Шоколад с сюрпризом

      Солнце месяца Чайтра разливало по белокаменным стенам Индрапрастхи тёплое молодое сияние. Воздух, наполненный всевозможными ароматами, вибрировал от праздничного гула. Отмечался Угади — праздник Нового года, когда все с нетерпением ждали, чего принесут следующие двенадцать месяцев. Последний год прославился своим небывалым процветанием для Индрапрастхи. Под мудрым правлением махараджи Юдхиштхиры каждый Угади был событием невероятной значимости, так как все знали, что дальше будет только лучше, и ни Юдхиштхира, ни его братья не дадут никого в царстве в обиду.       Сам Юдхиштхира уже исполнил все утренние обряды и сейчас ощущал в душе крайне редкое и тихое удовлетворение. Только в этот день раз в году правление казалось ему не тяжёлым бременем и долгом, а всего лишь обязанностью, возложенной на него отцом и дядей. Он шёл по коридорам своего дворца, вежливо и с лёгкой улыбкой кивая проходящим мимо и кланяющимся слугам. Завтра Юдхиштхира будет составлять планы на будущее и обсуждать с братьями возможные торговые союзы, которые получится заключить, однако сегодняшний день был полностью посвящён отдыху и празднику, чтобы дать духу и телу расслабиться.       В его личных покоях, куда долетал лишь приглушённый гомон с площадей, царила прохладная тишина. Юдхиштхира подошёл к небольшому диванчику, садясь и беря в руки свиток, лежавший на столике рядом. Впервые за долгое время это были не отчёты с границ, о количестве зерна или поголовье скота, а просто поэзия. Кажется, он взялся за этот свиток ещё полгода назад, а потом был настолько поглощён кучей дел, что напрочь забыл о нём, но иногда даже царь имел право устроить себе выходной. Тем более, в такой день. Братья, особенно Арджуна, и так постоянно говорили ему о том, что старший брат слишком сильно себя изматывает и совершенно забывает про отдых.       Вокруг царила благодатная тишина. Даже лёгкий гул откуда-то снаружи то ли прекратился, то ли Юдхиштхира так погрузился в чтение, что перестал его слышать. Внезапно эту тишину нарушил лёгкий стук в дверь из сандалового дерева. Юдхиштхира тихо вздохнул, уже представляя, как увидит одного из братьев, который скажет, что появились какие-то срочные дела, а после крикнул: «Войдите!»       Дверь открылась с лёгким скрипом, но на пороге, вопреки ожиданиям, был не Бхима, не Арджуна и даже не один из близнецов, а сам Васудева Кришна в своих сияющих жёлтых шелках и украшениях. В руках он держал какую-то чашу, от которой вверх поднимался пар. Юдхиштхира тут же практически вскочил, но быстро взял себя в руки и принял свой обычный образ правителя и хозяина дома, который встречал доброго друга. Он не ожидал приезда Кришны в этом году: в Дварке планировалось какое-то особое торжество, и её повелитель должен был находиться там, но, видимо, оставил все дела Балараме, своему старшему брату, а сам принял решение навестить друзей в Индрапрастхе, хотя путь был неблизкий.       — Васудева, — тепло улыбнулся Юдхиштхира, склоняя голову в почтительном поклоне. — Мы не думали, что ты окажешь нам такую честь.       — Благости тебе, Дхармараджа, — Кришна также слегка поклонился. — Я слышал, боги довольны твоими подношениями, а народ — твоей справедливостью. Твоё правление в этот год вновь наполнило Индрапрастху процветанием. Однако в твоих глазах я вижу тень уходящего года. Тебя что-то беспокоит, сын Панду?       — Ничего серьёзного, — покачал головой Юдхиштхира, который хоть и был спокоен с самого утра, но избавиться от всех царских мыслей полностью так и не смог. — Я подвожу и анализирую итоги года. Построено сто колодцев, но один обрушился, погребя двух работников. Принята тысяча решений, но одно, о границе с племенем нишадов, отзывается тихим ропотом, который я слышу даже во сне. Где же та чистота, Васудева? Та ясность, с которой Брахма, как гласят легенды, начал творение в этот самый день? Я и мои братья сделали многое в этот год. Больше, чем сделали в других царствах, но я не чувствую той же радости и удовлетворения, что Бхима или Арджуна. Мог ли этот сотый колодец быть таким же прочным, как и другие девяносто девять? Могло ли решение о границе быть иным, чтобы оно не тревожило моё сердце?       — Разве чистота бывает идеальной и сверкающей, как алмаз? — выгнул бровь Кришна. — Мир, Юдхиштхира, творился не из алмаза. Его замешивали из глины, в которую Брахма вдохнул влагу дождя, жар солнца, прохладу ветра и шёпот собственных сомнений. Ты правишь не идеей царства, а его живой, дышащей, страдающей и ликующей плотью.       Кришна приблизился и поставил чашу на тот же столик, где вновь лежал брошенный свиток с поэзией.       — Я боюсь, что ничего не получится, — признался Юдхиштхира, слегка сгорбившись. — На мне лежит огромная ответственность, и иногда начинает казаться, что я совершенно не справляюсь. Я слышу слова советников, вижу свитки отчётов, читаю прошения во взглядах, но за ними словно сплошная пустота. Я правлю, не зная музыки, что звучит в сердцах тех, кем правлю. Что думает Бхима, когда внемлет моим судебным решениям, столь далёким от простого закона силы? О чём молчит Арджуна, когда его взгляд становится отстранённым, как стрела, уже выпущенная из лука? Даже Дурьодхана… его ненависть ясна, как клинок, но что скрывается за её лезвием? Просто ли это зависть к трону? Или нечто… иное, что я, со всей своей дхармой, не могу и не смею постичь?       — Ты просишь многого, махараджа, — Кришна медленно опустился напротив, и его лицо стало серьёзным, почти суровым. — Услышать музыку сердец — это дар, граничащий с проклятием. Это всё равно что взглянуть на солнце без покрова век, ведь оно может ослепить, может сжечь.       — Но не лучше ли ослепнуть от истины, чем прозревать в полутьме неведения?! — неожиданно резко воскликнул Юдхиштхира и тут же смущённо потупил взгляд от такой непривычной эмоциональности. — Я устал гадать, Васудева, что происходит в моей собственной семье. Я думаю, что всё хорошо, и мои братья счастливы, но вдруг они самые несчастные люди в этом дворце, а я даже не подозреваю об этом?       Наступила долгая пауза. Кришна смотрел на друга, и в его почти чёрных глазах отражалась вся горечь и вся благородная отчаянность царя. Он прекрасно видел, что не было никакого притворства или ложного желания казаться праведным. Нет, Юдхиштхира был абсолютно искренен в своём практически отчаянии, что было так похоже на него. Даже в условиях процветания, когда год буквально только что кончился на весьма благоприятной ноте, Дхармараджа не мог избавиться от мысли что что-то могло быть не так и кто-то мог быть неудовлетворён его правлением.       — Тебе следует хотя бы в этот чудесный праздничный день отбросить гнетущие тебя мысли и дать себе право отдохнуть, — внезапно улыбнулся Кришна и взял ту самую чашу, что принёс. — Я принёс тебе этот напиток. Он поможет расслабиться и почувствовать себя значительно лучше.       Юдхиштхира заглянул в чашу, от которой шёл пар, и вдохнул доселе неизвестный запах. Жидкость внутри была тёмной, от неё исходило глубокое обволакивающее тепло и аромат, в котором угадывались тёмный лесной мёд, специи и что-то ещё.       — Что это, Кришна? — растерянно спросил Юдхиштхира.       — Этот напиток из дальних земель, — уклончиво ответил Васудева. — Пока что он не получил достаточного распространения, и его можно вкусить только в Дварке. Называется горячий шоколад.       — Горячий… что? — кажется, Юдхиштхира немного напрягся, видя нечто, что не поддавалось его пониманию, а он был человеком, который знал даже слишком много, и то, с чем он сталкивался впервые, заставляло его быть настороже.       — Шоколад, — повторил Кришна, и его лицо вновь озарила улыбка. — Этот чудесный продукт пока не встречается нигде в Бхарате, кроме Дварки, но я счёл нужным дать тебе продегустировать, Дхармараджа, если ты окажешь мне такую честь в день праздника.       Юдхиштхира вновь посмотрел на тёмную гладь напитка, в которой отражалось его собственное серьёзное лицо. От утреннего умиротворения словно не осталось и следа, а эта жижа — иначе её назвать было нельзя — пахла на удивление приятно, чем-то сладким, хотя Юдхиштхира к сладостям был скорее равнодушен, в отличие от Бхимы и других братьев.       — Васудева, — он поднял глаза на Кришну, и в них светилось лёгкое подозрение. — Твои дары редко бывают просты. Какую тайну несёт за собой этот… чудной напиток?              — Семена истины, о потомок Бхараты, — загадочно и максимально уклончиво ответил Васудева. — Но не той, что высечена на камнях законов, а той, что шепчут листья на ветру, что пульсирует в жилах у мира. Она может быть горькой, как ним, и сладкой, как джаггери. Отведай. Или ты, величайший из приверженцев дхармы, боишься вкусить знание во всей его полноте?       Вызов был брошен с такой мягкой мудростью, что отклонить его значило бы проявить малодушие. Одних только слов о дхарме и истине было достаточно, чтобы Юдхиштхира мгновенно отринул практически все свои сомнения. Ощущения того, что всё это не просто так, ещё витали где-то в воздухе, но раз уж это был дар от Кришны, то опасаться чего бы то ни было не стоило. Осторожно взяв чашу, Юдхиштхира ещё раз принюхался, а потом медленно поднёс её к губам. Васудева едва заметно кивнул, и он слегка отпил, пробуя загадочное нечто на вкус. Напиток обжёг нёбо жаром, а затем тепло разлилось по всему телу, достигнув кончиков пальцев. Это было сладко, очень сладко, буквально приторно. Совершенно не во вкусе Юдхиштхиры, но он допил и тепло улыбнулся Кришне, чуть склонив голову.       — Это… очень необычно, — признал Юдхиштхира. — Интересный вкус.       — Рад, что ты оценил дары Дварки, — Кришна встал, — а мне, боюсь, уже пора идти. Говорят, Индрапрастха в этом году сияет, и я бы хотел пройтись, чтобы увидеть всё лично. И тебе советую не засиживаться в покоях, а прогуляться по дворцу и провести праздник с братьями. Они будут рады твоей компании, Дхармараджа.       С этими словами Васудева удалился, оставляя Юдхиштхиру одного. На языке до сих пор ощущался вкус этого… горячего шоколада, как его назвал Кришна, и Юдхиштхира, немного коря себя за какое-то неуважение к гостинцу, поспешил запить его водой. Однако совет Кришны о прогулке был весьма кстати, потому что действительно был праздник и сидеть в одиночестве в своей комнате было глупо.       Поднявшись, Юдхиштхира уверенно направился в сторону главного зала. Его путь лежал мимо царских кладовых, откуда доносился приглушённый, но энергичный гул, похожий на совещание военного совета. Пахло оттуда не железом и потом, а топлёным маслом, кардамоном и жареным тестом. Не скрывая своего интереса, Юдхиштхира заглянул внутрь. Просторное прохладное помещение было больше похоже на поле после битвы. На огромных столах красовались горы сладостей: сияющие золотом джалеби, румяные ладу и стройные ряды бурфи, а в центре этого изобилия, подобный скале среди холмов, стоял Бхима. Перед ним вытянулся старший повар Шиваджит, его смуглое лицо было испещрено морщинами, а взгляд выдавал лёгкое беспокойство. Очевидно, Бхиме, как всегда, что-то не нравилось, и он уже успел устроить бедолаге выговор. Его голос раскатисто гремел в помещении, сочетая непреклонность стратега и страсть гурмана.       — …и повторяю в последний раз, Шиваджит: фонтан из розовой воды в центре должен бить строго вверх, а не разбрызгиваться по сторонам! — Бхима слегка стукнул кулаком по столу, но даже этого хватило, чтобы несколько тарелок подпрыгнуло. — Я хочу, чтобы Дхармараджа, подойдя, мог зачерпнуть чашей прямо из струи! Это символ! Символ нескончаемого изобилия нового года!       Юдхиштхира с улыбкой покачал головой и уже собирался уйти, чтобы не мешать, когда до него словно через какую-то дымку донёсся тот же голос Бхимы: «Розовая вода… пахнет лепестками. Хорошо… Но если добавить в неё каплю, всего одну каплю, эссенции кевды… да, она будет отливать благородной горчинкой, как жизнь после вкушения нима! Юдхиштхира оценит аллегорию: он любит такие штуки. О, ему точно понравится! Или нет? Может, он сочтёт это излишеством? Нет, не сочтёт. Я скажу, что это символ мудрости, которая пронизывает даже сладость бытия. Да! Он кивнёт, а потом попросит добавки. Третью чашу. Или четвёртую… Боги, лишь бы хватило теста! Почему эти противни такие маленькие?! Надо было заказать новые, размером с колесницу! Упущение!»       Юдхиштхира застыл, и улыбка медленно сползла с его лица. Это было ненормально. И Бхима совершенно точно не говорил ничего из этого повару. Он… думал об этом, и махараджа… услышал его мысли?        — Будет исполнено, принц Бхима, — почтительно склонил голову Шиваджит, — но осмелюсь заметить… если фонтан ударит слишком сильно, он размоет основание из миндальной халвы, а она очень нежная. Это может повредить структуру и испортить впечатление.       — Значит, укрепляй основание! — как от мухи, отмахнулся Бхима, уже явно представивший готовый результат и будущий восторг старшего брата. — Добавь толчёных фисташек, сделай фундамент, достойный Меру. Разве гора дрогнет перед струёй воды? «Фисташки… да, они дадут зелёные прожилки, как мхи на склонах настоящих гор. Надо ещё кристаллы сахара вкрапить, и будет похоже на снежные шапки. А на вершину… на вершину посадить съедобного павлина из разноцветного марципана! Нет, павлин — это к Дивали. Для Угади лучше… Гаруду! Да, Гаруду из кунжутной пасты! Он будет охранять сокровища года!»       Внутренний монолог Бхимы развивался с бешеной скоростью, пока Юдхиштхира ещё пытался осознать первый сумасшедший поток сознания младшего брата. Он, возможно, задался бы вопросом, не спятил ли и не пора ли ему уйти в аскезу, раз его одолевают подобные ужасы, однако ответ всплыл очень быстро: Кришна и его сладкое пойло. С какой стати повелитель Дварки приехал бы в такую даль во время праздника, чтобы напоить его какой-то заморской дрянью? Только в том случае, если эта самая сладкая дрянь, как её в сердцах искренне назвал Юдхиштхира, не была с подвохом. Всё началось именно после того, как он выпил этот… горячий шоколад. И теперь он слышал мысли. Причём выборочно, потому что мысли повара оставались для него загадкой, в отличие от мыслей брата, и пока что Юдхиштхира не решил, радоваться ему возможности подслушать нечто довольно сокровенное или радоваться, что у него есть такая возможность. С точки зрения правления он мог бы услышать что-то действительно полезное, но со стороны праведного царя подслушивать чужие мысли было ужасным нарушением… чего? Дхармы? Но, вроде, ни в одном священном тексте ничего не говорилось про подобное, потому что это было попросту невозможно. По крайней мере, естественным путём, не беря во внимания какие-то зелья из Дварки.       Пока Юдхиштхира стоял и анализировал это чудо, его успел заметить Бхима. Он как раз обернулся, чтобы что-то взять с полки у входа, и увидел застывшего в дверях брата. Его лицо, секунду назад хмурившееся в творческом поиске, озарилось искренней солнечной улыбкой. Он даже не заметил растерянности в глазах Юдхиштхиры, которая была тому несвойственна: настолько погрузился в насущные дела.       — Брат! — воскликнул Бхима. — Ты как раз вовремя! Посмотри, мы воздвигаем здесь целую вселенную из сладостей в твою честь!       После этого его мысли завертелись с ещё большей скоростью, и Юдхиштхира едва успевал следить за этим потоком: «Он пришёл! Увидел! Сейчас его лицо… какое у него лицо? Одобрение? Интерес? Надеюсь, он не заметил, что левая сторона горы слегка просела… Шиваджит, исправь, пока он не увидел! Нет, не двигайся, привлечёшь внимание… О, Вишну, пусть он улыбнётся. Пусть хоть раз в этот день улыбнётся своей настоящей улыбкой, а не той, вежливой, царской…»       — Я вижу, пир будет, что надо, — всё-таки выдавил более искреннюю улыбку Юдхиштхира, глядя на только что добавленные фисташки. — А что это за зелёные прожилки?       — Это фисташки, — Бхима с гордостью выпятил грудь. — Символ… э-э… новой жизни, прорастающей даже среди камней! А наверху мы сделаем Гаруду, и он будет оберегать наше благополучие в новом году. «Он заметил! Он заметил детали! Он оценил! Сейчас он скажет что-нибудь мудрое…»       — Глубоко и прекрасно, брат, — согласно кивнул Юдхиштхира, внимательно изучая творение Бхимы и невольно улыбаясь шире от услышанных мыслей: даже взрослым братьям требовалось его одобрение и внимание. — Ты не просто повар, ты риши сладких истин. Но скажи мне… достаточно ли… монументален фонтан? Хватит ли его, чтобы утолить жажду всех гостей? Мне кажется, символ изобилия должен быть… безразмерным.       Наступила секунда ошеломлённой тишины. Шиваджит замер с миской розовой воды в руках. Бхима же уставился на старшего брата широко раскрытыми глазами. Юдхиштхира в жизни не интересовался готовкой и на кухню-то заходил чисто интереса ради раз в полгода, зная, что Бхима со своими инспекциями и сам тут прекрасно справлялся. А тут не только зашёл, но ещё и задал невероятно важный вопрос. «Он… он… он понял! Понял самую суть! Не просто похвалил, а вник! Безразмерный! Да! Именно! О, Юдхиштхира, брат мой, ты читаешь моё сердце, как открытый свиток! Я так и знал! Ему не нужны крошечные изящные штучки, ему нужно размашистое, щедрое, великодушное изобилие! Шиваджит! Ты слышал царя? Ломай этот кувшин! Неси бочку! Мы построим не фонтан, а целый водопад! Водопад из розового сиропа!»       — Ты… ты абсолютно прав, старший брат! — голос Бхимы неприкрыто дрожал от восторга, как и он сам. — Как всегда прав! Шиваджит, немедленно всё меняем! Тащи большую бочку и сироп, чтобы хватило на всю Индрапрастху!       Юдхиштхира с трудом удержался, чтобы не рассмеяться в голос. Что ж, это было не так уж и плохо. Мысли Бхимы были сосредоточены на том, чтобы угодить ему, любимому старшему брату, что немного смущало и, в то же время, льстило. Бхима слегка поклонился и, буквально сияя, начал создавать новую, ещё более грандиозную постройку. В этом хаосе мыслей о сиропе, фисташках и съедобной мифологии не было ни капли лести, ни тени скрытого умысла. Была лишь одна, простая, как удар кулака, и чистая, как родниковая вода, мысль, которая звенела в Бхиме громче всех: «Я сделаю этот день идеальным для него. Он это заслужил. Он заслуживает все сладости мира. И я дам ему их, даже если для этого придётся превратить в десерт все семь континентов».       Бхима сладости обожал и всегда старался накормить ими Юдхиштхиру до отвала, а тот никогда не говорил, что не питает страсти к сладкому. Но сейчас, видя старания Бхимы и слыша его восторженные мысли, Юдхиштхира понял, что съест абсолютно всё, что тот предложит. Ну или хотя бы чуть-чуть попробует. Он перевёл взгляд на поднос с джалеби, и ему вдруг стало стыдно за все те моменты, когда он считал Бхиму просто силой, простодушным богатырём, хоть и очень любимым. Под этой грубой внешностью билось сердце, полное такой преданной, такой творческой и такой трогательной любви, что у Юдхиштхиры от гордости и нежности к брату сжалось горло.       Он тихо ушёл, и Бхима этого даже не заметил. Какие бы цели ни преследовал Кришна, напоив его загадочным шоколадом… это оказалось удивительно полезно, и сейчас Юдхиштхира чувствовал, что не только не жалел об этом, но вдобавок ещё и хотел навестить других братьев. Например, Арджуну. В это время тот, несмотря на праздник, наверняка находился где-то неподалёку от оружейных мастерских.       Дворцовая суета окутала Юдхиштхиру сразу же, стоило ему вновь двинуться по коридорам. К счастью, мыслей кучи слуг и придворных он не слышал, и его голова не разрывалась от потока информации. А вот послушать второго брата ему, что уж скрывать, было безумно интересно. Как Юдхиштхира и предполагал, тот проводил время в тихом дворике, примыкавшем к царским оружейным мастерским и библиотеке, где в этот шумный час царило сосредоточенное спокойствие. Здесь воздух пах сталью, маслом для полировки, старым деревом и кожей. В тени под раскидистым деревом и сидел Арджуна, склонившись над каким-то предметом. Юдхиштхира присмотрелся и увидел, что в руках брат держал гладкий, отполированный кусок чёрного дерева, а перед ним на шёлковом платке лежали тонкие резцы, пучки птичьих перьев разного размера и цвета, и небольшие сосуды с красками. Арджуна с величайшей тщательностью, с каким-то почти священным вниманием, разрисовывал уже готовый, идеально оструганный древок. Он настолько погрузился в работу, что даже не заметил, как Юдхиштхира остановился в нескольких шагах от него, не решаясь сбить его концентрацию и смутить: Арджуна не слишком охотно показывал свои увлечения и таланты даже Дхармарадже. Зато с такого расстояния Юдхиштхира прекрасно слышал уже его мысли, которых было немало: »…линия должна идти не по прямой, а по параболе, повторяющей траекторию полёта. Иначе глаз будет спотыкаться… Этот синий слишком холодный и ассоциируется с водой, с сопротивлением. Нужен цвет неба перед рассветом… Может, лазурь с примесью сепии? Но чтобы его получить, нужно смешать индиго, жёлтую охру и каплю… каплю чего? Сока тамаринда для кислотности, чтобы цвет «закрепился» на дереве… Или это безумие? Нет. Цвет влияет на восприятие. А восприятие лучника — на точность. Это логично. Значит, узор… геометрический? Симметрия успокаивает ум. Но лотос… лотос рождается из грязи и тянется к солнцу. Это мощный символ для стрелы, несущейся сквозь тьму битвы к цели… Хотя битв нет. Так зачем?.. Затем, что красота — это тоже дхарма. Совершенство формы — молитва без слов. Юдхиштхира поймёт. Он оценит тонкость работы… Хотя он сейчас так погружён в государственные дела, что вряд ли…»       Юдхиштхира невольно заулыбался и всё же мягко кашлянул, поняв, что иначе это очень сильно затянется, а брат утонет в этих мыслях о правильности и цвете простого узора. Всё-то у Арджуны должно было быть идеально. Брат слегка вздрогнул, но его рука, держащая тонкую кисть, не дрогнула. Он медленно поднял голову, и на его лице, к удивлению Юдхиштхиры, не было ни грамма смущения, а лишь лёгкое, отстранённое любопытство учёного, которого отвлекли от интересного эксперимента.       — Старший брат, — Арджуна слегка наклонил голову, приветствуя его. — Ты искал меня? Я боялся, что моё отсутствие на кухне Бхимы нарушит баланс праздника. Он уже провозгласил меня еретиком за отказ попробовать пятую пробную партию пахлавы. Клянусь всеми богами, я съел её столько, что не смогу смотреть на неё до следующего нового года и новых дегустаций. «Он выглядит… задумчивым. Глубже обычного. Не беда ли в царстве? Или это просто тяжесть короны в праздник? Его антария сегодня идеально отглажена, но складка у левого колена чуть смещена. Он сидел, поджав ноги. Долго. Значит, озабочен. Нужно отвлечь. Но как? Показать узор? Он может счесть это легкомысленным…»       Юдхиштхира присел на скамью рядом с ним, улыбаясь. Арджуна был неисправим: первым делом думал именно о нём, а уже потом обо всём остальном. Даже если на самом деле всё было хорошо.       — Я искал тишины, — сказал Юдхиштхира, что, в принципе, было отчасти правдой, — и нашёл её в самом неожиданном месте — в святая святых твоего внимания. Что это за искусство? Я видел, как разрисовывают колесницы и щиты, но стрелу… Это новое военное знание?       Этот вопрос Юдхиштхира задал намеренно, желая услышать, как брат объяснит это вслух. Хотелось сравнить ответ с тем, что творилось в его мыслях.       — Военное? — Арджуна осторожно провёл пальцами по ещё влажному узору из переплетающихся синих и золотых линий. — Нет. Или… не только. Это знание о гармонии. Видишь ли, брат, стрела — это не просто кусок дерева с железным наконечником. Это продолжение мысли, воли, вздоха лучника. Её форма, баланс, даже… её вид должны быть безупречны, ведь малейшая шероховатость на древке отзывается едва уловимым биением в пальцах в момент выпуска. Неправильный узор может подсознательно отвлечь глаз, а эта краска… Я смешиваю её с клеем на основе рыбьей чешуи. Она сохнет, становясь частью дерева, при этом не утяжеляя его. «Сказал «рыбья чешуя». Не испугался. Он не из тех, кого пугают странные компоненты. Сейчас он наверняка спросит о нравственной стороне использования живого существа. Надо было сказать «натуральный коллаген»… Хотя честность лучше. Он ценит честность. О, теперь он смотрит на перья. Объяснить систему подбора?»       — Что насчёт перьев? — поинтересовался Юдхиштхира, беря в руки одно и рассматривая его. — Выбор так же важен?       — Критически важен! — Арджуна заметно оживился, и его голос приобрёл лекторские нотки. — Перо из левого крыла птицы имеет естественный изгиб, закручивающий стрелу в полёте по часовой стрелке, а из правого — против. В зависимости от дистанции, силы ветра и желаемой траектории… Прости, я увлёкся. В день Угади тебе не до этих мелочей. «Заговорился. Он думает, что я сумасшедший перфекционист, забывший о празднике. Нужно сменить тему. Спросить о… о его здоровье. Нет, слишком банально. О решениях суда… слишком официально. Чёрт. Почему я всегда нахожу самые сложные пути в простом разговоре?»       Мысли Арджуны в панике засуетились, а Юдхиштхира отложил перо и посмотрел брату прямо в глаза. Без осуждения, без скуки, а с безграничной заинтересованной теплотой. Надо будет больше интересоваться у Арджуны о его делах, потому что остальным братьям, особенно Бхиме, было абсолютно неинтересно слушать про стрелы и траектории полёта.       — Мелочей, брат? То, что ты описываешь — это не мелочи, а глубочайшее уважение к своему искусству. Ты ищешь совершенства не ради победы, а ради… чистоты действия. Ты превращаешь ремесло в садхану, и меня это искренне восхищает.       Наступила тишина, в которой Арджуна смотрел на старшего брата, и его обычно невозмутимые глаза расширились от изумления. Даже его внутренний голос на какое-то время замер, а потом разразился таким чистым и почти детским восторгом, что Юдхиштхира едва не расхохотался в голос: «Он… он понял. Он увидел не просто раскрашенную палку. Он увидел садхану. Да. Именно так. О, мудрейший… Как он может словами выразить самую суть? Я сам не мог этого сформулировать! Он не считает это ребячеством. Он… восхищается. Боги…»       — Я… я лишь пытаюсь отвлечься, старший брат, — его голос слегка дрогнул, выдавая редкую для него эмоцию. — В мире, где больше нет войн, искусство лучника должно найти новый путь, чтобы не забыться и чтобы оставаться… живым.       — Твоё искусство живо, Арджуна, более чем, — Юдхиштхира положил руку ему на плечо, чуть сжав. — В твоих поисках красоты и гармонии есть больше истинной дхармы, чем в иных громких декламациях. Продолжай. И когда закончишь эту стрелу… я хочу, чтобы ты подарил её мне. Просто для напоминания. «Он попросил её. Для напоминания. Он хочет держать в руках мою садхану. Это величайшая честь. Я выложу на наконечник крошечный алмаз. Самый чистый, чтобы он ловил свет. Как его понимание ловит суть вещей».       Вслух Арджуна больше ничего не сказал, а лишь склонил голову в почтительном глубоком согласии. Жест, полный большего смысла, чем любые слова. Юдхиштхира поднялся, оставив брата в его тихом сосредоточенном мире красок и расчётов. Он уходил, понимая, что его «грозный» брат, величайший воин, жил в сложной, хрупкой и невероятно красивой вселенной, где каждая деталь имела значение, а стремление к совершенству было формой высшей молитвы, и в этой вселенной для него, Юдхиштхиры, было зарезервировано место глубокого понимания и самого высокого уважения.       После Арджуны наступила очередь Накулы. Его ноги сами понесли его туда, где воздух был напоён знакомым запахом сена, кожи и здоровых животных — в царские конюшни Индрапрастхи. Если где и можно было найти Накулу, то точно там. На подходе Юдхиштхира почувствовал тончайший аромат дорогих благовоний: сандала и чего-то цветочного, что он не мог опознать. Переступив порог, он замер от изумления: конюшня, обычно место простого, хотя и образцового порядка, сегодня напоминала покои знатного раджи. Каждая стойка была украшена гирляндами из жасмина и свежих роз, а пол был усыпан лепестками. Масляные лампы в нишах источали мягкий свет и аромат. Лошади — великолепные скакуны из лучших линий Синдху и других царств — стояли не просто вычищенные, а буквально блистающие. Их гривы и хвосты были заплетены в сложные косы с вплетёнными золотыми нитями и крошечными бубенчиками, а копыта отливали тёмным блеском специального масла.       В центре этого великолепия стоял никто иной, как Накула. Сегодня он был одет просто дивно: антария из тончайшего белого муслина с золотой каймой. Через плечо была перекинута расшитая жемчугом и изумрудами уттария. Его часто собранные для удобства в узел волосы были распущены и сияли от ароматических масел. На руках, шее, даже на щиколотках были надеты золотые браслеты с колокольчиками, от которых исходил лёгкий мелодичный звон. Накула склонился над великолепным белым жеребцом по имени Ушанас, и его руки в изящных перстнях с нежностью поправляли узор на попоне из шёлковой парчи.       Юдхиштхира прислонился к косяку двери, заворожённый. Он, безусловно, знал, что красоту Накулы можно было и в легендах описывать, но вот таким нарядным и прекрасным он видел его довольно редко, хотя брат не стремился скрывать свою внешность. Забота о лошадях обычно вынуждала одеваться проще и практичнее. Тут же сознание Юдхиштхиры накрыла волна мыслей Накулы. Они текли не бурным потоком, как у Бхимы, и не вихрем вычислений, как у Арджуны, а плавно, эстетично, подобно хорошо продуманному церемониалу. »…Ушанас сегодня нервничал. Правый глаз слезился. Это не инфекция — это пыль от новых гирлянд. Нужно было использовать цветы без пыльцы. Моя ошибка. Завтра утром надо будет промыть глаза… Попона сидит идеально, но золотая нить у холки может натереть после долгой прогулки. Следует подложить под неё тонкий слой шёлка-сырца… Как же они прекрасны сегодня! Каждая — произведение искусства. Они достойны этого блеска. Они подарок земли царю. И должны выглядеть соответственно. Это не тщеславие. Это… уважение».       Почувствовав чужое присутствие, Накула обернулся. Его лицо, красивое и сдержанное, озарилось тёплой улыбкой. Он не вздрогнул и не смутился, будто его блистательный вид в конюшне был самой естественной вещью на свете.       — Дхармараджа, — Накула изящно наклонил голову, и украшения в его волосах мягко зазвенели, — ты почтил своим присутствием наших немых, но верных подданных. Я надеюсь, атмосфера не слишком… насыщенна для тебя? Бхима говорил, что запах конюшни отбивает аппетит к сладостям, и я счёл нужным это исправить. «Он пришёл один. Без свиты. Значит, ищет уединения или хочет поговорить. Он выглядит спокойным, но глаза усталые. Возможно, тяготы подготовки к празднику. Конюшня — хорошее место для успокоения. Может, предложить ему прохладной воды с лепестками?»       — Накула… Я пришёл в поисках простоты, — Юдхиштхира сделал шаг вперёд, и его взгляд заскользил по животным, — а нашёл дворец. Ты превзошёл сам себя. Они выглядят… невероятно. Но скажи мне честно: не чувствуют ли они себя неловко в этих украшениях? Лошадь — создание ветра и простора.       — Неловко? Взгляни, брат, — Накула сделал пару шагов к Ушанасу, проводя ладонью по его шее, и тот тихо зафыркал, тычась мордой ему в плечо. — Видишь блеск в их глазах? Это не отражение ламп, а радость. Они понимают не слова, но намерение, и чувствуют, что сегодня день красоты, день почёта. Эти украшения не цепи, а знаки любви. Мы отдаём им должное за их службу, за их грацию, за их силу, которая, в конце концов, опора твоего царства. Что до ветра и простора… Сегодня после полудня все они выйдут на парад, а затем отправятся на волю, на целые сутки. Они будут скакать с звенящими гривами, чувствуя себя принцами пустошей, а потом вернутся, потому что здесь их любят и заботятся о них. Я их люблю, и они это знают и ценят. «Он спрашивает о свободе. Всегда спрашивает. Это его суть. Нужно объяснить баланс: почёт сегодня, воля завтра. Это справедливо. Ни одно украшение не должно причинять боль. Я лично проверял каждую застёжку. Для Чандравали я выбрал самое тонкое шёлковое плетение, а не золотую нить».       — Ты думаешь о них, как о… членах семьи. Со своими характерами, предпочтениями и нуждами, — Юдхиштхира был искренне тронут, особенно, мыслями Накулы. Такими чистыми и открытыми.       — А разве это не так? — с лёгкой улыбкой спросил Накула, продолжая поглаживать прекрасного коня. — Они молчат, но говорят телом, глазами, дыханием. Агнивеши ревнив и любит быть в центре внимания. Для него самые громкие бубенчики. Чандравали застенчива и поэтична, поэтому ей лишь лёгкий звон и голубые камни. Ушанас… мудр и горд. Он терпит украшения как дань, но истинную радость получает от чистой скорости и моего доверия. Понимать это и есть моя дхарма, старший брат. Я был рождён для этого, чтобы говорить с ними и чтобы они говорили со мной. «Он слушает. По-настоящему слушает. Не из вежливости. Он видит смысл. Хорошо. Возможно, он разрешит увеличить бюджет на летние пастбища на севере. Трава там сочнее, и меньше мошек. Надо будет подготовить отчёт… но не сегодня. Сегодня только праздник».       — И эта… твоя блистательность? Часть церемонии? — Юдхиштхира взглянул на собственные простые золотые браслеты на запястьях.       — Это? — Накула покрутился, и во все стороны от него полетел тот самый мелодичный звон, отчего он звонко рассмеялся. — Это уважение к ним, брат. Если я прошу их сиять, то я должен сиять вместе с ними, потому что мы — отражения друг друга. Кроме того, Сахадева сказал, что сегодня звёзды благоприятствуют проявлению красоты во всех её формах, а это, представь себе, приносит удачу царству. Кто я такой, чтобы спорить со звёздами и с мудрым младшим братом? «И, если честно, это ещё и слегка досаждает Бхиме. Он говорит, что я звучу, как передвижной храм и похож на апсару. Он просто не понимает цену такой красоты и утончённости. Сахадеве вот нравится, когда я звеню по ночам для него…»       Брови Юдхиштхиры невольно поползли вверх. Он, конечно, был в курсе, что близнецы, вопреки всему, делят одни покои на двоих, но теперь внутри появились какие-то смутные подозрения, что под этим крылось что-то ещё, что ему, праведному царю, было сложно так быстро осознать и понять. Накула заметил его замешательство и заметно нахмурился, явно пытаясь понять, что привело к такой реакции, но Юдхиштхира быстро собрался и улыбнулся.       — Ты не просто хранитель коней, Накула. Ты хранитель гармонии. Спасибо, что напомнил мне, что дхарма может быть не только строгой, но и… прекрасной.       Накула, не сводя с него глаз, медленно кивнул. Золотые колокольчики на его щиколотках мягко прозвенели, словно ставя точку в этой беседе, а Юдхиштхира поспешил покинуть его. В его душе, и без того переполненной за этот день новыми знаниями, прибавилось ещё одно: его тихий прекрасный брат, знаток лошадей, на самом деле был мудрым дипломатом, тонким психологом и настоящим художником, чьим холстом была сама жизнь, и в его вселенной царили изящество, забота и глубокое уважение ко всему живому. Этот вкус истины был подобен дорогому, сложному благовонию — терпким, стойким и невероятно возвышенным. Однако при этом мысли Накулы приоткрыли некую завесу тайны, что всегда витала над близнецами, и Юдхиштхира чувствовал, что это было тем, во что ему лезть не следовало. Возможно, беседа с ещё более спокойным Сахадевой могла бы пойти на пользу.       Поиски самого младшего брата затянулись, и Юдхиштхира уже решил, что Сахадева куда-то уехал, но наконец тот нашёлся в одной из самых уединённых частей дворцового сада. Даже свет в этом месте едва просачивался сквозь густые кроны деревьев. Воздух здесь был прохладен, тих и напоён запахом влажной земли, мха и старой бумаги. На плоском камне, под самым большим деревом, и сидел Сахадева. Он не блистал, как Накула, и был одет просто. Сахадева казался частью этого сумрачного, древнего пейзажа, а перед ним на коврике лежали не свитки, а разложенные в сложной геометрической последовательности листья пипала, камешки разной формы, горстки разноцветного риса и несколько потухших масляных лампад. Он не читал и не писал, просто созерцая эту незримую схему, и его глаза, обычно мягкие и задумчивые, были теперь пусты и бездонны, как ночное небо перед грозой.       Как и в случае с другими братьями, Юдхиштхира остановился чуть в стороне, чтобы немного просто понаблюдать и не нарушать тишины. »…тень от крыла пролетающей птицы упала на третий камень слева. Это смещает энергетический узел на две градуировки к западу. Значит, визит послов из Гандхары будет отложен не на три дня, как думал Юдхиштхира, а на пять… Влажность воздуха увеличилась на ноль целых и три десятых процента. Это повлияет на лепестки роз в северо-восточном углу сада, они опадут на час раньше. Аромат их увядания достигнет спальни министра финансов и вызовет у него лёгкую меланхолию, что скажется на подписании указа о налогах… Муравей, несущий жёлтую пыльцу, пересекает линию между камнем огня и зерном риса воды — предвестие мелкой, но досадной кражи на южном рынке после заката… Ритм моего собственного дыхания синхронизирован с колебаниями земли под нами. Следующее колебание будет через сорок семь вдохов… А брат стоит и слушает шум мира. Ему тяжело. Он ищет тишины, но тишины не бывает. Есть только более тонкие слои звука…»       Восприятие Сахадевы в корне отличалось от всего, что Юдхиштхира слышал до этого. Это не был связный монолог, а обрывки, образы, вспышки и числа, наложенные друг на друга. Всегда загадочный и немного не от мира сего брат стал ещё более неприступным в глазах Юдхиштхиры, который привык полагаться на его точные советы и предсказания, не вдаваясь в подробности о том, где и как он умудряется получать всю эту информацию с такой чёткостью. Это было какое-то безумие, облечённое в форму сверхзнания. Он едва не отступил, но в этот момент Сахадева медленно поднял голову. Его взгляд был незрячим, сфокусированным на чём-то далеко за физическим миром, но затем зрачки сузились, вернувшись в «здесь и сейчас». Это было страшно и, в то же время, прекрасно.       — Дхармараджа, — Сахадева говорил тихо и чуть хрипло, словно это были первые слова, что он сказал с самого утра. — Ты вошёл в поток. Прости, я не предупредил тебя о силе течения сегодня. После восхода Венеры в созвездии Рыб… каналы восприятия особенно открыты. Тебе некомфортно. «Его аура колеблется. Частота диссонирует с гармонией сада. Нужно… понизить вибрацию. Говорить медленнее. Использовать простые слова. Сконцентрироваться на нём, а не на муравье с пыльцой… Хотя муравей тоже важен… Нет. Сейчас важен брат».       Юдхиштхира был настолько поражён, что даже не сразу вспомнил, что вообще здесь забыл. Он не понял ни слова о потоках и силах течения, но дыхание, которое спёрло на несколько секунд, внезапно вернулось, а атмосфера чего-то практически потустороннего вокруг Сахадевы начала рассеиваться, оставляя только младшего брата и его слова, повисшие в воздухе.       — Я… я искал тебя, брат, — выдавил Юдхиштхира, сделав усилие, чтобы говорить ровно. — Хотел спросить о предсказаниях на новый год, но, кажется, ты уже далеко впереди, в самом его течении.       — Предсказания… — медленно проговорил Сахадева, покачав головой, и в его глазах вдруг мелькнула тень какой-то усталости. — Это не чёткие линии, старший брат. Это… вероятности. Туманные картины, нарисованные ветром на воде. Одна неверная интерпретация, и доброе предзнаменование может стать параноидальным страхом. Сегодня хороший день, однако есть вибрация беспокойства. Она исходит не от звёзд, а от земли. От сердец, что ещё не простили, от ран, что лишь прикрыты пеплом, но ещё не заросли. «У западных ворот появилась тень… Это связано с Дурьодханой. Но не только с ним. Это коллективная обида Кауравов, их придворных. Её нужно нейтрализовать жестом. Не политическим. Человеческим. Но каким? Возможно… подарок? Не материальный. Знак внимания. Кому? Самому уязвимому звену в цепи их недовольства… Шакуни? Нет, он ядовит. Духшасана? Его душа слишком груба. Может… женщинам? Да, им. Сестрам, жёнам… Они носят обиду в тишине. Она киснет. Если обратиться к ним…»       — Старая вражда снова принесёт нам беды в новом году? — осторожно спросил Юдхиштхира, а в груди всё сжалось: Дурьодхана у западных ворот? Что ему делать тут во время Угади?       — Всё связано в этом мире, брат, — Сахадева сосредоточил взгляд на Юдхиштхире. — Злоба, которую ты оставил без внимания на окраине царства, может прорасти грибком в твоих же амбарах через год. Радость, которую ты подарил нищему у ворот, может вернуться к тебе удачей на охоте. Сегодняшний день… он как чистая глиняная табличка. Что начертишь на ней — то и проявится. Советую сегодня избегать решений, основанных на гордости, и искать решений, основанных на забытой нежности. «Сказал «нежность». Это правильное слово? Оно слишком мягкое для царя. Но это и есть ключ. Он должен услышать. Но как объяснить, что я вижу, как тень от его собственной короны иногда падает на его сердце, делая его холоднее, чем он есть? Нет, нельзя. Это ранит. Нужно иначе…»       — Сахадева… а тебе самому не тяжело? — Юдхиштхира, опять-таки, мало что понял из его внутреннего диалога, подумав, что, возможно, Сахадева хотел бы, чтобы он был чуть мягче и человечнее, ведь не всё крутилось только вокруг трона и советов. — Видеть все эти нити, все эти тени… Не просил бы ты у богов… не просил бы ты иногда слепоты?       Вопрос был резким и личным. Сахадева вздрогнул, как от прикосновения к ране или как будто его ударили. Его «всевидящее» выражение на мгновение сменилось растерянностью и такой глубокой, щемящей усталостью, что у Юдхиштхиры сжалось сердце.       — Каждый день, брат, — почти шёпотом ответил Сахадева, прикрыв глаза. — Каждый восход. Иногда… иногда я завидую Бхиме. Он слышит только урчание своего желудка и радостный крик победы. Его мир так… точен. А мой мир никогда не молчит даже во сне. Я вижу сны на языках, которых не знаю, но… это мой дар и моё проклятие. И моя дхарма — нести его, не сломавшись, чтобы хоть часть этой информации могла служить тебе, и чтобы я мог сказать: «Не езди южной дорогой завтра». Это… имеет смысл. Да? «Пожалуйста, скажи «да». Скажи, что это не безумие. Скажи, что моё бремя имеет смысл для тебя. Для всех вас. Это всё, что мне нужно. Скажи, что я делаю это не просто так. Скажи, что мои страдания служат на благо царства и тебя, старший брат».       Юдхиштхира встал и, нарушив все церемонии, опустился на колени перед братом, положив руки ему на плечи. Он смотрел в усталые и теперь уже удивлённые глаза Сахадевы, который явно не видел в куче своих предсказаний такого жеста.       — Имеет, Сахадева, — уверенно ответил Юдхиштхира. — Имеет больше смысла, чем все мои указы, вместе взятые. Ты наш маяк в тумане будущего, наш страж от невидимых бед. И если этот дар твоё бремя, то знай: мы, твои братья, поможем нести его. Всегда, что бы ни случилось.       На лице Сахадевы не появилось улыбки, но из его глаз, сухих от постоянного созерцания незримого, покатилась одна-единственная слеза. Она упала на пыль между камней, и Юдхиштхира иррационально подумал, что, возможно, именно этого знака и ждала вселенная, чтобы скорректировать одну из миллионов вероятностей в лучшую сторону. Сахадева ничего не сказал и просто склонил лоб, касаясь им рук брата на своих плечах, в жесте безмерного доверия и облегчения.       Они ещё немного посидели в тишине, после чего Юдхиштхира оставил его. Теперь в его душе царила благоговейная тишина. Кажется, он услышал всё, что должен был, открыв для себя всех младших братьев с совершенно других сторон. И этого было достаточно, чтобы Юдхиштхира пообещал себе впредь быть к ним в чём-то снисходительнее, в чём-то — мягче и ласковее. С какой-то стороны, они до сих пор оставались лишь мальчишками, которым требовался любимый старший брат, у которого почти всегда были ответы на их вопросы.       Шум праздника с главной площади Индрапрастхи вздымался вверх, как густой, сладкий дым: смех, музыка, звон колокольчиков, возгласы торговцев. Юдхиштхира, переполненный новыми знаниями о братьях, вышел на уединённый западный балкон, чтобы перевести дух. Здесь, за каменными перилами, был лишь шёпот ветра и вид на багровеющее предзакатное небо. Однако он был там не один, и балкон уже был занят тем, кого Юдхиштхира не рассчитывал увидеть здесь в такой день. У дальней колонны, спиной к веселью, стоял Дурьодхана. Он опирался о камень локтями, и его широкая спина в дорогих, но тёмных, как ночь, шелках была напряжена, будто пружина. Он не участвовал в общем ликовании, а просто наблюдал. С балкона чужого дворца, и в этот момент он был похож на хищную птицу, замершую над полем, где резвятся не ведающие о ней ягнята. Юдхиштхира замер, подозревая, что Дурьодхана ещё не успел увидеть его. Удивительно, но мысли кузена начали доноситься до него ничуть не хуже мыслей братьев: »…смеются. Идиоты. Радуются крохам с его стола. Не видят, что он раздаёт не щедрость, а подачку, чтобы усмирить свою совесть. Святой. Проклятый святой. Посмотри на него, стоит там, в центре, Бхима-обжора, раздаёт свои сладости, как будто это он царь… А тот, настоящий, где? Наверное, молится или пишет новые законы о том, как правильно дышать. Чтобы даже дыхание было праведным. Ненавижу. Ненавижу эту тишину вокруг него. Этот ореол… будто он не из плоти, а из мрамора. Холодного, чистого, недоступного мрамора… О, если бы я мог разбить его! Услышать треск! Увидеть, как по этому идеальному лицу поползёт паутина страха, или гнева, или… хоть чего-то человеческого! И эти его руки… они никогда не сжимались в кулак от бессильной ярости. Они только благословляют. Или пишут. Боги, как я хочу, чтобы однажды они… нет. Замолчи. Просто замолчи…»       Чтобы слышать лучше этот гневный поток, Юдхиштхира сделал ещё один шажок вперёд, но скрип плитки под ногой заставил Дурьодхану резко обернуться. Его лицо, искажённое внутренней бурей, на мгновение выдало неподдельную дикую ярость, которую он тут же спрятал под маской ледяного высокомерного спокойствия.       — А, махараджа Юдхиштхира, — сказал Дурьодхана низким и нарочито медленным голосом, будто разговаривая с недалёким слугой. — Сбежал от восторгов черни? Или твоя непогрешимая дхарма предписывает созерцать закат, когда твой народ пьянеет от твоей же милости? «Он здесь. Один. Без своей свиты добродетелей. Почему он всегда так тихо подходит? Как призрак. Или как соблазнитель… Нет! Он смотрит. Что он видит? Неужели мой гнев? Пусть видит! Пусть знает! Но почему его взгляд не осуждает? Он… изучает. Как учёный изучает редкого, ядовитого зверя. Чёрт! Я не зверь! Я…»       Юдхиштхира старался сохранять спокойствие, хотя каждое слово кузена било по нему, как плеть. В отличие от Дурьодханы, он никогда не испытывал к нему такой же ненависти и до сих пор искренне надеялся, что однажды их отношения смогут стать если не дружескими, то хотя бы нейтральными, а пока что хрупкий мир держался на… чём-то, что даже Юдхиштхира не понимал, потому что в какой-то момент Дурьодхана отказался от своих притязаний на Индрапрастху и затих, почему-то передумав воевать.       — Дхарма предписывает давать отдых и телу, и уму, сын Дхритараштры, — натянуто улыбнулся Юдхиштхира, уже ожидая очередной поток мысленных оскорблений в свой адрес. — Даже праздник может быть утомителен для того, кто несёт за него ответственность. А ты почему в стороне от веселья? И почему приехал праздновать к нам, а не остался в Хастинапуре?       — Веселье? — фыркнул Дурьодхана, отворачиваясь к площади. — Это не веселье, а жалкая демонстрация. Ты демонстрируешь своё могущество, твои братья — свою преданность, твой народ — свою покорность. Ну а я наблюдаю за спектаклем. Игра плоха, а актёры и вовсе никудышные. Приехал, потому что отец настоял под предлогом «общения с братьями в праздничной обстановке».       Мысли Дурьодханы, однако, кричали совершенно иное: «Спросил! Интересуется! Почему? Чтобы уколоть? Чтобы показать, что я лишний? Или… может, ему правда интересно? Нет, не может. Он ко всем так относится. С этим своим проклятым всепонимающим снисхождением. О, как бы я хотел, чтобы он хоть раз посмотрел на меня не как царь на подданного, не как святой на грешника, а как… как на равного. Как на врага, которого уважают. Как на того, кто способен вызвать в нём не жалость, а жар!»       — Возможно, ты прав, — согласился Юдхиштхира, прислонившись к перилам рядом, но не глядя на Дурьодхану, который в его глазах начал выглядеть обиженным и задетым жизнью младшим братом. — Всякая власть — отчасти спектакль. Но сегодняшний спектакль о мире, о новом начале. Разве это плохая пьеса?       — Начало?! — Дурьодхана резко повернулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. — Какое начало, Юдхиштхира?! Ты думаешь, развесив гирлянды, ты стёр память о прошлом? Ты думаешь, твоя праведность — это ластик, способный убрать все обиды, всю несправедливость? Нет! Ты просто прикрыл гнильцу ковром, и под этим ковром она лишь сильнее прорастает! «Да! Кричи! Злись! Дай ему увидеть мой огонь! Пусть он ответит мне тем же! Пусть его мраморное лицо покраснеет! Пусть его спокойные глаза вспыхнут! Ударь меня словом, взглядом, чем угодно! Только не молчи! Не смотри так, будто… будто я просто стихийное бедствие, которое нужно переждать… Я человек! Я чувствую в тысячу раз сильнее, чем он! И эта ненависть… она единственное, что связывает меня с ним. Она живая. Она жгучая. Она… настоящая. И он… чёрт, почему…»       Юдхиштхира не отшатнулся. Он выдержал этот взгляд, полный ненависти, и сквозь рёв этой ненависти он уловил тот самый, последний, обжигающий обрывок мысли, который Дурьодхана даже сам от себя пытался скрыть: «Почему он безумно нравится мне?!»       Эта фраза как будто не была до конца сформулирована словами: это был взрыв чувства, чистого, искажённого, лишённого всякой логики. Это была не любовь в привычном смысле. Это была одержимость. Жажда быть единственным, кто способен вывести этого «святого» из равновесия, стать тем тёмным зеркалом, в котором тот, наконец, увидит себя не идеалом, а человеком.       Юдхиштхира впервые за этот день почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не от страха, а от ошеломляющего и абсолютно сокрушительного откровения. Вся ярость, все интриги, вся эта многолетняя война… в её сердцевине билась эта исковерканная, неизбывная потребность. Он стремительно опустил глаза, но не от страха, а потому что не мог больше выдерживать этот взгляд, полный такого отчаянного, такого обречённого признания.       — Ничто не забыто, Дурьодхана, — очень тихо ответил Юдхиштхира, обращаясь уже не к принцу, а к тому раненому зверю внутри него. — Ни обиды, ни боль. Ни твоя, ни моя. Но ковёр… ковёр с узорами нового года — это не попытка скрыть. Мы пытаемся дать место чему-то ещё. Какому-то ростку. Даже если он прорастёт рядом с гнильцой.       Юдхиштхира вновь поднял взгляд, и в его глазах не было ни победного презрения, ни святой жалости. Было лишь то самое понимание, которого Дурьодхана так жаждал и так боялся. Дурьодхана замер. Его ярость, лишённая ожидаемого отпора, схлынула, оставив после себя пустоту и смущение. Он увидел в глазах Юдхиштхиры не гнев, а знание, и это знание было страшнее любой ненависти. Теперь его внутренний голос буквально захлёбывался в панике и странном, щемящем облегчении: «Он… что? Что он сказал? «Дать место»? Что это значит? Он не отверг… он… понял? Нет. Не может быть. Это ловушка. Новая уловка праведника… Но его глаза… они не лгут. В них нет лжи. Он никогда не лжёт. Или лжёт? Эта… чёртова глубина. В которую хочется смотреть и смотреть, пока не сойдёшь с ума. Я… я не могу…»       — Говоришь загадками, как всегда, — его голос резко стал хриплым, а пальцы судорожно сжались на перилах. — Твоя дхарма — это лабиринт для простаков, поэтому я, пожалуй, пойду. Воздух здесь стал… удушающим от чрезмерной праведности.       Дурьодхана резко развернулся и зашагал прочь. Его тёмные одежды развевались, как крылья раненой птицы, а шаги были быстрыми, неровными, будто он бежал от чего-то страшного. Фигура кузена уже почти растворилась в арочном проёме, ведущем во внутренние галереи. Его шаги, отрывистые и гневные, отдавались эхом в пустом коридоре. Юдхиштхира стоял, прижав ладони к прохладному камню парапета, пытаясь вдохнуть воздух, который казался густым от выплеснутых в него неистовых эмоций. Он всё ещё слышал, как мысли Дурьодханы, удаляясь, метались между яростью и паникой: «Убежать. Просто убежать. Он всё видит. Он знает. Будто заглянул внутрь и вывернул наизнанку… Как он смеет?! Нет… как он посмел… понять?..»       Сила нового знания — этого проклятого дара Кришны — давила на Юдхиштхиру, как каменная плита. Он знал теперь о братьях больше, чем они могли бы сказать за всю жизнь. Это было полезно, и Юдхиштхира собирался пользоваться этим, но вот это чудовищное и обжигающее признание Дурьодханы, скрытое под грудой ненависти… что делать с ним? Применить как оружие? Забыть как кошмар? Или попытаться понять по-настоящему? Но не будет ли такое против дхармы? Впрочем, Юдхиштхира уже принял решение, выпрямившись. Дхарма была не в бегстве от истины, даже самой уродливой. Она заключалась в действии, основанном на ней.       — Дурьодхана, — Юдхиштхира сказал это негромко, но так чётко, что произнесённое имя настигло кузена в конце галереи. Тот замер, будто вкопанный, не оборачиваясь.       — Праздник не только для подданных, — осторожно проговорил Юдхиштхира, вкладывая в каждое слово вес не приказа, а просьбы. — Он и для царей, и для их… родичей. Слишком долго мы смотрели на общее веселье либо сверху, как на спектакль, либо изнутри, как на обязанность. Пойдём пройдёмся. Без свит, без масок власти. Просто… посмотрим на огни Угади как два человека. Разве не любопытно, каков он, этот мир, когда смотришь на него не с высоты трона или башни ненависти, а… с одной земли?       Наступила долгая, звенящая тишина. Дурьодхана не двигался, и его спина была напряжена до предела. Мысли же бились в такой дикой истерике, что Юдхиштхира побоялся, как бы тот невольно не сошёл с ума от них: «Что? Что он задумал? Новое унижение? Публичная демонстрация «примирения» для толпы? Заставить меня идти рядом, как покорного вассала?.. Или… «как два человека»… Никто. Никогда. Никто не предлагал мне просто… пойти. Без цели. Без выгоды. Просто… пойти».       Дурьодхана очень медленно повернулся. Его лицо на фоне тёмной арки было бледным, а в глазах бушевала буря недоверия, страха и той самой запретной надежды, которую он сам в себе душил.       — Это какой-то новый вид пытки, Юдхиштхира? — сквозь зубы спросил Дурьодхана. — Или твоя праведность настолько пресытилась, что теперь жаждет острых ощущений от общения с… тем, кого ты презираешь?       — Я не презираю тебя, сын Дхритараштры, — Юдхиштхира сделал шаг из балкона в галерею, и его лицо осветил последний луч заходящего солнца. — Я… не всегда понимаю тебя. И, возможно, ты не понимаешь меня. Прогулка не пытка. Это просто… возможность увидеть, что огни одинаково отражаются и в глазах счастливого торговца, и в глазах уставшего принца.       Юдхиштхира подошёл ближе, остановившись на почтительном, но не формальном расстоянии. Он не протягивал руки, не делал примирительных жестов, а просто ждал решения кузена, каким бы то ни было. Дурьодхана смотрел на него, и Юдхиштхира слышал тихий, внутренний вой противоречий: «Уйти. Сказать «нет». Осмеять. Это ловушка… Но его глаза… они не лгут. В них нет торжества. Есть… усталость. Такая же, как у меня. И любопытство. Чёрт. Чёрт возьми!»       — Ладно, — срывающимся голосом ответил Дурьодхана, словно против своей воли, — но только до площади. И ни слова. Ни одного твоего праведного слова. Я не вынесу.       Юдхиштхира лишь кивнул, и они ушли с балкона уже вместе. Между ними висело неловкое молчание, однако сейчас они не были ни братьями, ни врагами. Они шли так, как идут два незнакомца, случайно оказавшиеся на одной дороге: в шаге друг от друга, разделённые бездной прошлого и непонятным настоящим. Спустившись вниз, они вышли не на главную площадь, а на узкую, уже погружённую в синие сумерки улочку, ведущую к рынку. Здесь не было толп, и мимо проходили только редкие прохожие, слишком занятые своими делами, чтобы сразу признать в двух молчаливых и богато одетых мужчинах враждующих царя и принца, что было им скорее на руку. И вероятность встретить тут кого-нибудь из младших братьев Юдхиштхиры была слишком мала.       Здесь, в отличие от дворца, их по-настоящему окружил мир Угади. Воздух был густ от запаха жареных орешков и сандалового дыма, а в окнах горели масляные лампы, отбрасывая на дорогу тёплые квадраты света. Дети с гирляндами в руках пробегали мимо, смеясь. Где-то вдалеке пели мантры. Они продолжали идти молча. Мысли Дурьодханы почему-то стихли: либо он ни о чём не думал, что маловероятно, либо действие горячего шоколада Кришны закончилось. У Юдхиштхиры появилось ощущение, что всё так и было задумано, и он должен был услышать от Дурьодханы именно эти мысли, а уже потом решить, что с ними делать. И пока что у него не было ответа на этот вопрос, хотя прогулка могла что-то прояснить.       Поворот вывел их к мосту через узкий канал. Мост был старым, каменным и узким, и для двоих идущих рядом едва хватало ширины. Юдхиштхира сделал шаг назад, уступая дорогу Дурьодхане, и тот, не глядя, шагнул вперёд. В этот же момент с другой стороны на мост вынеслась ватага ребятишек, нёсшая между собой огромного ярко разукрашенного бумажного змея. Они тащили его, восторженно что-то крича и совершенно не смотря по сторонам. Один из мальчишек резко налетел на Дурьодхану, заставляя его инстинктивно отшатнуться, чтобы не сбить ребёнка с ног. От этого движения наследный принц Хастинапура неловко пошатнулся на самом краю узкого моста: камень под его ногой был скользким от вечерней росы. Юдхиштхира тут же, не успев даже подумать, протянул руку, чтобы поддержать его за локоть, и Дурьодхана, теряя равновесие, машинально вскинул свою руку навстречу. Их пальцы — длинные и более изящные пальцы Юдхиштхиры и сильные, сжимавшиеся в кулак всю жизнь пальцы Дурьодханы — слегка коснулись. Это было мимолётное и случайное соприкосновение самыми кончиками на доли секунды, пока Дурьодхана не обрёл равновесие и не отдёрнул руку, как от ожога, но этот миг растянулся в вечность.       Через этот мимолётный контакт хлынула не связная мысль, каких Юдхиштхира уже не слышал, а чистая и ничем не прикрытая эмоция: оглушительная смесь стыда, ярости, паники и такого острого, такого невыносимого желания, что дух захватило. Желания не власти, не разрушения, а простого человеческого прикосновения без последствий, без расчёта и без войны. Для Дурьодханы это был взрыв не только паники, но и чего-то иного. Прикосновение было не холодным, как он ожидал от «мраморного» Юдхиштхиры, а тёплым, попросту живым и страшно нежным даже в этой стремительности.       Они замерли по разные стороны узкого моста, разделённые теперь не шагом, а целой пропастью этого мига. Дети, не заметив ничего, побежали дальше, даже не обратив внимания, что чуть не сбили царя и наследного принца другого царства. Дурьодхана смотрел на свои пальцы, будто впервые их видя, а потом его взгляд медленно поднялся на Юдхиштхиру. В его глазах больше не было ни ярости, ни высокомерия. Была лишь глубокая детская растерянность, так несвойственная этому жестокому и яростному мужчине.       — Прости, — первым нарушил молчание Юдхиштхира, и его голос был тише шелеста листьев над каналом. — Камень скользкий.       Он извинился, но не за прикосновение, а за скользкий камень своего дома, на котором чуть не убился его кузен. Дурьодхана ничего не ответил и просто резко кивнул, отвернувшись, и зашагал через мост быстрее, почти бегом. Его силуэт быстро растворился в сгущающихся сумерках. Однако Юдхиштхира заметил, что он не ушёл на площадь, а свернул в первую же попавшуюся арку и прислонился к холодной стене, закрыв лицо дрожащими руками. Его сердце колотилось так, будто он только что избежал смертельной опасности или впервые в жизни к ней прикоснулся.       Юдхиштхира же остался стоять на мосту, смотря в ту сторону, куда сбежал Дурьодхана. Он медленно сжал в кулак ту руку, что коснулась его уже, похоже, бывшего врага. Казалось, тепло того мимолётного и испуганного прикосновения всё ещё жило в его пальцах. Юдхиштхира смотрел в тёмную воду канала, где уже отражались первые звёзды и огни праздника, и понимал, что это, вероятно, было не совсем примирение и не совсем конец вражды. Это было начало чего-то нового, страшного и пугающе неизведанного. Начало диалога, который вёлся не словами и не мечами, а тишиной, взглядами и случайным прикосновением на скользком камне в сумерках праздничного дня. Теперь Юдхиштхира знал не только мысли, но и чувства. С таким знанием жить было и страшнее, и неизмеримо сложнее, но пути назад уже не было. Кришна дал ему выпить эликсир истины до дна, и отныне Юдхиштхира должен был нести эту чашу, полную огня, льда и этой новой, трепетной и, возможно, смертельно опасной тишины после прикосновения. Новый год начался по-настоящему.