Точка на карте — Ты

      Он просидел на том чёртовом утёсе, кажется, вечность. Солнце уже жарило по полной, а в голове была одна сплошная, густая, как мазут, каша. Тело помнило каждую долю секунды, предрассветный холодок, запах реки и дешёвого вина, тепло Ярика рядом. И тот пиздец, что случился потом.       Вова тупо смотрел на свои руки. Те самые руки, которые могли собрать двигатель, вломить в морду, а пару минут назад… совсем недавно они держали лицо Ярика, когда он сам наклонился и… Ёб твою мать. Он снова ткнул кулаком в землю, до крови содрав костяшки. Боль была хоть чем-то реальным в этом ебучем сюрреализме.       — Что это было, а? Что, сука, это было? — мысль долбила, как отбойный молоток. — Он просто перепил. Я перепил. Всего-то навсего.       Но почему тогда это не выветривалось, как должно было выветриваться любое другое пьяное уёбищное происшествие? Почему воспоминание о том, как губы Ярика коснулись его губ, было таким… кристально чётким? Чётче, чем всё остальное что было вечером.       Вова поднялся, отряхивая шорты. Пошёл домой, не оглядываясь. Шёл медленно, волоча ноги, как после тяжёлой болезни.       В ванной он заперся на щеколду. Включил ледяную воду, шумно умылся, потом с силой протёр лицо жёстким полотенцем, пытаясь стереть всё и запах рассвета, и привкус вина, и это другое, чужое, мягкое ощущение. Упёрся руками в края раковины и поднял глаза.       В зеркале на него смотрел какой-то мудак. Знакомое лицо, квадратная челюсть, короткие тёмные волосы, карие глаза, обычно уверенные, а сейчас пустые и какие-то… потерянные. Тату на крепкой шее, крест с крыльями, набитая год назад от пиздецовой понтовости. Он смотрел на своё отражение и чувствовал острое, физическое отвращение. Кто этот уёбок, который целуется с другим пацаном? С лучшим другом? С Яриком?       Мысли путались, наезжая одна на другую. Ладно бы… ладно бы Ярик был девчонкой. Ну там, фигуристкой какой-нибудь, с длинными ногами и смехом как звонок. С такой он бы, может, и закрутил, ещё давно бы. Всё было бы просто и понятно. Но Ярик… Ярик был парнем. И от этой мысли Вову бросало в холодный пот. Но тут же, предательски, всплывало другое, но ведь красивый, блять, как парень. Эти волнистые волосы, зелёные глаза, эта хуёвая, манерность, легкая пластика… Он сжал раковину так, что пальцы побелели. Эти мысли пугали его больше всего. Потому что они были не про «друга», а про… кого-то ещё. Про объект. И это было хуёво. Это делало его тем самым, про кого шепчутся в сортирах.       Он не написал. Не позвонил. В голове крутился один план… смыться. Подальше. В Москву? А там… там разберётся. Или нет. Похуй.

***

      Питер встретил его, не как в Москве конечно, но таким же серым небом, но другой тоской. Оказалось, он прошёл сюда, в Политех, на инженера-проектировщика. Куда подавал документы про запас. О чём-то таком говорил когда-то Ярик… про Питер. Но Вова вычеркнул эту мысль. Какая разница, куда тот поступил? Главное, что не с ним.       Общага была пиздецом. Трёхэтажный ад из вечного гула, кто-то орет, кто-то бухает, кто-то тусит под дикий техно в два ночи. Сосед по комнате, Колян с Урала, был норм пацаном, пил, курил, на парах спал. С ним было просто. Вова быстро нашёл свою стаю таких же, как он, ребят со строительного и смежных факультетов. Мужики, не парившиеся о высоком. Их мир был прост, качалка, пиво, дешёвая шаурма, разговоры о тачках, бабах и том, как заебали преподы.       — Шевцов, ты чё такой кислый? Бабу не нашёл? — спрашивал, как-то Санек, его новый кореш, наливая дешёвое пиво в пластиковые стаканы.       — Да похуй, — отмахивался Вова. — Устал.       — А там, вон, группа девок с экономического тусит, — подмигивал Санек. — Смотри, блондинка та, на тебя пялится. «Свежее мясо».       Вова смотрел. Девчонка и правда была ничего. Улыбалась. Но внутри нихера. Пусто. Как будто смотришь на картинку. Но он пошёл. Потому что так надо. Потому что все так делают.       Её звали Алина. Они потусили пару недель. Она была весёлой, навязчивой, пахла сладкими духами, которые въедались в одежду. Они целовались в подъезде. Её язык был настойчивым, влажным. Однажды она потянула его к себе в квартиру. Тесная клетушка, заваленная плюшевыми игрушками. Всё произошло быстро, в темноте. Вова делал всё на автомате снял, положил, вошёл. Она тихо постанывала. А он… он ловил себя на том, что смотрит в потолок и думает о другом. О том, кто пахнет не духами, а просто чистым телом, какой-то свежестью. О том, у кого другие волосы более светлые и волнистые, падают на лоб, когда тот наклоняется над чертежом. Он зажмурился, чтобы прогнать картинку, и быстро кончил, чувствуя себя последним уебаном и подлецом.       С Алиной всё заглохло, само собой. Потом была другая. Потом ещё одна. Мимо. Быстро, без эмоций, почти механически. Он вставал с чужой кровати утром, одевался под равнодушным или обиженным взглядом, и шёл в свою общагу. И внутри была одна и та же пиздатая пустота. Никакой радости, никакой даже простой усталости. Просто нихуя.       После одной такой ночи, он лежал на своей койке, а за стеной сосед что-то очень громко смотрел, не задумываясь, что кому-то мешает этим звуком поздно ночью. Вова ворочался, и рука сама полезла под подушку за телефон. Он нашёл их чат с Яриком. «Ярик — сухарик» в списке контактов. Он кликнул. Последнее сообщение светилось как обвинение. Он пролистал вверх. Читал. Про мотоцикл. Про то, как Ярик боялся высоты, но полез за ним на крышу. Про их общие планы «свалить из этой дыры». Глупость, детский лепет. И от этого сводило скулы. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он ткнул в поле ввода. Набрал:             Володя-всегда на взводе: Эй. Как ты?       Посмотрел на эти два слова. Пальцы дрожали. А что дальше? Напишет «норм». И всё. Или не ответит. Или… Он стёр. Стер всё. И бросил телефон в угол кровати. Боялся. Как последняя тряпичная кукла. Боялся не злости, не крика. Боялся ледяного молчания в ответ. Или, что хуже, вежливого «Привет. Да всё ок.» И это будет конец. А эта херовая тишина, в которой они жили уже несколько месяцев… она была хоть каким-то подобием связи. Потому что пока никто ничего не говорил, можно было думать, что ничего и не сломано. Хуй там.       Жизнь вошла в колею. Учёба — норм, справлялся, качалка — стал больше, туса с пацанами — пиво, настолки, иногда клубы. Девушки — как перекуры. Всё. Автопилот. Иногда, в особо пьяные дни, когда мозг отключался нахуй, из глубины памяти вылезала та самая, долбаная песня, которую они орали когда-то всем гаражом после новогоднего представления в школе: «Бубенцы, бубенцы радостно галдят! Звон идёт во все концы!» И ему дико хотелось врезать кулаком в стену. Потому что никакого звона не было. Был один сплошной, оглушительный гул в пустой банке, которая была раньше его жизнью.       Новогодние каникулы. Все пацаны строили планы, кто домой, кто на «курорты». Вова купил билет в родной город в последний момент. Без энтузиазма. Ехать туда, где каждый кирпич будет орать о нём. Но и оставаться одному в пустой, вымершей общаге было ещё хуже.       Дома было тихо, пахло по-другому. Родители рады. За ужином отец, наливая по второй, крякнул:       — Ну, Володя, как инженером-то становишься? Проектируешь мосты там, что ли?       — Пока что балки считаем, пап, — Вова ковырял вилкой картошку. — Скукота.       — Главное пока диплом, сынок. А там… жениться пора будет, — отец хитро подмигнул. — В Питере небось невеста уже есть?       — Какая там невеста, — буркнул Вова, чувствуя, как напрягается спина. — Конкурс баб на квадратный метр, все стервы.       — Ну, ищи не стерву! — засмеялась мать. — А с Ярочкой своим как? Он же тоже в Питере, в Архитектурном, кажется. Встречаетесь хоть иногда?       Вова чуть не поперхнулся. В Архитектурном. Значит, здесь. Совсем рядом. Он сделал глоток воды, чтобы протолкнуть ком в горле.       — Нет. Не встречаемся. Разные университеты.       — Так вы же в одном городе! — удивилась мать.       — Питер он большой, мам. Как Москва. Не встретишь, если не договоришься, — резко сказал он и встал из-за стола. — Я пойду, воздухом подышу.

Продолжение следует …