Мантилья

До начала званого рождественского вечера ещё оставалось время — она вышла слишком рано — и Эмили решила прогуляться по городу, успокоить внезапно охватившую её тревогу. Ноги сами привели её к величественному собору. Он встретил гулкой тишиной, запахом воска и ладана. Приготовления к мессе закончились, всё замерло в ожидании. Несколько туристов медленно переходили от статуи к статуе. Она присела на тяжёлую скамью, опустила голову и несколько раз глубоко вдохнула, чтобы тревога отступила. Чёрная мантилья — старинная, лёгкая, приколотая к маленькой круглой шляпке — свесилась с обеих сторон лица. Свечи замерцали сквозь прихотливый мелкий узор. Воспоминания проснулись — давние. Первое Рождество в Испании: чужие люди, внимательные взгляды. Месса в этом соборе. Она тогда надела чёрное шёлковое платье — как и полагается замужней женщине, но по французской моде. Только она знала, что это траур по прежней жизни и свободе, которые у неё забрали. Только она и тот, кто забрал. Он теперь был её мужем. Он понял её выбор — он был не глуп. Она уже знала боль, раскаяние и вину под его маской спокойствия — и уколола его ещё больнее. В Сочельник — Nochebuena — семья обменивалась подарками, и он подарил ей эту мантилью. Она держала невесомое кружево, и мысли сменяли друг друга: символ покорности? траурная вуаль? принадлежность? новая личина? Что ж, пусть будет траурной вуалью и — чем-то новым. Змея сбрасывает кожу, она — надевает. Свекровь, согбенная старуха, и падчерица, её ровесница, помогли надеть её правильно. С маленьким гребнем, пеньетой, мантилья напоминала венец. Свечи в соборе мерцали сквозь кружево, и огоньки их расплывались. Мантилья скрывала слёзы ото всех — кроме него. Она не стала их отирать: после службы доньи всё равно увидят её глаза. Пусть думают, что это от благочестия и умиления их мессой. Настоящую причину знали только он и она. После мессы её новая семья собралась за столом. Она всё же почувствовала странное умиротворение от их радости и общего веселья, когда Люцеро, чёрный кот, был найден спящим среди фигурок вертепа. Эмили провела по кружеву кончиками пальцев. Два с половиной века не оставили следа: ни одной ниточки не выбивалось из плотного плетения. Должно быть, местная мастерица, что давно уже истлела в могиле, потратила немало времени и сил. В том же соборе, годы спустя после той мессы, шла заупокойная служба, и мантилья снова служила траурной вуалью — по нему. Она опустила её ниже на лицо, и слёзы катились одна за другой. Огоньки расплывались, становясь пятнами. Это хорошо, что узор частый: никто не видел, насколько заплаканы её глаза. Она вспоминала первое Рождество здесь, слёзы по прошлой жизни — без него; его лёгкое прикосновение, когда ей стало нехорошо в духоте. Потом годы, что были им отпущены — боль, гордость, молчание. Несколько раз смерть за спиной. Их ночи. Раскаяние. Поцелуи, безумные — словно нужнее воздуха. Понимание без слов. Попытки залечить раны, что сами же и нанесли. Шторм наконец утих, и под конец выглянуло яркое солнце, согревая напоследок. «Как ты мог… разбить и моё сердце, и своё. Собрать их по кусочкам, а потом… оставить меня». Она не вернулась в их дом после похорон — не смогла бы вынести пустоты. Из собора она отправилась сразу в порт — на корабль на родину, за море. Низко опущенная мантилья скрывала её горе, когда перед глазами всё расплывалось, и отец вёл её под руку. С тех пор она два с половиной века не была ни в самом Кадисе, ни в Испании. До этого декабря. Телефон завибрировал в кармане. «Коллеги, мы уже собираемся! На всякий случай, адрес…». Сообщение из WhatsApp-группы, посвящённой сегодняшнему вечеру. Но адрес был ей ни к чему — она дошла бы с закрытыми глазами. И уже пора было идти. Сердце колотилось в горле, когда Эмили позвонила. Она всё ещё не была уверена, отчего. Конференция. Испанский коллега. Когда живёшь столетиями, воспоминания не исчезают, они спрессовываются. И могут болеть долго. Что-то осталось незавершённым? Да. Но души смертных обычно не помнят свои прошлые жизни. Может, к лучшему. Дверь открылась. Он. И не он. То же самое лицо, те же глаза. Остановились на мантилье — как будто пытаясь что-то вспомнить. Тщетно. Вежливая улыбка, кивок. — Мисс Рид! Рад вас видеть. — Дон Альваро. Тревога начала рассеиваться, стоило ей перешагнуть порог и позволить ему помочь с пальто. На ней маленькое чёрное платье — шёлк — с кружевами у ворота, яркая брошь. Их британская делегация была в полном сборе, и отец, сменивший мундир на смокинг, кивнул из дальнего угла гостиной. Испанские коллеги — шумные, весёлые — обступили, расспрашивая про мантилью и радуясь реверансу культуре. Это ощущалось странно — быть гостьей в доме, где когда-то была хозяйкой. Чёрный кот безмятежно спал среди фигурок красивого старинного вертепа. — Что, Люцеро, снова на любимом месте? Кот приоткрыл глаза и коротко муркнул. Она склонилась погладить его, и отколовшаяся мантилья чуть не соскользнула со шляпки вниз, на свечи. Эмили вовремя подхватила её. Сумочка осталась в прихожей, и она пока положила чёрное кружево на консоль с изогнутыми ножками. Разговоры, смех, шампанское, взаимные благодарности за конференцию — она позволила общему веселью увлечь себя. Дон Альваро был радушным хозяином, никого не обделяя вниманием и не позволяя гостям скучать. Они перекинулись парой слов. Кто-то взял гитару, и испанская коллега станцевала, сорвав аплодисменты. Это было немного странное веселье — отстранённое, словно во сне. Вечер подходил к концу, гости стали расходиться. Некоторые из испанцев, включая дона Альваро, собирались на мессу. Она шла в отель одна. Ночной воздух приятно холодил лицо. На тёмные улицы падал свет огоньков из окон. Старые камни молчали — как всегда. Эмили ощущала странное спокойствие. Его душа ничего не помнила — как она и ожидала. Теперь это было ясно. Дверь дома закрылась за ней. Послезавтра утром — самолёт из Мадрида в Лондон. Всякие мысли оставили её, и она просто шла по ночному городу. Придя в отель, расстегнула пальто в тишине номера. Постояла мгновение в темноте, смотря на город за окном. Сняла шляпку. И замерла с нею в руках. Старинного кружева не было. В кармане завибрировал телефон. «Мисс Рид, вы забыли мантилью у меня дома.»