punishment or ?

В поместье Камисато ночь никогда не наступала резко. Она медленно, лениво вползала, скрывая в тени все, что не должно касаться чужих глаз – будто заранее знала, что её здесь ждут. Бумажная поверхность сёдзи ловила отблески фонарей, растягивая тени, делала их длинными, послушными. Воск в подсвечниках уже начал плавиться, и воздух наполнился тяжёлым, сладковатым ароматом сакуры. Тома стоял на коленях у края татами. Не потому, что его заставили – по крайней мере, не вслух. Он знал, где должен быть, всегда знал. Сегодня его место здесь, на коленях, у края татами, потому что провинился, потому что позволил Путешественнику слишком долгие объятия. Аято не ругался, не бросал в их сторону гневные взгляды, продолжал так же мило улыбаться встрече друзей. Как и сейчас не он решил, что Томе нужно заслужить прощения. Конечно же не он. — Не двигайся, — прошептал он. Голос был тихим, почти ласковым, но Тома почувствовал, как по спине проходит дрожь. Он выпрямился ещё сильнее, будто само тело пыталось соответствовать этому тону. Аято подошёл сзади. Настолько близко, что между ними почти не осталось воздуха, но касания всё ещё не было. Это расстояние, всего в несколько мучительных сантиметров, ощущалось острее любого прикосновения. Ожидая следующего действия, Тома задержал дыхание, и в помещении стало еще тише. — Дыши, — продолжил Аято всё тем же спокойным, но таким властным шёпотом. — Медленно. Тома подчинился сразу. Вдох. Выдох. И только тогда Аято позволил себе наклониться. Его губы почти невесомо коснулись кожи у основания шеи , словно проверяя реакцию. Это был даже не поцелуй, простое касание, чтобы понять, насколько партнер расслаблен и готов довериться. Тома вздрогнул, но не отстранился. — Хорошо, — тихо сказал Аято, выдыхая. Горячий воздух от дыхания пускал мурашки по коже. — Вот так. Он коснулся снова, но уже чуть дольше. Губы скользнули вдоль шеи, оставляя за собой тепло. Не было никакой спешки, ведь впереди была целая ночь, когда им наконец удалось урвать время друг для друга. — Не поднимай голову, — приказал он мягко. — Я хочу видеть, как ты стараешься заслужить прощение. Тома сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони от ожидания, но подчинился, его дыхание стало глубже. Аято это чувствовал губами, кожей, вниманием. Он провёл носом вдоль линии челюсти, не касаясь сразу. Намеренная задержка, почти жестокая, вызвала у Томы тихий вздох, который перешёл в стон разочарования. — Ты слишком отзывчивый, — Аято провел пальцами по нижней губе партнера, — это делает всё интереснее. Только после этого он коснулся губами снова, короткий, тёплый поцелуй, оставленный под ухом. Затем ещё один. И ещё. Каждый – чуть ниже, чуть медленнее. Тома протянул руку, чтобы коснуться чужого запястья, и Аято тут же остановился. — Тише, — сказал он, и это прозвучало как ласковое предупреждение. — Я решаю, когда ты можешь позволить себе больше. Аято поднялся. Он обошёл Тому, заставляя поднять взгляд. Пальцы легли на подбородок, мягко приподнимая голову, но почти железная хватка показывала, что ослушаться нельзя. — Смотри на меня. Их губы оказались слишком близко. Аято не поцеловал его сразу. Он едва коснулся, почти дразня, оставляя ощущение тепла, которое тут же исчезло. — Вот так, — прошептал он. — Запоминай. Тома слегка кивнул. Когда Аято остановился в ничтожных миллиметрах, так, что губы почти соприкасались, Тома сам подался вперёд. Касание, сначала короткое, медленное, как учил Аято, постепенно перерастало в яростное сопротивление, в котором изначально не было победившего. Аято отстранился первым, и спустя мгновение в его руках появилась свеча. Красная, как и сидящий парень, капля воска повисла, вытянулась и побежала вниз. Аято наблюдал не за воском, но за Томой. — Скажи, когда захочешь, чтобы я остановился, — произнёс он спокойно. — Я… не скажу, — выдохнул Тома. Аято сделал шаг назад, оставляя Томy в тепле, в подчинении, в сладком, мучительном ожидании. Свеча в руках Аято стала центром всего. Пламя колыхалось, отражаясь в его глазах, и Тома чувствовал, как это ожидание начинает давить сильнее. Воск медленно собирался у края — тянулся, густел, становился тяжёлым, но всё ещё не падал. — Смотри, — прошептал Аято. Это была не просьба, скорее приказ, громкий, почти интимный. Тома подчинился сразу, не отводя взгляда ни от свечи, ни от пальцев, которые держали её слишком уверенно. — Видишь, как он держится? — продолжил Аято тихо. — Ему нужно совсем немного времени… чтобы сорваться. Сколько же нужно будет мне? Он наклонил свечу чуть сильнее, чтобы капля опасно вытянулась, Тома задержал дыхание, даже не заметив этого. — Дыши, — мягко напомнил Аято, заметив это. — Как я сказал, медленно. Тома выдохнул. И в тот же момент воск сорвался. Он коснулся кожи коротко, точечно, не резко, но вполне ощутимо. Тело Томы откликнулось мгновенно, и Аято это заметил. Конечно, заметил. — Вот так, — сказал он почти довольным тоном. — Именно так. Ты умница, Тома. От похвалы Тома зажмурился. Аято не дал ощущениям рассеяться, сразу же наклонился и коснулся губами совсем рядом – не просто ради прикосновения, а чтобы забрать тепло, смягчить его, смешать с дыханием. Контраст заставил Томy тихо вздрогнуть. Аято остановился. Пауза. Он снова выпрямился и намеренно дал времени пройти. Слишком много времени. Воск снова начал скатываться по свече и падать яркими каплями на пол, а ожидание стало почти невыносимым. — Самое интересное, — прошептал Аято, — не в том, когда он касается кожи. Он наклонил свечу, но снова остановился — А в том, — продолжил он, — что ты не знаешь, когда именно это произойдет. Знал бы ты, как очаровательно выглядит твоё лицо, когда ты заставляешь себя не опускать голову, лишь бы случайно не ослушаться приказа, не разочаровать меня. Ты такой милый, Тома. Как щенок. На этот раз воск упал ниже. Тома дернулся и тут же почувствовал губы Аято рядом. Они скользнули по коже, намеренно не стирая ощущение, а усиливая его. — Терпи, — сказал он почти ласково. — Я ещё не закончил. Он дал воску застыть. Не трогал его сразу. Позволил коже помнить тепло, позволил Томe жить с этим ощущением, прежде чем снова вмешаться. Только потом в дело пошли пальцы. Глава клана Камисато медленно растирал мягкие капли по ключицам, от чего те начали поблескивать и переливаться красными разводами воска в свете остальных свеч. — Ты слишком красиво реагируешь, — прошептал Аято. — Это делает задачу сдерживаться сложнее. Свеча снова оказалась наклонённой. Теперь Аято уже не торопился совсем. Он позволял воску капать реже и всё ниже, с большими паузами между каплями. Каждая из них ощущалась сильнее предыдущей, но не из-за жара, а из-за ожидания и того, как опасно низко подбирались губы Хозяина. Иногда он просто наклонялся, что Тома чувствовал дыхание… и ничего больше. От томительно растянутой прелюдии парню хотелось плакать, он издал жалобный стон, после чего по его нижней части живота размашистым рывком прошёлся язык. — Не проси, — Аято даже в таком положении смотрел на него сверху, заставляя чувствовать себя крошечным. Тома уже не знал, чего ждёт сильнее – следующей капли или того, что Аято снова коснётся его губами. И именно это, очевидно, было целью молодого Главы. Аято наконец оставил свечу. — На сегодня достаточно, — сказал он спокойно, облизывая и так влажные губы, — продолжим завтра. Он коснулся губами тыльной стороны ладони в последний раз. Мягко, почти нежно, словно печать, доказывающая, что этот человек принадлежит только ему одному, и отстранился, оставив после себя не боль, не жар, а мучительное ожидание завтрашнего дня.