. «О, не сомневаюсь. В конце концов, ты построил империю. Дай угадаю, ты играешь белыми?» «Конечно. Они ходят первыми». Аластор усмехнулся. «Предсказуемо. Жажда контроля даже в символике». Они начали играть. Первые ходы делались быстро, почти машинально. Аластор играл в классическом, позиционном стиле, выстраивая медленную, но неумолимую атаку. Вокс — более агрессивно, пытаясь создавать угрозы и форсировать события. Его экран показывал рассчитанные варианты, деревья решений, но Аластор, казалось, играл интуитивно, на несколько ходов предвосхищая его логику. «Ты... хорошо играешь», — заметил Вокс после того, как Аластор пожертвовал коня, чтобы вскрыть позицию его короля. «Жизнь в аду — одна долгая шахматная партия, дорогой Вокс. Только фигуры здесь настоящие, и проигрыш куда болезненнее, чем мат». «Ты говоришь, как будто это плохо». «Говорю, как есть». Аластор передвинул ферзя. «Шах». Вокс задумался, его процессор работал на полную мощность. Он нашел защиту, отодвинул короля. Аластор не дал ему передышки, продолжив атаку. Еще несколько ходов — и Вокс оказался в цугцванге. Любой его ход вел к потере фигуры или ухудшению позиции. «Мат в три хода», — спокойно констатировал Аластор, откидываясь на спинку кресла. Вокс уставился на доску, его экран мигал раздраженно. «Ты... ты подвел меня к этому с самого начала. Та жертва коня...» «Жертва необходима для победы. Иногда нужно потерять что-то ценное, чтобы получить нечто большее». Аластор посмотрел на него поверх сложенных пальцев. «Это правило работает не только в шахматах». «О чем ты?» — голос Вокса звучал настороженно. «О тебе. Ты пожертвовал... чем-то. Тем Винсентом, который мог чувствовать, который хотел дружбы. Чтобы стать Воксом, который хочет власти. Интересный trade-off. Окупился ли он?» Вокс резко встал, отчего шахматные фигуры задрожали. «Не пытайся меня анализировать». «Почему нет? Ты же анализируешь меня каждую секунду через свои датчики. Это лишь справедливо». Аластор тоже поднялся, но медленно, изящно. Он подошел к окну. «Ты построил эту башню, эту империю. Ты заставил весь ад смотреть на тебя. Но когда ты остаешься один на самом верху... что ты видишь, Вокс? Кроме отражения собственного экрана в стекле?» Вокс не ответил. Он стоял, сжав кулаки, его экран показывал хаотичный калейдоскоп цветов. «Одиночество — странная штука, — продолжил Аластор, глядя на городские огни. — Его можно заглушить шумом, окружить подхалимами, залить алкоголем или... электричеством. Но оно всегда возвращается. Тихим, настойчивым гулом в тишине после шоу». «У меня есть Валентино. Вельвет. У меня есть Тройка В», — прошипел Вокс, но в его голосе не было убежденности. «У тебя есть деловые партнеры. Союзники по необходимости. Они боятся тебя, завидуют тебе, используют тебя. Но видят ли они тебя, Винсент? Или они видят только Вокса, бренд, логотип?» «ЗАТКНИСЬ!» — рев Вокса был таким громким, что стекла в окне задребезжали. По всей башне на мгновение погас свет, затем замигал аварийный. Он подошел к Аластору вплотную, его когти впились в подоконник, оставляя глубокие царапины в металле. «Ты не имеешь права! Ты, который сам заключил сделку, чтобы стать сильнее! Ты, который использует всех вокруг! Ты — последний, кто может читать мне лекции об одиночестве!» Аластор повернулся к нему. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Голубой свет экрана освещал острые черты Аластора, его вечную улыбку, его горящие красные глаза. «Я никогда не отрицал, что я одинок, — тихо сказал Аластор. — Я принял это. Я обнял это. Мое одиночество — моя крепость. А твое... твое одиночество — твоя тюрьма. И самая прочная цепь, что держит тебя здесь, — не наша сделка. Это страх признать, что за всем этим, — он жестом обвел комнату, башню, всю империю, — возможно, нет ничего, что действительно имеет значение». Вокс замер. Его дыхание, если то, что он делал, можно было назвать дыханием, было прерывистым, со статичными помехами. Он смотрел в красные глаза Аластора и видел в них не насмешку, не злорадство, а... понимание. Почти сочувствие. И это было невыносимо. «Я... ненавижу тебя», — выдохнул он, но слова потеряли всякую силу. Они звучали как молитва, как признание. «Знаю», — просто сказал Аластор. И затем, медленно, давая Воксу время отпрянуть, он поднял руку. Его пальцы в черной перчатке с алым кончиком приблизились к экрану Вокса, к тому месту, где должен был быть рот. Вокс не отпрянул. Он замер, как загипнотизированный. Кончики перчаток коснулись холодного стекла экрана. Легко, почти невесомо. «Но иногда, — прошептал Аластор, и его голос был таким тихим, что его едва можно было расслышать над гулом города, — ненависть — это все, что у нас есть. И даже ее можно принять. Как единственную реальную вещь в этом фальшивом мире». Он убрал руку, развернулся и ушел в свою спальню, оставив Вокса одного в полумраке комнаты, с дрожащими руками и экраном, на котором застыло одно-единственное выражение — чистое, нефильтрованное смятение. Игра была почти выиграна. Король остался без защиты. И Аластор чувствовал странную, почти горькую победу. Потому что в этой игре он, возможно, поставил на кон нечто большее, чем планировал. На следующий день Вокс не появился. И на следующий. Аластор оставался в своих покоях, внешне невозмутимый, но внутренне настороженный. Он переигрывал в уме вчерашнюю сцену, каждое слово, каждый жест. Риск был огромен. Он задел самую глубокую, самую болезненную струну в Воксе — его экзистенциальную пустоту. Реакция могла быть любой: от яростного отторжения до... чего-то еще. На третий день дверь открылась. Вошел не Вокс, а Вельвет. Демоница-информатор выглядела, как всегда, собранной и невозмутимой, но в ее глазах светилось любопытство. «Радио Демон. Какая честь, — сказала она, оглядывая комнату оценивающим взглядом. — Вокс просил передать, что он... задерживается. Деловые встречи. Поручил мне убедиться, что у тебя есть все необходимое». Аластор поднялся из кресла, его улыбка была вежливой и совершенно непроницаемой. «Мисс Вельвет. Как мило с его стороны. И как нехарактерно — делегировать такую личную задачу». Вельвет усмехнулась. «О, Вокс в последнее время стал очень... личным, когда дело касается тебя. Это интересно. И дорого. Отвлекает его от бизнеса». «Я представляю собой дорогостоящее хобби», — согласился Аластор. «Хобби? — Вельвет подошла ближе, ее глаза сузились. — Мне кажется, ты что-то большее. Я видела данные. Его биометрические показатели, паттерны поведения... они изменились с твоим появлением здесь. Он меньше спит. Точнее, вообще не выключается. Проводит часы, анализируя записи ваших разговоров. Это уже не вражда, Аластор. Это... одержимость». «Одержимость — это просто крайняя форма интереса», — парировал Аластор, но внутри он насторожился. Вельвет была умна и опасна. Она видела то, что, возможно, не видел даже сам Вокс. «Интерес, который может стоить нам всем. Тройка В стоит на пороге великих дел. У нас есть план. Большой план. И Вокс — его сердце. Если он... отвлечется, если его суждения будут затуманены этой... странной связью с тобой, все может рухнуть». Ее голос стал тише, холоднее. «Я не позволю этому случиться». Аластор встретил ее взгляд. «Вы предлагаете мне... ускорить свой побег?» «Я предлагаю тебе помнить о своем месте. Ты — пленник. Инструмент, который однажды перестанет быть полезным. Не позволяй этой... фасаду близости обмануть тебя. Вокс сломал тебя однажды. Он сделает это снова, когда придет время». «Ваша забота тронула меня до глубины души, — сказал Аластор с ледяной вежливостью. — Но позвольте заверить вас, я никогда не забываю, кто я и где нахожусь. И уж тем более не позволяю сентиментам затуманивать мое видение». Вельвет изучала его несколько секунд, затем кивнула. «Хорошо. Тогда мы понимаем друг друга. Наслаждайся... гостеприимством Вокса. Пока оно длится». Она ушла, оставив после себя запах озона и холодную угрозу. Аластор остался один, его мысли работали быстро. Вельвет подтвердила его подозрения — его влияние на Вокса достигло опасного уровня, опасного для самого Вокса и его союзников. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что давало ему рычаг. Плохо, потому что делало его мишенью. Вечером того же дня, когда уже стемнело, в комнату наконец-то вошел Вокс. Он выглядел... уставшим. Его экран светился не так ярко, движения были менее резкими. «Вельвет была здесь», — сказал Аластор. Вокс вздрогнул. «Да. Я знаю. Она... беспокоится». «О тебе. Или о своих инвестициях?» «Обо всем сразу, — Вокс тяжело опустился в кресло напротив. — У нас... большие планы. Ты, наверное, догадываесь». «Захватить Рай? Смело. Глупо, но смело». «Это не глупость! — вспыхнул Вокс, но без прежней энергии. — Это... логичное продолжение. Если отель Чарли может дать искупление, значит, есть способ подняться. А если можно подняться... почему бы не взять все?» «Потому что за все нужно платить, — мягко сказал Аластор. — И цена часто оказывается выше, чем ты рассчитываешь». Они помолчали. «Она права, знаешь ли, — наконец сказал Вокс, глядя в пол. — Ты отвлекаешь меня. Я... я думаю о тебе, когда должен думать о других вещах». Сердце Аластора (или то, что выполняло его функции) учащенно забилось. Это был момент истины. «И что же ты думаешь?» Вокс поднял на него взгляд. Его экран показывал простую, статичную голубую картинку — как экран ожидания. «Я думаю... что ты единственный, кто видит меня. Не Вокса. Не медиа-магната. Меня. И я ненавижу тебя за это. Потому что это делает меня уязвимым. Потому что... я не знаю, что с этим делать». Аластор встал и подошел к нему. Он опустился на колени перед креслом Вокса, чтобы быть с ним на одном уровне. Это был жест подчинения, но в данном контексте он чувствовался как нечто иное. «Ты боишься, — сказал Аластор. Его голос был тихим, почти ласковым. — Боишься, что эта... связь, что бы она ни была, сделает тебя слабым. Но сила не в отсутствии связей, Вокс. Сила — в умении их использовать. Не отрицай то, что есть. Прими это. И используй». «Использовать? Как?» — спросил Вокс, и в его голосе слышалась настоящая, неподдельная растерянность. Аластор снова поднял руку, на этот раз положив ее на холодную, металлическую руку Вокса. «Ты держишь в плену самого опасного демона в аду. Ты заставил его говорить с тобой, слушать тебя, даже... нуждаться в тебе. Разве это не сила? Разве это не победа?» Вокс смотрел на него, его экран медленно менял цвета, переливаясь от голубого к синему и обратно. «А что ты получаешь от этого?» — спросил он наконец, и в его тоне была подозрительность, но и надежда. «Что я получаю? — Аластор задумался. — Убежище. Время на восстановление. И... интересного собеседника. В этом аду скучающих грешников это немало». Он наклонился ближе, его губы почти касались холодного стекла экрана. «Ты хочешь, чтобы я был твоим пленником? Хорошо. Я буду им. Но позволь мне быть твоим пленником. Не Вокстека. Не Тройки В. Твоим. Лично. И тогда... посмотрим, куда нас заведет эта игра». Это была откровенная манипуляция. Голая, без прикрас. Но сказанная таким тоном, с таким взглядом, что она звучала как самое искреннее предложение в мире. Вокс замер. Борьба отражалась на его экране в виде быстрой смены образов, цифр, воспоминаний. Страх. Жажда. Одиночество. Жажда власти. И снова это щемящее, теплое чувство, которое он не мог назвать. «Хорошо, — наконец выдохнул он. — Моим пленником». Аластор улыбнулся, и на этот раз его улыбка была не острой, не хищной. Она была... удовлетворенной. Он добился своего. Он перетянул Вокса на свою сторону, или, по крайней мере, создал иллюзию этого. Цепь, что связывала их, стала тоньше, но прочнее. Она была уже не из стали и запретов, а из взаимного признания и сложных, темных чувств. И оба они понимали, что обратного пути нет. Игра вступила в финальную стадию. И победитель пока не был определен. Новый статус-кво оказался странно устойчивым. Вокс, приняв предложение Аластора, словно сбросил с себя груз внутреннего конфликта. Он стал более открытым, почти... собственническим. Аластор теперь официально считался его личным «гостем» (это слово они оба предпочитали слову «пленник»), и Вокс ревностно охранял эту привилегию, отгораживая Аластора даже от Вельвет и Валентино больше, чем прежде. Он начал приносить вещи, которые, как он считал, могли понравиться Аластору. Не только старые пластинки и книги, но и изысканные ткани для нового костюма (Аластор вежливо отказался, предпочтя свой привычный, порванный сюртук), редкие сорта чая и кофе, даже антикварные безделушки. Это напоминало ухаживания какого-то гигантского, механического кота, приносящего добычу к порогу. Аластор принимал все с вежливой благодарностью, но внутренне оставался настороже. Эта новая фаза была опасной. Вокс, сбросивший часть защит, мог стать как более уязвимым, так и более непредсказуемым. Его эмоции, долгое время подавляемые, теперь вырывались наружу вспышками то почти детской радости, то черной, статичной ярости. Однажды Вокс влетел в комнату, его экран пылал яростью. «ОНИ СМЕЮТСЯ! — заревел он, и голос его исказился до неузнаваемости. — ВСЕ ЭТИ НИЗШИЕ ТВАРИ! ОНИ СМОТРЯТ ЕГО ИНТЕРВЬЮ, ЕГО ПРОКЛЯТЫЕ ВЫПУСКИ НОВОСТЕЙ! ОНИ ЗАБЫВАЮТ!» Аластор, сидевший у окна, медленно повернул голову. «О ком речь?» «ОБ ЭТОМ... ЭТОМ ! — Вокс ударил кулаком по столешнице, и та треснула пополам. — о Ретчете! Он вернулся! С каким-то идиотским шоу! И они... они смотрят его! Рейтинги падают!» Аластор скрыл улыбку. Ретчет, тот самый демон, которого он когда-то разорвал на части, действительно недавно объявился в эфире с новой программой, нелепой и крикливой, но почему-то набравшей популярность. Ирония была восхитительной. «Успокойся, Вокс, — сказал Аластор спокойно. — Это всего лишь вспышка. Новинка. Она пройдет. Ты же знаешь публику — ей нужно хлеба и зрелищ, и чем дешевле, тем лучше». «Но он... он смеет! После того как ты... после того как мы...» Вокс задохнулся от ярости. Он подошел к Аластору, его когти сжались. «Ты должен что-то сделать! Ты же разбирал его на запчасти однажды! Сделай это снова!» Аластор поднял бровь. «Я? Дорогой Вокс, я твой гость. Мои силы ограничены нашей сделкой. И, откровенно говоря, заниматься этим... хламом ниже моего достоинства». «НЕ НИЖЕ ТВОЕГО ДОСТОИНСТВА УСМИРЯТЬ МОИХ КОНКУРЕНТОВ!» — взревел Вокс. Он наклонился, его экран оказался в сантиметре от лица Аластора. «Или ты забыл, кто здесь хозяин?» Опасный момент. Ярость Вокса была реальной и разрушительной. Аластор чувствовал, как электричество в воздухе сгущается, искрится. Но отступать было нельзя. Он медленно поднялся, заставляя Вокса выпрямиться. Они стояли нос к носу, почти одинакового роста. «Я не забыл, — сказал Аластор, и его голос потерял всякую мягкость, став холодным, как лезвие. — Но ты, кажется, забыл нашу договоренность. Я — твой пленник. Лично твой. Не твоя атакующая собака. Не твой инструмент для устранения конкурентов. Если ты хочешь, чтобы я действовал, проси. Не требуй». Вокс замер. Борьба на его экране была почти болезненной для наблюдения. Гордость, ярость, страх потерять лицо... и под всем этим — страх потерять Аластора, эту новую, хрупкую связь. «Я... прошу», — наконец выдавил он, и слова, казалось, обожгли ему рот. «Пожалуйста. Сделай что-нибудь. Ради меня». Аластор выдержал паузу, давая унижению Вокса проникнуть поглубже. Затем он кивнул. «Хорошо. Ради тебя». Он подошел к одной из пустых стен. Закрыл глаза. Его тень, отбрасываемая светом экрана Вокса, зашевелилась, отделилась от пола и вытянулась, приняв угрожающие очертания. Аластор щелкнул пальцами, и из тени вырвались тонкие, алые нити, похожие на радио-волны. Они впились в стену, и поверхность замерцала, превратившись в гигантский экран. На экране возникло изображение студии Ретчета. Тот вещал что-то восторженное о новых «инвестиционных возможностях». Аластор повернул голову к Воксу. «Трансляция будет идти на всех частотах. Готов?» Вокс кивнул, его экран теперь показывал жадное, ожидающее выражение. Аластор улыбнулся. Он поднес руку ко рту, будто поправляя невидимый микрофон, и заговорил. Его голос, усиленный магией, проник сквозь все помехи, все эфиры ада, заглушив трансляцию Пентиуса. «Добрый вечер, грешники! Ваш старый друг Аластор на связи. Мне стало известно, что некий... пережиток прошлого, — он произнес это с презрительной нежностью, — решил, что его пятнадцать минут славы еще не истекли. Милый Ретчет. Помнишь ли ты нашу последнюю встречу? Тот очаровательный кабак? Те милые щупальца, что так весело хлопали, как воздушные шарики?» На экране лицо Ретчета исказилось ужасом. Он начал что-то кричать, но его голос был заглушен. «Кажется, ты забыл урок, — продолжил Аластор, и его голос стал сладким, как яд. — Позволь мне напомнить. Видишь ли, в этом новом, стремительном мире есть нечто прекрасное в старых, проверенных методах. Например... тишина». Он щелкнул пальцами. На экране трансляция Ретчета резко оборвалась. Вместо нее на всех каналах, во всех приемниках, на всех экранах по всему аду появилось лицо Аластора — его широкая улыбка, горящие глаза. И абсолютная, гнетущая тишина. Тишина, длившаяся ровно тридцать секунд — вечность в эфире. Затем Аластор подмигнул. «Спокойной ночи, дорогие грешники. И помните — иногда самое громкое послание — это тишина». Трансляция оборвалась. Эфир вернулся к обычным программам, но эффект был достигнут. Рейтинги Ретчета рухнули в небытие. Публика, напуганная и заинтригованная неожиданным возвращением Радио Демона, ринулась на каналы Вокстека, жаждая объяснений, новостей, хоть чего-то. Вокс стоял, глядя на пустую теперь стену. Его экран светился восторгом. «Ты... ты это сделал. Ты стер его. Одним словом». «Не словом, — поправил Аластор, его тень вернулась на место. — Тишиной. И напоминанием о том, кто здесь настоящая сила. Это должен усвоить не только Ретчет». Он посмотрел на Вокса. «Доволен?» Вокс подошел к нему. Его ярость полностью улетучилась, сменившись чем-то похожим на благоговение. «Да. Очень». «Тогда помни, — Аластор положил руку ему на плечо. — Я сделал это для тебя. Не для империи. Не для рейтингов. Для тебя. Пусть это будет уроком и для тебя тоже». Вокс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал прилив силы, триумфа, но также и полную зависимость. Аластор мог дать ему это. А значит, мог и отнять. Аластор же, отойдя к окну, скрыл довольную улыбку. Он не просто устранил конкурента. Он продемонстрировал Воксу свою ценность. И, что важнее, продемонстрировал это всему аду. Радио Демон не исчез. Он просто... сменил частоту вещания. И его новый спонсор, судя по всему, был более чем доволен. Триумф над Ретчетом стал поворотным моментом. Вокс, окрыленный успехом и публичным подтверждением «союза» с Аластором (как это теперь преподносилось в контролируемых им СМИ), стал еще более открытым в своих... чувствах. Это слово все еще было слишком громким, слишком человечным, но другого не находилось. Он начал касаться Аластора. Сначала неловко, случайно — поправляя складку на его сюртуке, передавая чашку так, чтобы их пальцы соприкоснулись. Аластор терпел эти прикосновения с вежливым, немного отстраненным видом, но внутри анализировал каждое из них. Это была жажда контакта, подтверждения реальности другого, столь же одинокого существа. Как-то вечером, после особенно напряженного дня переговоров с Вельвет и Валентино (которые, как выяснилось, были не в восторге от того, что Аластор снова в эфире, пусть и как «актив Вокса»), Вокс пришел в комнату Аластора в явно подавленном состоянии. Он молча сел рядом с ним на диван, уставившись в пространство. «Они не понимают», — наконец сказал он, и его голос звучал устало. «Валентино хочет, чтобы ты работал на его студии. Вельвет предлагает продать тебя на аукционе. Они видят в тебе актив. Инструмент». «А ты что видишь?» — спокойно спросил Аластор, не отрываясь от книги. Вокс повернул к нему голову. «Я... не знаю. Но не это. Не просто инструмент». Аластор закрыл книгу и отложил ее. Он повернулся к Воксу, изучая его экран. «Они боятся. Боятся, что ты станешь предсказуемым. Уязвимым. Что твоя... привязанность ко мне ослабит Тройку В». «Это не привязанность!» — резко сказал Вокс, но тут же замолчал, понимая, что выдал себя. «Тогда что?» — настаивал Аластор, его голос был мягким, но настойчивым. Вокс не ответил. Вместо этого он медленно поднял руку и коснулся пальцами щеки Аластора. Когти были острыми, но прикосновение — легким, почти робким. Аластор не отпрянул. Он позволил этому случиться, ощущая холод металла на своей бледной коже. «Ты настоящий, — прошептал Вокс, и на его экране отразилось изумление, будто он впервые это осознал. — Не голограмма. Не запись. Ты здесь. Из плоти... ну, из чего там ты сделан... и крови. И ты слушаешь меня. Даже когда я говорю глупости». «Даже тогда», — подтвердил Аластор, и его улыбка стала чуть мягче. Вокс провел когтями по линии его скулы, затем опустил руку. «Я ненавижу, когда они говорят о тебе. Как о вещи. Ты... ты не вещь». «Для тебя — нет. Для других — всегда был. И буду», — сказал Аластор с горьковатой прямотой. «Так устроен этот мир, Вокс. Все и вся — товар. Души, эмоции, преданность. Все имеет цену». «Не для меня», — упрямо сказал Вокс. Он снова коснулся Аластора, на этот раз положив руку ему на колено. «Не... не сейчас». Аластор посмотрел на эту руку — голубую, с острыми когтями, лежащую на темной ткани его брюк. В этом жесте была такая детская, такая обнаженная потребность в контакте, что даже его ледяное сердце дрогнуло. Ненадолго. Он положил свою руку поверх руки Вокса. Перчатка была бархатистой на ощупь, контрастируя с холодным металлом. «Тогда, возможно, ты единственный, кто видит мир иначе, — сказал Аластор. — И это делает тебя либо самым сильным из нас, либо самым глупым». «А как ты считаешь?» — спросил Вокс, и в его голосе слышалась уязвимость. Аластор задумался. Искренность в эту секунду была бы опасна. Но и ложь могла разрушить все, что он построил. Он выбрал полуправду. «Я считаю... что сила, рожденная из такой... уникальности восприятия, может быть невероятной. И страшной. Потому что ее не понимают. И потому что за нее придется бороться. Со всеми. Даже с теми, кого ты называешь союзниками». Вокс кивнул, как будто ожидал такого ответа. «Я знаю. Вельвет уже строит планы. Валентино... он просто хочет использовать тебя для своих фильмов. Но я... я не позволю». «Ты не можешь защитить меня от всего ада, Вокс», — мягко сказал Аластор. «Могу попробовать», — упрямо ответил Вокс. Он сжал пальцы под рукой Аластора. «Ты мой. Я нашел тебя. Я... заполучил тебя. И я никому не отдам». В его тоне звучало не столько владение, сколько отчаянная решимость. Аластор смотрел на него и видел не медиа-магната, а того самого Винсента, который когда-то хотел дружбы и получил насмешку. Только теперь этот Винсент вырос, обзавелся когтями и империей, но желание осталось тем же — чтобы его увидели, чтобы его признали, чтобы у него было что-то свое, настоящее. И Аластор, к своему удивлению, почувствовал странное родство с этим чувством. Потому что разве не того же хотел он? Признания? Власти над другими? Чтобы его боялись, уважали, слушали? Разве их пути не были зеркальным отражением друг друга — один бежал в прошлое, другой мчался в будущее, но оба пытались заполнить одну и ту же пустоту? Он наклонился вперед, сократив расстояние между ними до минимума. Его красные глаза смотрели прямо в голубой экран. «Хорошо, — прошептал он. — Я твой. Но помни: то, что принадлежит тебе, принадлежит и мне. Мы связаны, Вокс. Цепью, которую не разорвать. И если ты решишь защищать то, что твое... защищай хорошо. Потому что я не прощу предательства. Ни от кого. И особенно не от тебя». Это была угроза. И обещание. И признание все в одном. Вокс замер, его процессор, должно быть, работал на пределе, пытаясь обработать этот поток информации, эмоций, скрытых смыслов. Затем он медленно кивнул. «Хорошо». Они сидели так еще долго, в тишине, руки все еще соприкасались. И в этой тишине, в этом странном союзе врагов-пленников-чего-то-еще, родилось нечто новое. Что-то хрупкое, опасное и невероятно мощное. А вдалеке, в своих офисах, Вельвет и Валентино уже строили планы, как разорвать эту связь, пока она не разрушила все, что они создавали. Игра вступала в финальную фазу, и ставки были выше, чем когда-либо. Спокойствие длилось недолго. Через несколько дней Вокс получил срочное сообщение от Вельвет — в Пентаграмм Сити начались волнения. По городу, на стенах, экранах, даже в эфире, появились символы — старые, винтажные логотипы радиостанций, искаженные голоса, напоминающие трансляции Аластора, но искаженные, как будто издевающиеся. Это была провокация. Чья-то попытка ударить по Воксу там, где это больнее всего — через его одержимость. Вокс ворвался в комнату Аластора в ярости. «ЭТО ТЫ?!» — заревел он, и статичный гул наполнил комнату. «ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЭТО?! ИЗДЕВАЕШЬСЯ НАДО МНОЙ?!» Аластор, мирно слушавший оперную арию на патефоне, медленно снял наушники. «Делаю что, дорогой Вокс? И, пожалуйста, потише. Моцарт этого не заслуживает». «Не притворяйся! По всему городу твои символы! Твои голоса! Кто, кроме тебя, мог это сделать?!» Аластор поднялся, его лицо стало серьезным. «Покажи мне». Вокс щелкнул когтями, и все стены комнаты превратились в гигантские экраны, показывающие кадры с улиц. Действительно, на зданиях светились призрачные зеленые символы, похожие на радио-волны, из динамиков доносились обрывки старых джазовых мелодий, смешанных с шипением помех и зловещим шепотом. Аластор изучал изображение, его глаза сузились. «Это... не я. Слишком грубо. Слишком буквально. Это подделка. Плохая подделка». «Кому еще это нужно?!» — не унимался Вокс. «Тому, кто хочет стравить нас, — спокойно сказал Аластор. Он подошел к экрану, прикоснулся к изображению символа. — Смотри. Линии неровные. Цвет неестественный. Это не магия, это... технология. Голографическая проекция высокого уровня, замаскированная под оккультизм». Вокс замер, его гнев сменился холодной яростью. «Вельвет». «Или Валентино. Или кто-то еще, кому не нравится наша... дружба. Они хотят, чтобы ты сомневался во мне. Чтобы ты изолировал меня еще больше или, в идеале, избавился от меня. Разделяй и властвуй — старейший трюк в книге». «Они посмели... использовать твой образ...» — голос Вокса стал тихим, опасным. «Мой образ — это просто инструмент. Как и твой. Они играют на твоих слабостях, Вокс. На твоей... чувствительности ко всему, что связано со мной». Вокс резко повернулся к нему. «И что мне делать? Игнорировать?» «Нет, — Аластор улыбнулся, и в его улыбке появился знакомый хищный блеск. — Мы ответим. Но не яростью. Изысканно. Позволь мне... взять слово». Он подошел к центру комнаты, его тень снова зашевелилась. «Дай мне прямой эфир. На все каналы. Сейчас». Вокс, не раздумывая, кивнул. Он подключился к сети, перекрыв все текущие передачи. На миллионах экранов по всему аду появилось лицо Аластора — не искаженное, не призрачное, а четкое, живое, с его знаменитой улыбкой. «Добрый вечер, дорогие зрители, слушатели и... подражатели! — начал Аластор, и его голос, чистый и мощный, разнесся по эфиру. — Кажется, в нашем прекрасном городе завелся... мим. Кто-то, кому настолько не хватает оригинальности, что он вынужден красть чужие образы, как ворона блестящие безделушки». Он сделал паузу, позволяя словам дойти до адской публики. «Видите ли, детишки, подлинное искусство — будь то радиовещание или... управление реальностью — нельзя подделать. Оно исходит отсюда, — он приложил руку к груди, к месту, где под тканью скрывались зеленые швы. — Из опыта. Из боли. Из триумфа. Не из дешевых голографических проекторов и украденных семплов». На экранах позади него появились изображения тех самых поддельных символов. Аластор презрительно щелкнул пальцами, и они рассыпались на пиксели, которые сложились в логотип Вокстека, а затем — в смеющийся смайлик. «Итак, моему безымянному поклоннику, — продолжил он, и его голос стал сладким, как цианид, — позволь дать тебе совет: если хочешь играть со взрослыми, будь готов к взрослым последствиям. Потому что, видишь ли, я терпеть не могу плагиат. Это... дурной тон». Он повернул голову, глядя прямо в камеру, и его глаза вспыхнули алым светом. «А теперь, поскольку ты так любишь мои старые передачи, позволь подарить тебе классику. Прямой эфир. Без купюр». Он запел. Это была не джазовая композиция, а что-то древнее, на забытом наречии, мелодия, от которой кровь стыла в жилах. Его голос вибрировал, наполняя эфир магией, старой, как сам ад. На экранах позади него танцевали тени, принимая ужасающие формы. Трансляция длилась ровно минуту. Когда Аластор закончил, наступила тишина. Затем он вежливо поклонился. «Надеюсь, вам понравилось. А теперь, если позволите, у меня есть важные дела. До скорого, грешники!» Эфир отключился. Эффект был мгновенным. Все поддельные символы по городу погасли. Голоса умолкли. Волнения стихли, сменившись благоговейным, испуганным трепетом. В комнате Вокс смотрел на Аластора с немым восхищением. «Ты... ты стер их. Одной песней». «Не песней, — поправил Аластор, вытирая невидимую пылинку с лацкана. — Напоминанием. О том, кто здесь настоящий оригинал. И о том, что у меня есть... покровитель, который не потерпит фальшивок». Он подошел к Воксу. «Это была Вельвет. Чувствуется ее почерк. Изощренно, технологично, но без души. Она проверяла тебя. И нас». Вокс кивнул, его экран светился холодной решимостью. «Она перешла черту». «Да. Но теперь она знает, что мы — сила. Вместе. И что нападки на одного из нас — это нападки на обоих». Аластор положил руку на его плечо. «Ты должен поговорить с ней. Четко дать понять границы. Иначе... следующая провокация может быть серьезнее». «Я знаю, — сказал Вокс. Он посмотрел на руку Аластора на своем плече, затем поднял свою и накрыл ее. — Спасибо. За... за то, что был со мной. В эфире». «Всегда, — ответил Аластор, и в его голосе прозвучала странная нежность. — Ведь я же твой, не так ли?» Вокс кивнул, и в этот момент он выглядел не повелителем ада, а кем-то, кто наконец-то нашел свое место в мире. Пусть это место было рядом с самым опасным существом в этом мире. Но это было его место. Аластор же, отойдя к окну, чувствовал смешанные эмоции. Он защитил свою позицию, укрепил свой союз с Воксом, нанес удар по Вельвет. Все по плану. Но почему-то мысль о том, что кто-то смел подделывать его образ, вызывала в нем не просто раздражение, а нечто похожее на... ревность? Как будто его личное пространство, его связь с Воксом, были нарушены. Он отогнал эту мысль. Сентиментальность была слабостью. А ему нельзя было быть слабым. Не сейчас. Не когда игра приближалась к развязке. Разговор с Вельвет прошел напряженно. Вокс вернулся мрачным, но удовлетворенным. Он дал понять, что Аластор находится под его личной защитой и любые дальнейшие провокации будут рассматриваться как объявление войны лично ему. Вельвет, всегда прагматичная, отступила — по крайней мере, внешне. Но Аластор знал, что это затишье перед бурей. Противостояние внутри Тройки В достигло точки кипения. Именно в этот момент в игре появилась новая фигура — Чарли Морнингстар. Принцесса ада, наивная и искренняя, прислала приглашение в отель Хазбин всем влиятельным демонам, включая Вокса. Она хотела «наладить диалог» и «найти точки соприкосновения». Вокс принес приглашение в комнату Аластора, явно раздраженный. «Посмотри на это. "Дорогой Вокс, мы приглашаем вас на чаепитие и обсуждение будущего нашего прекрасного города". Прекрасного города! Она живет в каком-то своем мире». Аластор взял изящный конверт, изучая герб отеля. Внутри что-то дрогнуло — воспоминание о зеленых стенах, наивных надеждах, о той сделке, что все еще связывала его с Чарли... и о том, как он использовал ее, чтобы разорвать сделку с Воксом. Ирония была восхитительной. «Чарли... она непредсказуема, — сказал он, возвращая приглашение. — И опасна в своей искренности. Она может разрушить самые продуманные планы одним лишь вопросом "почему?"». «Ты знаешь ее», — заметил Вокс, и в его тоне зазвучала ревность. «Я работал с ней. Искал развлечения. Она... особенная. Не в силах, а в... эффекте, который производит на других». Аластор посмотрел на Вокса. «Ты пойдешь?» «Я должен. Отказ будет выглядеть слабостью. Но я не пойду один». Вокс сделал паузу. «Ты пойдешь со мной». Аластор поднял бровь. «Я? Как твой... свита? Или как трофей, которого ты выставляешь напоказ?» «Как... мой союзник, — сказал Вокс, и слово далось ему с трудом. — Они все должны увидеть. Вельвет, Валентино, Чарли, весь ад. Что мы вместе. Что ты с моей стороны». Аластор задумался. Выход за стены Вокстека был рискован. Он все еще был слаб, рана ныла, посох сломан. Но возможность появиться на публике рядом с Воксом, укрепить этот образ союза... это могло быть полезно. И, кроме того, он давно не видел отель. И Чарли. «Хорошо, — согласился он. — Я пойду. Но на моих условиях. Я не буду играть роль покорного слуги. Я буду собой». «Я бы не ожидал иного, — сказал Вокс, и на его экране мелькнула улыбка. — Пусть они увидят Радио Демона во всей красе. Рядом со мной». Час икс настал через три дня. Аластору доставили его обычный костюм, почищенный и отглаженный. Надевая его, он чувствовал странное волнение — как актер перед выходом на сцену после долгого перерыва. Его отражение в зеркале было знакомым, но зеленые швы на груди, видимые сквозь разрез рубашки, напоминали о его уязвимости. Вокс ждал его у выхода. Он был в своем лучшем смокинге, его экран светился уверенностью. «Готов?» «Всегда», — ответил Аластор, поправляя галстук-бабочку. Они вышли не через главный вход, а через частный портал, ведущий прямо к ступеням отеля Хазбин. Появление их было эффектным. Вокс шел первым, его фигура отбрасывала длинную тень. Аластор следовал за ним на шаг сзади, но не как слуга, а как равный — его походка была легкой, почти танцующей, улыбка загадочной. На ступенях отеля их уже ждали. Чарли, сияющая в своем ярком костюме, Вегги, настороженно ощетинившийся, и несколько других обитателей. Выражение лиц было красноречивым: шок, недоверие, страх. «Вокс! И... Аластор!» — Чарли сделала шаг вперед, пытаясь сохранить гостеприимную улыбку, но ее глаза выдали замешательство. «Мы... мы рады вас видеть! Обоих!» «Принцесса, — вежливо поклонился Вокс. — Спасибо за приглашение. Я решил, что будет невежливо приходить без... самого интересного гостя». Аластор подошел, его красные глаза встретились с Чарли. «Дорогая Чарли! Как приятно снова видеть эти... жизнерадостные стены. Надеюсь, проект процветает?» «Аластор, ты... где ты был? Мы волновались», — сказала Чарли, и в ее голосе звучала искренняя забота, которая почему-то резанула Аластора острее любой насмешки. «О, я был... гостем мистера Вокса, — ответил он, жестом указывая на своего спутника. — Мы обнаружили много общих интересов». «Да уж, не сомневаюсь», — пробормотал Вегги, но замолчал под взглядом Чарли. Внутри отеля собрание было уже в полном разгаре. При виде Вокса и Аластора разговоры стихли. Все взгляды были прикованы к этой странной паре — технологическому титану и винтажному кошмару, идущим бок о бок. Вокс вел себя безупречно — светски, остроумно, слегка покровительственно. Аластор же был самим собой — обаятельным, немного жутким, сыплющем колкости и двусмысленными комплиментами. Они дополняли друг друга, как тьма и свет, создавая вокруг себя поле напряженного внимания. Чарли подошла к ним, неся поднос с чаем. «Я... я рада, что вы примирились, — сказала она, глядя то на одного, то на другого. — Может быть, это знак. Что даже самые заклятые враги могут найти общий язык». «О, мы нашли нечто большее, чем язык, дорогая, — улыбнулся Аластор, принимая чашку. — Мы нашли... взаимопонимание». «Да, — поддержал Вокс, и его рука легла Аластору на поясницу, в жесте, который был и собственническим, и защитным. — Мы поняли, что можем быть... полезны друг другу». Чарли смотрела на них с наивной надеждой. «Это прекрасно! Может, и остальной ад когда-нибудь научится тому же!» Аластор встретил взгляд Вокса над ее головой. В их глазах отразилось одно и то же — ироничное понимание того, насколько далека принцесса от истины. Их союз не был построен на дружбе или прощении. Он был построен на взаимной выгоде, одержимости, темном влечении и цепи обстоятельств, которая связала их вместе. Но в этот момент, под взглядами всего ада, под крышей отеля, который когда-то был его временным домом, Аластор понял кое-что. Цепь, возможно, стала частью его самого. И идея разорвать ее... была уже не так привлекательна, как раньше. Вечеринка продолжалась. Вокс и Аластор оставались в центре внимания, два полюса одного магнита, притягивающие и отталкивающие одновременно. И где-то в толчее Вельвет наблюдала за ними холодными глазами, а Валентино строил планы, как использовать эту странную связь в своих целях. Аластор знал, что буря приближается. Но сейчас, с чашкой чая в руке и с Воксом рядом, он чувствовал странное, почти мирное удовлетворение. Игру еще не закончили. Но он уже выиграл самый ценный приз — преданность самого могущественного демона в новой эре ада. И, возможно, нечто большее. Нечто, что заставляло зеленые швы на его груди жечь не только болью, но и чем-то другим. Чем-то опасным. Чем-то реальным. Обратный путь в башню Вокстека был совершен в тишине. Портал закрылся за ними, оставив снаружи суматоху отеля и недоуменные взгляды. Они стояли в главном холле, освещенном холодным голубым светом, и тишина между ними была густой, насыщенной невысказанным. Вокс первым нарушил молчание. Он повернулся к Аластору, его экран показывал смесь триумфа и чего-то более глубокого. «Ты видел их лица? Они не знали, куда смотреть. На нас. Вместе». «Да, — просто сказал Аластор, снимая перчатки. Его движения были медленными, усталыми. Раненая грудь ныла после долгого вечера на ногах. — Они видели то, что хотели видеть. Союз. Или плен. В зависимости от точки зрения». «А что это было?» — спросил Вокс, и в его голосе не было вызова, лишь искренний вопрос. «Для тебя. Союз? Или все еще плен?» Аластор остановился. Он посмотрел на Вокса, на его голубой экран, отражавший его собственное искаженное изображение. «Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? После того как мы прошли через адскую гостиную, демонстрируя наше... партнерство всему миру?» «Я спрашиваю сейчас, потому что сейчас мы одни. И мне нужна правда. Хотя бы на этот раз». Правда. Опасное слово. Аластор взвешивал варианты. Он мог солгать, сохранив контроль. Мог уклониться, сохранив дистанцию. Но что-то удерживало его. Усталость, может быть. Или та самая цепь, что стала частью его. «Это... не плен, — сказал он наконец, медленно, тщательно подбирая слова. — Не в том смысле, как раньше. Цепи все еще здесь, но... я, кажется, привык к их весу». Вокс сделал шаг ближе. «А что тогда?» «Я не знаю, Вокс, — ответил Аластор, и в его голосе впервые за много лет прозвучала неуверенность. — Я не знаю, как назвать это. Ненависть, переплетенная с... зависимостью. Одержимость, давшая странные плоды. Мы используем друг друга. Мы нуждаемся друг в друге. Мы разрушаем друг друга. И... мы, кажется, единственные, кто понимает эту игру». «Это не ответ», — прошептал Вокс. «Это единственный ответ, который у меня есть, — сказал Аластор. Он поднял руку, коснулся холодного стекла экрана Вокса. — Ты хочешь ярлык? Хочешь, чтобы я назвал это дружбой? Любовью? Это будет ложью. И мы оба презираем ложь. Так что пусть это будет тем, что есть. Наша реальность. Ты и я. В этой башне. Против всего ада». Вокс закрыл глаза — точнее, его экран потемнел на секунду. Когда он снова «открыл» их, выражение было решительным. «Хорошо. Наша реальность». Он тоже поднял руку, обхватив запястье Аластора. Его когти не впились в плоть, лишь слегка сжали. «Но в этой реальности... ты останешься? Даже когда твоя рана заживет? Даже когда твой посох будет починен? Даже если... наша сделка будет выполнена?» Это был главный вопрос. Вопрос, который висел между ними с самого начала. Аластор посмотрел на руку Вокса на своем запястье. На свою собственную руку на его экране. Они были связаны. Буквально и метафорически. «Ты спрашиваешь, выберу ли я свободу, когда она будет возможна», — уточнил Аластор. «Да». Аластор задумался. Он представлял себе свободу. Возвращение в отель? Нет, этот корабль уплыл. Бродяжничество по аду, снова в одиночку, выслеживая новые развлечения? Раньше это казалось привлекательным. Сейчас... казалось пустым. Он посмотрел на Вокса. На демона, который ненавидел его, нуждался в нем, защищал его, держал в плену и одновременно освобождал от одиночества. «Свобода — это иллюзия, — наконец сказал он. — Особенно в этом месте. Мы все в плену у своих желаний, своих сделок, своих прошлых жизней. Ты... ты стал моей самой интересной клеткой, Вокс. И, возможно, единственной, в которой я не чувствую себя полностью заключенным». Он убрал руку с экрана Вокса, но не отстранился. «Так что да. Я останусь. Не как пленник. Не как гость. Как... часть этой реальности. Твоей реальности. Пока это меня устраивает. Пока это устраивает нас обоих». Вокс замер. Его экран светился так ярко, что освещал все вокруг голубым сиянием. Затем он медленно, как будто боясь спугнуть момент, наклонился вперед. Их лбы соприкоснулись — теплая кожа Аластора и холодное стекло Вокса. «Значит, мы вместе», — прошептал Вокс, и его голос был искажен статикой эмоций. «Да, — прошептал в ответ Аластор. — Мы вместе. Против всех. Против небес, ада и всего, что между ними». Они стояли так, в молчании, в центре пустого холла, две темные фигуры, слившиеся в одну под голубым светом. Цепь между ними не разорвалась. Она преобразовалась. Из оков — в связь. Из сделки — в выбор. Из ненависти — во что-то не поддающееся определению, но невероятно прочное. Вдалеке, в своем кабинете, Вельвет получала отчеты о вечере. Она видела, как Вокс и Аластор вернулись вместе. Видела их взгляды, их близость. И она знала, что ее планы по разделению них потерпели неудачу. По крайней мере, на данный момент. Но Вельвет была терпелива. Она знала, что в аду ничто не вечно. Даже самые странные союзы рано или поздно распадаются. Она подождет. И будет готова. А в холле Вокс наконец отступил. «Ты устал. И твоя рана...» «Да, — согласился Аластор. Боль действительно возвращалась, тупая и настойчивая. «Позволь мне...», — Вокс снова поднял руку, и голубые искры заиграли на его когтях. Аластор кивнул, разрешая. Вокс осторожно прикоснулся к его груди, к зеленым швам. Холодок электричества снова притупил боль, принеся облегчение. «Спасибо», — сказал Аластор, и в этом слове не было ни сарказма, ни манипуляции. Была лишь благодарность. «Всегда», — ответил Вокс. Они поднялись в свои покои — не разделяясь, как раньше, а вместе. Дверь в комнату Аластора закрылась за ними, оставия снаружи холодный свет башни и тихий гул города. Внутри, в полумраке, они остались вдвоем — Радио Демон и Медиа-Магнат. Враг и пленник. Союзник и... нечто большее. Их история не закончилась. Она только началась. С бурей на горизонте, с врагами у ворот, с небесами, которые нужно завоевать, и адом, который нужно удержать. Но в эту ночь, в этой комнате, под призрачным светом экрана и в тени старых грехов, они нашли нечто, что стоило защищать. Нечто реальное. Нечто свое. И цепь, что связывала их, сияла в темноте, как самое прочное звено в самом ненадежном из миров.