Странно

- Черт! - пронесся по всей комнате оборванный на желанный глоток воздуха то ли стон, то ли внезапно обрушенная на него угроза, - и это после того, как она с придыханием прошептала ему не сбавлять темпа. Глухая тишина была наполнена звуками затяжной борьбы. Две надрывающиеся фигуры в сумрачной темноте за что-то горячо боролись: то ли за мимолетное удовольствие, то ли за главенствующую позицию в жизни друг друга. Ночь. Монотонный шорох белых простыней, разбазарившиеся пружины матраса, несмолкаемые поскрипывающие ножки кровати, и только разбаросанная, как попало, одежда тихо помалкивала в сторонке, ни капли не жаляя своих владельцев, - ведь и они не пожалели ее, когда срывали с разгоряченных тел. Закусанные губы постоянно с себя что-то срывали: что-то обрывистое, тихое, исходящее изнутри и что-то, что можно было слушать бесконечно, и, конечно, знакомый только соседям по чему-либо, склизкий, звонкий звук - как бы хотелось, чтобы это оказалось биение чьего-то сердца, но в тот момент их было двое. Двое в этой людной, но одинокой комнате. Покрытая мурашками влажная кожа купалась в лунном свете, легонько подсвечивающего в приоткрытую форточку каждую тень этой темной комнаты. Разогретая намокшая простыня сильно скомкалась под гуляющей спиной, пока руки, растянув ее под собой, были прибиты к перине подушки заботливо, но грубо, а может даже немного обиженно: они уже успели поиграться с ним, как с куклой, которую надолго позабыли в одном из ящиков пыльного чердака, впиться обгрызанными ноготками в тугую кожу его широкой спины. Раздражали. Тем, что были не нежны с ним. Вот уже им не было слышно тишины кругом, все равно на то, что подумали бы другие, если бы случайно распахнулась входная дверь с ненадежным затвором. Шумно, громко. Мучительно долго ждать того, что было так желанно, что постоянно передразнивало и ускользало от них, заставляя бороться снова и снова. И вот уже почти. Почти приятно, почти они позабыли друг о друге, почти не слышно голосистого греха в их затуманенных головах, почти они положили конец всему этому. Почти. Еще немного. Почти свершилось. Уже пойти. Почти... И... Стало еще громче. Холодное колено уперлось в подвздошную кость, уставшую ходить взад-вперед, откинув от себя павшее бедро. Оно добилось своего и упало на кровать рядом с таким же довольным бедром, однако не выполнило своего первостепенного долга: она не дала, да и он не шибко то хотел. Шум. За вдохом вдох без права на выдох, принужденный поцелуй - такой грубый, что даже тошно стало, тысяча упреков от него, а она ему: изводящую улыбку, громкий смешок прямо в ухо, грязное касание. И вот прошли каких-то пару мгновений и все, за что они так отчаянно боролись, за все эти, казалось, божественные ощущения, - всë в миг иссякло, словно этого никогда и не было. Только липкие и приставучие, как трясина, воспоминания. Но стоило ли оно того? Они думали, что да. За воспоминаниями потянулось порой неудержимое желание повторить. Тепло. Всë внизу разгладилось, и вот они уже более менее могут дышать, как ночь снова покатилась мимо них несносным ветренным комком. Мертвая тишина, глухая комната, смятая постель, а они уже сидят впорозень по разным краям кровати, не обранив ни слова, ни мгновенного взора в сторону друг друга, словно они и не были одним целым некоторое время назад. Молча и наедине, но каждый в своем мире. Он отвернулся от мягко озаренного окна, неподвижно лег у самого края кровати, подальше от нее, накрыл свой подмерзший бок, похожий на непоколебимую гору, растянувшуюся вдоль всего побережья, хотя скорее крутого обрыва вниз, к черными водами океана: широкоплечные холмы плавно переходили в утонченный скалистый рельеф его исполосанных мышц на талии и невысоких хребтов непроглядных твердых костей; крепкие растительные ноги были заснеженны белесой простыней, - уже другой, чистой и девственной. Он повернулся к ней спиной, сунув мускулистые руки с запотевшими ладонями под подушку, обнажил для нее свою смолистую макушку, а сам спрятал задумчивые глаза, глядящие в непонятную даль, словно сквозь пол, который из-за тени, нависшей под самым потолком, казался недосягаемой бездонной пропастью, затаил в ней свой взгляд от ярко-желтого комка ткани у ножек кровати - её рубашки, уже явно прошедшей и через огонь и через медные трубы, и которую можно было узнать из тысячи по зловонному запаху и крохотным пуговицам, которые он так кропотливо растегивал одну за другой, - и ведь не заставишь их закрыться. Он чувствовал, что она не смотрит на него, и даже не думает о нем, - лишь бы она только не догадалась, что он всего навсего прикидывается перед ней спящим. Но он слегка промахнулся: она думала, много думала, изводила себя всевозможными мыслями, но не о нем. Сидя на краю обрыва, противоположного края кровати, удобно подложив подушку - ту самую, - под расслабленную спину, она нагло натянула на худые ноги с запотевшими коленками другой конец его простыни, накрыв измятую пропасть между ними, но так и не додумалась прикрыть обнаженную аккуратную грудь - уже точно не от него, но хотя бы для себя. Она немного зудела из-за недавней многочисленной тряски, холодела, потому что он всегда держал окно на распашку. Спутанные мягкие волосы распались по сутулившимся острым плечам, холодные грязные пальчики, не переставая, нащипывали сухую шершавую ткань, словно жили своей жизни, пока она целиком и полностью погрузилась в кошмар у себя в голове. От того она и не заметила, как засмотрелась в окно, на мягкий свет луны, которая не стеснялась подглядывать за ними всë это время сквозь узкую щелку, словно из-за занавеса, между льняными темными шторами и призрачной тюлью, - так зловеще шевелящейся, точно за ней кто-нибудь притаился, но так плавно и изящно, как белая волна, бесшумно бродящая по ночному океану, - так спокойно было смотреть на нее. Она не замечала, как всë расплывалось у нее в глазах, как луна поглощала четкое очертание штор, ведь он еще в самом начале снял с нее очки и аккуратно положил их на прикроватную тубочку рядом с ней овальными стеклами вверх. Она же потом и не постеснялась стянуть повязку с раненного глаза - молочного, изувеченного и такого бесполезного, в отличие от зрелого миндального рядом с ним, - обнажила ему всë, что только можно и что ему было даже не нужно. Тихо, но неспокойно. Она томно похлоповала длинными ресницами, изредко покусывала горячую щеку - что-то явно щекотно крутилось на языке. А он словно даже не дышал, смотрел в пустоту и в тайне от нее вслушивался в ее же присутствие, непривычно тихое присутствие,- боялся, что оно исчезнет ровно также, как если бы оно стало по-особенному привычным: она попробовала бы искусить его на новую борьбу. Ночь. Тихо-тихо. Глубокое безмолвие, мертвая тишина, надменное молчание, и как вдруг: - Это странно, - раздалось у него за спиной непрогретым, точно случайным голосом. Он и позабыл, что вроде как притворяется, что спит: - Что именно? - Да все! Все странно. То, что было пару минут назад странно. Странно, что сегодня мы кувыркаемся в одной постели, а завтра сделаем вид, будто мы друг другу не больше, чем обычные сослуживцы, позабышие, что такое субординация по отношению друг к другу. Он - все таже непоколебимая гора, она - холодные грязные пальчики, донимающие кусок простыни. - Ну а кто в этом виноват? - Ты хочешь сказать, что я еще и виновата!? Он добился того, чего хотел: она посмотрела на него злобным взглядом, забила свою голову им. - Ну, не я же сузил свой круг общения до писанины и бумаг, тведящих об одном и том же. - А это еще причем? Я просто выполняю свои обязанности, в отличие от некоторых. Думаешь, я не знаю, что ты почти всю работу сваливаешь на свой отряд? Аккерман учения проводит, Алерт рапорты за тебя пишет... - Я просто умею пользоваться своими полномочиями, а не взваливать все на свой горб, - я же не чертов осел. А ты все сама: на собраниях сама, в марлийском гнезде сама, в пасти у титана сама, даже в постели сама... Иногда у меня складывается ощущение, что я вполне могу идти, а ты и то сама с собой переспать сумеешь. - И все равно ты никогда не уходишь... Почему? Тишина, и, конечно же, она. Они обе испытывали его, но, казалось, тем, что он был повернут к одной из них спиной, он спас себя от этой обязанности говорить,- да по правде сказать, он и не знал, что хотел бы услышать от себя. Но она его каким-то образом поняла, от того и отпустила. Плавно провела взглядом по затемненной постели, случайно вспомнила о том, что скорее всего пожелала бы, но не смогла бы забыть, и снова обратилась к окну: - Я тоже не знаю..., - тихо-претихо произнесла она, посеив новое семя для затяжного молчания. А вот и снова всякие мысли. Тяжелая голова, чувство, будто мозг приклеился к черепу, затекшая шея, и она: она не давала ему сойти с этого края, а он в ответ приставил ее к обрыву, - и все на одной кровати. Но не прошло и минуты, как она вновь заговорила - выговорила ему всë, что у нее сидело в голове и что так щекотало язык: - А ты помнишь нашу первую ночь? , - спросила она, а ответила ей тишина, - А я вот помню. Даже помню, что это был за день. В тот день прошло ровно три с половиной года, как мы отвоевали стену Марию обратно себе, и как мы стали единственными выжившими людьми друг для друга. Еще помню, что это была весна. Ранняя - преранняя. С утра выпал снег - такой пушистый и редкий, какой бывает только в начале марта или конце февраля, и засыпал все широкие проталинки, из которых вот только начали проклюноваться свежие пучки травы - такой сочной и зеленой... В тот день мы пошли за цветами на местный базар на площади. Помню, из-за постоянных перепадов температуры там было так скользко, что хоть коньки надевай. Ты так даже спас какого-то мальчишку, который проносился мимо нас, ухватив его за шиворот, но при этом чуть его не придушил, когда он подскользнулся, ха-ха!...А помнишь, сколько там было тюльпанов? Их было много-много и все такие разные: и красненькие, и желтенькие, и какие-то необычные бело-розовые с бахромой на лепестках. Даже не верится, что на таких скудных территориях, как в наших стенах, нашлось место под целые поля для таких прекрасных цветов! Мы тогда, помню, еще довели торговца тем, что полчаса спорили, какие цветы больше всего понравились бы Эрвину - остановились по итогу на насыщенно розовых, почти пурпурных, но только купили их уже в другой палатке, хах! Твоему и моему отряду набрали разных: от желтых до каких-то оранжево-красных, Нанабе выбрале те самые розово-белые, а Майку - просто белые. Моблиту, я точно помню, взяла желтые... Ну, и пошли мы значит с этой охапкой цветов на кладбище. После оживленной суеты на площади, то место действительно казалось каким-то мертвым, но при этом там наконец можно было выдохнуть - там всегда так тихо, спокойно...Пробираясь сквозь эти увековеченные гранитные плиты, бдительные памятники и покачивающиеся кресты на ветру, звучавшего там, словно колыбельная, было страшно оступиться или даже наступить на тонкую ветку. Я тебе, наверное, уже говорила, что в таких местах у меня всегда такое ощущение, будто одним неверным движением, я могу потревожить чей-то долгий, крепкий сон... И наконец, признаюсь тебе, в тот день... Хотя, наверное, ты заметил....Да нет. Ты точно был единственным человеком, кто заметил, как паршиво я себя тогда чувствовала. А когда я еще увидела перевернутое надгробие Нифы и выломленное ограждение у памятника Всем погибшим в Шигашине, мне просто захотелось бросить все и убежать... Хотя, наверное, я бы так и сделала, если бы ты тогда не согласился пойти со мной. Пока я всë это время упорно молчала, ты всю дорогу ни на минуту не смолкал, хотя обычно все совершенно наоборот. Ты ворчал то на вчерашнюю слякоть, то на местного могильщика-пьяницу, - и это помогало мне отвлечься на некоторое время, пока вдруг ты не заговорил о мертвых, кому мы как раз и несли все эти цветы. Я молчала, но мне было так тошно тебя выслушивать... Я и то, читая имена тех людей на надгробиях, не могу никак поверить, что они все действительно там: закоченевшие и бездыхалые, лежат глубоко под землей. Мне постоянно кажется, будто они все просто отправились куда-то надолго, забыв попрощаться и пообещать вернуться. А твои нелепые воспоминания, рассказы о них, как о живых, только вселяли в меня надежду на то, что всë это было не взаправду, но затем другая, уже осознанная часть меня разбивала это всë вдребезги, и мне от этого становилось только хуже...Но я не виню тебя, ведь я знаю: когда ты чрезмерно разговорчив, то это значит, что у тебя тоже не всë в порядке... и не надо это отрицать, ладно? Тишина. Долгая тишина. -...Помню момент, когда мы стояли у надгробия Эрвина, и я делала вид, будто слушаю тебя, пока ты рассказывал мне о том, как однажды застукал его подтанцовывающего под грамофоную пластинку какого-то древнего девчачьего хора. Но он не растерялся, а просто предложил тебе присоединиться. Я была настолько погружена в свои мысли, а ты настолько был уверен, что это должно было меня развеселить, что так прямо и спросил, а почему это я не смеюсь. Я даже и не помню, как потом перед тобой отмазалась... - Ты сказала, что странно с этого смеяться, ведь музыка, в твоем понимании, была стоящей. - А... Так вот теперь знай, что я тебе соврала. Его зрачки ушли еще сильнее в глубь пола, явно зацепившись за услышанное, - как хорошо, что она их не видит, - но ничего не сказал, а лишь снова притворился для нее тишиной. -Да уж...Тогда мы уже были настолько далеки друг от друга, что позволяли себе врать друг другу прямо в лицо, и продолжаем делать это и по сей день. Но, наверное, тогда ты в моем кислом лице не смог разглядеть лжи и преспокойно продолжил галдеть дальше, изводя меня своими воспоминаниями. И в один момент...я даже не знаю, что на меня нашло, когда мы сидели на корточках друг напротив друга и расчищали могилу Эрвина от снега. Вот действительно, как кто за язык дернул! - и я спроста предложила тебе переспать прям сегодняшним вечером... Ха-ха! Я только сейчас поняла, что Эрвин то всë слышал! Бедный. Даже там ему покоя не даем... И вот сейчас я тоже думаю, но никак понять не могу: предложила ли я тебе это из желания или просто для того, чтобы ты заткнулся. И, по правде сказать, мне это удалось. Ты промолчал ровно также, как ты всегда любишь молчать, и, не подумав, попытался перевести тему. Ты сказал что-то типо: "Ханджи, смотри, какая жирная ворона сидит на высохшем дереве! " Ха-ха! Сейчас это смешно, но тогда, признаюсь, это было дико неловко... Но зато потом мы большую часть дороги назад молчали. Я, конечно, тогда подумала, что это было глупо предлагать тебе такое, ведь такой, как ты, не за что бы не согласился бы. Но я ошиблась. Уже в штабе, стоило нам только остаться вновь наедине, как ты сразу обрушился на меня с вопросом, а не пошутила ли я, словно тебе нужно было немного времени, чтобы решиться. И я тогда подумала: "Мда... Не смешная шутка однако получилась", пока вдруг ты мне не помог понять, что всë это время я была серьезна в своих намерениях. После этого, ты, словно мальчишка, которому мама отказала рассказать, какой подарок она подготовила ему на праздник, заваливал меня вопросами " когда", "где", " как" и даже: "А не больно ли это? ". Я вот даже не знаю, что тобой тогда толкало: твое любопытство перед чем-то новым или же действительно взгляд на меня, как на женщину. Но, когда ты остановил меня, предложив сначала выпить чаю (странно, что не чего покрепче), а я охотно согласилась, я поняла, что не было между нами никогда никакой страсти, да и не уверена, что она будет когда-нибудь вообще, но будто бы из-за того, что между нами больше ничего другого и не осталось, мы ни видели ничего лучше, кроме того, как... - Вот и зачем ты мне сейчас это всë рассказываешь!? - не дав ей договорить, прорычал он, пытаясь, как можно доходчивее донести своим тоном его накопленную раздраженность, но при сем при этом он почему-то не захотел переваливаться на другой бок, чтобы вдобавок пронзить ее своим суровым взглядом. Она же ему ответила как-то чрезмерно спокойно, да так, что был бы на его месте другой человек, ему бы сделалось стыдно: - Я просто пытаюсь понять в какой-момент нас в друг друге стало интересовать ничего другого, кроме секса. - И обязательно тебе делать это вслух? - А тебе разве всë равно? - Ну а что с того, что мы будем знать когда, да даже по какой причине это произошло? Всë равно наступит новый день, и ты сначала будешь шугаться от меня, как от привидения, все приказы и бумаги передавать через десятые руки в то время, как я буду стоять у тебя прямо за стенкой, а вечером через день, дай Бог - два, устроишь телячьи нежности. - И опять ты считаешь, что я во всем виновата!? - А кто же еще? - Ха! Действительно... Ведь ты, наверное, никогда на это добровольного согласия не давал, да и вообще, сексом я одна занимаюсь! А ты никогда не думал, что виноватыми могут быть не только люди вокруг тебя, но и ты сам? Например, вместо того, чтобы упрекать меня в том, что я сделала не так, говоря, что ты бы поступил бы иначе и при этом делая вид будто решаешь мои служебные вопросы, хотя на самом деле даже не пытаешься в них хоть немного вникнуть, - вместо этого мог бы просто спросить, к примеру, как прошел мой день. - Ага, и чтобы ты мне снова врала? - Хорошо. Тогда больше не буду врать. Для него - нерешительное молчание, для нее - неловкое ожидание. - И как прошел твой день? - Отвратительно, - резко выпалила она, опустив хмурые, но одновременно замученные глаза в пол. Он лишь промолчал, не вздохнув - ничего, даже своим видом не показал насколько ему было жаль. Она же старательно закусила губу, легонько начала поглаживать себя по заледеневшему предплечию, немного задевая маленькую грудь, - и снова сделалось тихо. Ее утомленным ясный взгляд бегал по темноте, по черной мебели, по бесяче идеальному порядку в комнате, цеплялся за его ровно сложенные брюки на плечистом кресле напротив кровати, висевшую на крючке белоснежную рубашку, стоящие нос к носу истертые сапоги у входной двери, - искала, куда бы выпустить скопившиеся слова, а быть может лучше самое время уйти? Нет. Она еще не всë сказала: - Знаешь, а я тут вспомнила...А ведь та ночь, в которую мы впервые друг с другом переспали, стала единственной ночью, когда мы смеялись. Вернее, я смеялась. Он навострил уши, но всë же пожелал бы, чтобы она замолчала. - Помню, как после первого поцелуя ты пожаловался мне на то, что у тебя во рту послевкусие такое, словно тебя только что вырвало, и мне пришлось тебе долго доказывать, что это не из-за того, что я не почистила зубы. А особенно я никогда не забуду твои квадратные глаза, когда я впервые сняла рубашку. Я подумала, что это из-за того, что ты впервые увидел женскую грудь вообще, а потом ты мне такой выдаешь: "Я думал: она будет больше". Ха-ха-ха! Она залилась таким смехом, что в этой глухой комнате, какой они находились, он прозвучал, как звон крохотного колокольчика. Он стиснул челюсть: то ли ему мешал ее смех, то ли ему было злостно за то, что он не мог выдавить из себя ни улыбки, ни приподнятого уголка. Стало еще хуже, когда она просмеялась и вновь заговорила немного сдавленым голосом, сильно прижав подбородок к ключицам что-бы хоть так разглядеть почти сравнявшиеся с ровной поверхностью груди два бугорка: - Да... У меня явно ушло всë в рост, - она вытянулась обратно, и посмотрела в его сторону с некой насмешкой, и без опаски дотянулась рукой до его оголенной спины, слегка похлопала тыльной стороной ледяных грязных пальчиков, то ли чтобы его подбодрить, то ли чтобы хоть немного расшевелить, - Зато у тебя ушло всë в одно место, - усмехнулась она. Он только поежился, заставив ее убрать свою руку - не раздосованно, но как-то обиженно. - Это был комплимент, если что. - Лучше бы я этого не слышал, - ответил он из-за спины и только сильнее раскопал пропасть между ними: она уже отвернулась от него обратно к окну. И угадайте что? Да. Снова излюбленное ими молчание - казалось, что оно им уже начинает нравится. По правде, он еще некоторое время подождал, а не заговорит ли она снова, но от нее он услышал только шорох простыней - это она так поудобнее разместила бедра под собой и, вероятно, поближе к краю. Лишь бы только она снова не начала думать - это было бы уже последней каплей. Прошла минута другая, и всë также неспокойно тихо - гордое молчание, - и он наконец решил позволить тяжелым векам опуститься до самого утра, которое он начнет один: она убежит раньше, чем он успеет проснуться. И они начнут всë сначала и закончат обязательно постелью. Рутина - что еще сказать? Так хорошо было прикрыть уставшие глаза, так приятно было вдыхать свежий летний прохладный воздух, тянущийся с приоткрытого окна, предвкушая сладкий сон, и так страшно было находиться рядом с ней. И не спроста. - Леви, - по прежнему внезапно, раздалось у него за спиной, но так неуверенно, словно она не с первого раза решилась у него спросить, - ... а ты не хочешь еще раз? Она не осмелилась взглянуть в его сторону, на неподвижную гору, он же решительно ответил: - Нет. - Почему? - Я устал. - И только? Из-под пухлых губ прорезался лёгкий оскал: - Ты так и будешь бредить у меня над душой или наконец угомонишься и ляжешь!? - Нет, - спокойно ответила она тихим, уставшим голосом, - Я, в таком случае, наверное, пойду... Кровать тут же со скрипом прогнулась и будто бы сотресла массивную гору - его, словно расшевелила залежавшиеся скрипучие гористые возвышенности - неизвестная связка дала о себе знать тихим хрустом, точно оборванным визгом, когда он наконец удосужился приподняться: - Никогда раньше не уходила, а тут собралась куда-то на ночь глядя, - сказал он ей, рыча, и впервые за это время обернулся назад, но тут же отвёл взгляд: как не странно, но он ещё не привык видеть её такой. Лунный свет мягко подсветил её тёмный обнаженный силуэт: она встала напротив окна, задрала локти вверх, надевая очки с глазной повязкой, тонкий прогиб спины слегка просеял, вытянул все свои плавные изгибы, выровнял свой аккуратный стан, - странный для него, странно непривычный, очень странный... - Я вспомнила, что забыла забрать из архива один нужный мне документ на утро, поэтому... - Так почему бы тебе как раз и не сделать это утром? Она опустила руки вдоль туловища, слегка сгорбила плечи, сбросила с себя ту странность, что цепляла его взгляд, ещё раз потянулась, стала привычной: худощавой, задорной, немного неуклюжей, расплылась в лёгкой ухмылке. - Ну, тогда утром мне придеться ещё раньше вставать, а так я быстро забегу за всем, что мне надо, и сразу в штаб - там как раз и переночую. - А что-то получше не могла придумать? - раздражённо спросил он, приподнявшись с затекшего бока и наблюдая, как она бродит по комнате, шлепая голыми стопами по полу, почти вслепую собирая свою скомканную одежду, - И с чего ты вообще взяла, что архив работает в такое время? Она бросила мгновенный взгляд в его сторону, полный сарказма в перемешку со злобой: - Еще бы они у меня не работали! - и затем нагнулась под кровать, чтобы закинуть себе на плечо увесистые штаны. - И все равно я не понимаю: зачем куда-то переться ночью, когда можно это сделать утром? - Служба, Леви, - понятие круглосуточное. - Странно было бы услышать это от тебя ранее. Он заметил, как мелькнула в её обозленном взгляде изподлобья какая-то горечь, она же - показав своё наигранное равнодушие, молча наклонилась за своим бюстгалтером у самых ножек кресла, а затем продолжила целеустремленно ходить по комнате, делая вид, будто не замечает, как он сверлит ее презрительно глазами. - Вот только не говори, что ты сейчас серьезно. - Если ты про то, что я собираюсь уйти, то да. Он утомленно закатил глаза, и после короткого вздоха сказал: - У меня всю ночь в штабе дежурит Арлерт. Я могу его припречь, и он голопом притащит тебе все, что надо и когда надо. - Ага, и чтобы он понял, что мы всю ночь провели вместе? - Позволь спросить: каким образом? - Ты просто недооцениваешь этого парня, - она специально не взглянула на его раздраженное выражение лица, уставилась на одежду у себя на руках, и потихоньку направилась к его краю кровати, чтобы подобрать свою ярко-желтую рубашку, - И к тому же, он не поймет, что мне именно нужно. - А мне кажется, ты сейчас просто нагло врешь. Он ели как выдержал её резкий взор сверху вниз, обнажённая грудь цепляла взгляд, когда она почти в упор приблизилась к нему, сидящему на кровати, - так страшно было осмотреться ниже. - Нет, Леви,- злобно выдохнула на него она, - Мне правда надо, и я пойду. - Ты можешь пойти утром. - Нет! Мне надо, и я пойду сейчас! - яростно ударила она последним словом да так, что и не нужна была точка в конце предложения, заставила его снова закатить глаза, скинула взъерошенную челку с очков и наклонилась под кровать, чтобы схватить с пола свою рубашку. - Погоди. Она остановилась, не успев коснуться кончиками пальцев хлопковой ткани. Горячая широкая ладонь стиснула её крепкое предплечье, немного прищипнув между пальцев холодную кожу, -Ладно... Она взглянула на него, в его сдавшиеся узкие серые глаза. Он сглотнул, утаëнные закусанные губы наконец решились: -...Я хочу ещё раз, - выпалили они и тут же в испуге замолчали. Он не смог позволить себе отвести в растерянности взгляд, она опустила удивленные брови, её глаза просиял азартом, раскрытые губы изогнулись в тёплой изводящей ухмылке. Она поняла, что на самом деле он не хочет.

***

Странно. Она впервые не целовала его дико, грубо, не впивалась зубами в мокрые губы, не пытались взять на опережение: кротко коснулась, нежно проласкала, повела за собой и уже через мгновение предательски отстранилась. Не взглянула в ошарашенные глаза, медленно опустила взгляд вниз, на место, что ему не удалось тщательно прикрыть, помяла нестерпимо холодными руками его грубые плечи, - и только после этого оба сделали желанный вдох. - Вроде бы взрослые люди, а ведем себя, совсем как дети... Он почувствовал, как она убрала его руку со своей груди, которую сама же и положила, сжала косточки его ладони, а затем выпустила их на совсем, смотрел на её опущенное вниз лицо, что находилось почти в упор к нему, и никак не мог понять: она ли ему это говорит. - Ладно..., - звонко похлопала она его по груди, как бы приводя в чувства, - Уговорил. Я останусь, - ели касаясь, провела рукой по накаченному торсу, со скрипом убрала одно колено с края кровати, - и только теперь он выпустил из руки её предплечье, - взяла в одну охапку свои вещи и оставила его бессмысленно тарашиться в пол. Лишь только когда её перестало быть видно краем глаза, он понял, что только что произошло: - Ты считаешь это нормальным? Она скинула всю одежду на его кресло. - Вполне, - его немного взбесило, как самовлюбленно она ему ответила, - Я прикрою окно, ладно? А то что-то прохладно немного. - Да делай уже, что хочешь!- ещё один рык, который не смог её напугать. Он свалился на свой излюбленный край, прикрыл понадежнее бок, зажмурил глаза, сомкнул пухлые губы - очевидно, было, что сказать, но не хотелось. От того в висках только сильнее застучало, в голове что-то громче заговорило, но всë же: он выдохнул с облегчением. Она ещё какое-то время побродила по комнате (вероятно, чтобы хлебнуть воды), хлопнула оконной рамой, перезавела механические часы на тумбочке, положила очки с повязкой на прежнее место, взбила перину, вскарабкалась на свой край и попыталась натянуть другой конец простыни на себя, тем самым немного раскрыв его бок. - Хей, - одним рывком натянул он простынь обратно, - Двинься ближе. - А... - Другую не дам. Она грязная. Ничего не поделаешь: ей пришлось переместить подушку и саму себя поближе к середине непросторной скрипящей кровати, на пропасть, что разделяла их. Легла к нему спиной и накрыла себя почти до головы - она легла к нему почти впритык, но все же ей как-то удалось сохранить расстояние. Он ожидал услышать от неё привычные пожелания спокойной ночи или чего подобного: такого же смазливого и на что он бы всë равно бы не ответил, да и не только взаимностью, но она лишь то повозит ногами под простыней: одну выпрямит, другую - согнет, то сунет руки под подушку, и тут же их достанет и упреться об них, чтобы разместить один и тот же бок по удобнее. Его это уже начало раздражать, что он был уже готов снова на неё рявкнуть, когда она приподняла голову, чтобы разложить волосы по перине, как внезапно наступила долгожданная тишина, ласкающая уши каждого. По знакомому тихо. Сонное молчание Пора. Пора бы уже отправится в долгожданную страну сновидений, для него - бесцветную однообразную картинку, но несмотря на своё неистовое желание, на то, как приятно закрылись уставшие веки, он никак не мог провалиться в сон: какое-то ожидание терзало его сознание. Он вынул затекшую руку из под подушки, разместил поудобнее у горячей груди, - и все равно что-то ему было не то: хотелось перевернуться на другой бок - ещё свежий и незалежавшийся, да вот только он нутром чувствовал как шевелиться её спина, для него - словно ядовитый плющ, вздымается тяжелая грудь. Он слышал каждый её сопящий беспокойный вдох позади себя. Ему казалось вот-вот за одним из них зазвучит её голос: она заговорит снова - также внезапно, также бредово. Но этого не произошло. Он уже то ли против своей воли, то ли в непризнанном отчаянии, начал прокручивать их недавний разговор: вспомнил и про тюльпаны, и про их первую ночь, и про её глупое предложение, и про то, каким непривычным голосом она ему сказала: "Это странно", - метко, но горько. Его мысли перебил шорох под простынью. Это она так решила поменять положение и совершенно случайно, самой себе досадив, задела его ногу своей, и тут же, как ошпаренная, её убрала, и замерла в первом же попашемся месте. Он распахнул глаза. Снова тихо, но громко у него в голове. В ушах позвеневало, все предметы в комнате казались неживыми и бездушнее, чем обычно: пристально выпучивший на него глаза, свои распахнутые створки усохший темный шкаф в углу, заброшенный одинокий стул, повернутый к нему, как на допросе, и снова: снова ее ярко-желтая рубашка, валяющаяся около кровати, с крохотным пуговицам, которые он так кропотливо растегивал одну за другой. Лишь только хорошо выдраенный пол радовал, в остальном - было тошно. Он предельно аккуратно, боясь её задеть, перевернулся на спину, завалил голову в её сторону. В этот раз она походила на неподвижную гору: под тонким снегом в складку, не было видно её рельефа, только утончённый изгиб где-то посередине. И одна лишь верхушка не была заснеженна: она блестящим тёмным водопадом обтекала круглый обрыв и разливалась тонкими ручьями по белесой подушке. Он долго смотрел на эту спящую гору, как перед настоящей, затаив дыхание, смотрел, как ярко светит- и только на неё - нескромная луна. Она же так и не сдвинулась с места, не издала ни единого эха, цепляла своим водопадом. Его рука сама согнулась в локте, пока робкая кисть медленно потянулась к подушке, всë никак не решаясь. Он долго глядел, как коснулась её волос тыльная сторона его пальца, провела по мягкому локону, и не сразу задумался, а несотрес ли он случайно тем гору. А простыня же на ней даже не шолохнулась, - прям как когда-то на нём. Только по её тихому сопению можно было понять, что она вообще дышит. Так странно, что она больше не думает, не теребит грязными пальчиками кусок простыни, но не страннее того, что он вдруг осознал, что хочет, чтобы она коснулась его снова, - так, как она сделала это в предпоследний раз, а именно - странно. Что-то встало комком в горле. Он боялся любого своего шороха, успокаивал себя только тем, что она, возможно, уже засыпает, потеряла всякую бдительность, оттого и медленно, с опаской потянулся к её прикрытому плечу. В голове не находилось ни одного уместного слова: он от слова совсем не знал, что ей сейчас скажет, как на этот раз спрячет за грубостью слабость. Онемел. Зато наконец вспомнил её имя: - Хей, Ханджи. За ним, как и её внезапное слово "странно", прозвучало: - Вот и как понять: любовь ли это или просто влечение...? Вот лучше бы она молчала.

***

Он промолчал. Теперь и тишина не знает ответа. Он понял, что это время она всë знала, чувствовала и думала: и всë также не о нём. Он сжал руку в кулак, что еще немного бы и коснулась её, дождался, когда глухая комната растворит все остатки её горьких слов, развернулся и молча лег обратно к ней спиной. И снова тишина. Она для них уже ничего не значит. Оба - безмолвные горы. Странно, что она не продолжила выпытывать из него ответ. Странно, что он так просто отступил. Странно, что они вот так лежали вдвоём, впорозень, обнаженные под одной простынью, - это всегда проще, чем обнажать перед друг другом души. Странно, что они всë ещё чувствовали горькую сладость на губах, в головах звучали их голоса, пока они притворялись друг для друга никем, - хоть и кого-то другого у них больше не осталось. Только её ярко-жёлтые рубашка, снова приковавшая взгляд, не казалась странной: он точно помнил, как она здесь оказалась, помнил, как туго растëгиваются на ней крохотные пуговицы, - не странно и то, что после её слов он не сможет уснуть до утра.