Праздник, который пришёл

      Геша Козодоев мечтал. Он уже забыл, когда к нему обращались иначе, чем Геша, или по тому арестантскому номеру, который ему присвоили. Злодеи! Вырвали из привычной, нелишенной элегантности жизни и засунули в провонявшую чужим потом и калом камеру. Никакого изящества! Могли бы, как графа Монте-Кристо, закрыть его хотя бы в одиночке, но нет, приходилось жертвовать своим душевным покоем, находясь бок о бок с уголовниками. Поначалу возникали неприятнейшие ситуации, когда он рисковал даже телесной безопасностью, но к счастью (или нет), Лёлик отбывал срок в той же камере. Здесь приятель грубоватой силой и незыблемой уверенностью в себе, отвоевал себе лучшее место, а Геша рядом пристроился на правах секретаря, как он сам это называл.       — Секретутка, — заржал в полный голос Лёлик, когда впервые услышал это.       Но, к счастью, дальше мысль развивать не стал, только помыкал Гешей, хотя порой и делился с ним крохами той благодати, которую сумел отжать у соседей. Так, они и жили, трудно, порой невыносимо, но с искрой надежды. Шеф уж неизвестно, каким ужом извернулся, но получил всего пять лет в колонии-поселении. Выйдет на волю раньше них и кто знает, может, не забудет старых товарищей?       Геша мечтал о нормальном, человеческом Новом годе. Чтобы советское шампанское пеной рекой, унесло его на остров Невезения, где живут люди-дикари, не то что эти урки. А вместе с шампанским Геша вообразил цыплёнка-табака, жёлтенького, жирненького, ароматного! И как это раньше он не ценил таких простых радостей, как цыплята и шашлык? Сейчас же на казённых харчах особо не разбежишься, остаётся только мечтать о прекрасном. Геша закрыл лазурные глаза и вообразил, как идёт по подиуму, демонстрируя очередной шедевр советской моды, ловя восхищённые взгляды симпатичных гражданок и купаясь во всеобщем обожании! И чего это ему не сиделось спокойно? Вечная мечта о красивой жизни, которая гнала вперёд, пока не загнала за решётку. Стать бы птицей и улететь бы отсюда к чёртовой матери!       — Ты чего? — раздался противный голос Лёлика.       Этот грубиян себя как рыба в воде ощущал.       — Да так, — Геша сел на шконке и почесал заросший светлой щетиной подбородок. — Новый год скоро.       — Ну конечно, — захохотал Лёлик. — С Новым годом, с новым счастьем! — с издёвкой повторил он.       Кто-то из сокамерников тоже рассмеялся, Геша закатил глаза. Ну что за низкопробная публика, покажи ей палец и то будет смеяться. Хотя нет, местные людоеды, покажи им палец — откусят по локоть. Вздохнул мечтатель и принялся за секретарские дела: писал красивым почерком письма сокамерникам. То матери, то жене, то подруге-ждуле на волю. Тоска. Это со стороны кажется, что у заключённых биография, как у романтических героев, на самом деле, нечего нового, одна история на другую похожа и мерзости везде одинаковые, и преступные замыслы оригинальностью не отличаются. По-настоящему творческие люди, все на воле оставались.       Перед сном Геша вновь подумал о Новом годе, о том, как хотел бы принять горячую ванну, выпить чашечку хорошего кофе, сваренного в турке, позвонить какой-нибудь доброй подруге и встретить с ней конец старого года. Очередные мечты.       ***       Поначалу он не понял, что выкрикнули его номер. Только после того, как Лелик грубо пихнул вбок, Геша поднял голову от швейной машинки. Да, конвойный звал его на свидание, совершенно удивительное дело. Кому интересно, понадобилось его проведывать? На дрожащих ногах Геша шёл по цеху, мимо любопытных взглядов, потом по сырому коридору туда, где ему за всё время срока так и не доводилось побывать.       Мать умерла у себя в деревне, сестра Анюта замужем за каким-то партийным работником и давно с фамилией сменила и родство, не признавала непутёвого братца. Да и он не стремился с ней сблизиться, что в детстве не ладили, что во взрослой жизни знать друг друга не желали. Странное дело, говорят кровь не водица, а иногда ничего она не значит, просто красная жидкость в ограниченном количестве.       Гешу завели в камеру, предназначенную для свиданий, и до него долетело раньше, чем он успел увидеть.       — Геннадий Петрович, здравствуйте!       Геша вскинул голову, словно собака, услышавшая команду от чужого. Так и есть, не показалось, у стола с какими-то сумками стоял улыбающийся Семён Семёнович Горбунков. Ух, эта простодушная морда! Открытая и прямо вся дышащая неземной добротой! У Геши в глазах потемнело, в последний раз они на суде виделись, где Горбунков твёрдым голосом давал показания против бывшего приятеля!       — Вы зачем тут? — взвизгнул Геша и сжал кулаки.       — Геннадий Петрович, — Горбунков смотрел грустно. — Я ведь помню, как вы на суде плакали, маму звали, мне потом сказали, что никакой мамы у вас нет, умерла старушка.       — Я бы попросил, мою маму не трогать! — он немного овладел голосом и теперь размышлял, задушить ли Горбункова или нет.       — Поверите ли, — Семён принялся выгружать что-то из сумок, — я после того, как вас закрыли, долго думал. Вы же молодой человек, умный, весёлый, зачем вам понадобилось по этой дорожке-то идти?       — А вы что в попы заделались? Душу мою спасать изволите?       Заключение Гешу сделало нервным, он вновь сорвался на визг.       — Тише-тише, мне с трудом удалось свидание это выбить, — Горбункон показал на завёрнутые в махровые полотенца ромбы и прямоугольники, которые достал из сумки. — Вот жена моя приготовила, поешьте! Мне сказали, что здесь поесть можно и немного с собой забрать.       При слове «еда» и после того, как Горбунков размотал ближайший прямоугольник, оказавшийся алюминиевой кастрюлькой, Геша потерял самоконтроль. Мамочка в детстве рассказывала, как один старший брат за чечевичную похлёбку первородство отдал. Гезша за домашние котлеты и борщ был готов отдать все сокровища мира. Он ел жадно, запихивая в себя чудовищные куски котлет, в два укуса поглощал маринованные огурцы, со страстью высасывал содержимое солёных помидоров! Это была какая-то оргия обжорства и всё под ласковым взглядом Горбункова.       — Вот ещё носки вязанные, полотенце это себе оставьте и тёплые подштанники, их вроде бы можно вам передавать. Не беспокойтесь, всё проверили! — перечислял Горбунков, показывая на разные свёртки, словно настоящий Дед Мороз.       Геша аж подавился огурцом и закашлялся, Семён Семёнович его по спине бить стал, а у него слёзы на глазах выступили. И Геннадий Петрович рыдал на плече у друга и просил его передать спасибо жене Горбункова и его детям замечательным, и даже кошке, если она есть. Прощались уже на более светлой ноте.       — Я к вам часто ездить не смогу, — со вздохом признался Семён. — Но писать буду и не только я, но и моя жена, ей вас тоже жалко. Посылки тоже будем иногда посылать, как получится. А заграницу я больше ни ногой! А то опять упаду, обморок, очнусь и гипс.       Геша рассмеялся, это был первый незапуганный смех, который у него получился. Смеяться здесь было опасно и одинаково не нравилось, тюремщикам, сокамерникам и Лёлику. Но Горбунков любил смеяться, поэтому и сумел поддержать его. Дверь открылась, за Гешей пришли. Он торопливо сгрёб носки, полотенце и тёплое исподнее.       — Ну прощайте, друг мой! — воскликнул он, уже весело глядя на Горбункова.       — И вам до свидания, Геннадий Петрович, — приветливо улыбнулся Семён Семёнович.       Всё же славный человек! Одним своим посещением целый праздник устроил! Конечно, всю передачу полностью заграбастал Лёлик, выделив «секретарю» только одну пару носков. Но это было неважно! А важным оказалось то, что праздник пришёл даже в такое гиблое место! Этой ночью Геннадий Петрович засыпал счастливым человеком с твёрдой уверенностью, что станет честным человеком. К неудовольствию Лёлика это уверенность вполне оправдалась.