Всё, что могло пойти не так

Если вы думаете, что организовать частный новогодний ужин для перфекциониста — это просто накрыть стол и включить «Jingle Bells», то вы глубоко ошибаетесь. Это ближе к военной операции, где ты — диверсант-одиночка, а противник — безупречный вкус и невыполнимые требования. Утро 31 декабря началось с того, что я, перегруженная, как мул Шрека, вывозила из проката реквизит. Моя «тыква» — потрёпанная белая «Газель» с надписью «Цветы. Груз 200» — была забита под завязку. Там было всё: от изысканных хрустальных бокалов (которые я мыла трижды, боясь дышать на них) до специальной дым-машины для эффекта «зимнего тумана» над десертом. Я чувствовала себя не феей, а эвакуатором, перевозящим хрупкие осколки чужого праздника. Первый звоночек прозвенел ещё в городе. На светофоре задняя дверь «Газели», не выдержав натиска искусственной ели, распахнулась. Полгорода наблюдало, как по мокрому асфальту катится гигантский матово-серебряный шар. Я гналась за ним, как за ускользающей надеждой, в резиновых сапогах и пуховике, похожем на спальный мешок. Шар поймал таксист, высунувшись из окна: «Держи, красавица! С Новым годом! Бей своих, чтоб чужие боялись!» Он имел в виду шар, но фраза звучала пророчески. Дорога в «Сосновые Грёзы» была похожа на переход в другое измерение. Убогие придорожные ларьки сменились идеально очищенной от снега трассой, а затем и вовсе коваными воротами с охраной. Охранник, суровый мужчина в форме, посмотрел на мою «Газель» с тем же выражением, с каким палеонтолог смотрит на внезапно ожившего динозавра. — Гордееву. Доставка для мероприятия, — пропищала я, пытаясь выглядеть солидно. Он сверился с планшетом, поднял на меня ледяной взгляд. — Вера Соколова? Въезжайте. Дом номер один. И, мисс… — он помедлил, глядя на привязанную к крыше клетку с искусственными снегирями, — постарайтесь не нарушать тишину. У нас тут… атмосфера. Атмосферу я почувствовала сразу. Тишина была не деревенской, а дорогой, купленной и охраняемой. Дома-особняки стояли, как картинки из глянца, за высокими заборами. Ни одной лишней ветки, ни одного кривого забора. Даже снег лежал идеально ровным слоем, словно его не выпало, а постелили белый ковёр. У меня от такой стерильности зачесалась спина. Дом номер один был не домом. Это был современный стеклянный куб с деревянными вставками, парящий над заснеженным склоном. Выглядело это так, будто сюда должен был приземлиться НЛО с дизайнерами интерьеров, а не заезжать «Газель» с дешёвым дождиком. Я припарковалась, и моё сердце ушло в пятки. Из главной двери вышел Он. Максим Гордеев. В моей голове, на основе слов «предприниматель, перфекционист», нарисовался образ: седой акула в дорогом свитере, с холодными глазами и вечным недовольством в уголках губ. Реальность ударила по мозгам, как тот самый шар по асфальту. Ему было на вид лет тридцать пять. Никакого свитера. Тёмные джинсы, простой чёрный лонгслив, подчёркивавший… э… очень хорошую физическую форму. Лицо — не голливудское, но с характером: решительный подбородок, прямой нос, и глаза… Серые, пронзительные, оценивающие. Он смотрел на мою «Газель» так, будто видел не только её, но и весь мой жизненный путь, приведший к этой точке. Я вылезла из машины, чувствуя себя гномом на аудиенции у эльфийского короля. — Вера? Я — Максим, — сказал он. Голос был низкий, спокойный, без эмоций. Как аудиогид в самом скучном музее современного искусства. — Да, здравствуйте! Студия «Ёлки-Иголки», к вашим услугам! — я попыталась улыбнуться, но, кажется, получилась жутковатая гримаса. — Вижу, — он бросил взгляд на грузовик. — Объём… впечатляет. Проходите. Обсудим детали. А это… — он указал подбородком на клетку со снегирями. — Атмосфера! — выпалила я. — Звуковое сопровождение. Чирикают. — Они живые? — в его голосе мелькнула тень чего-то, кроме ледяного спокойствия. Надеюсь, не убийственного намерения. — О, нет! Абсолютно экологично и тихо! Механика! Он кивнул и повернулся к дому. Я потопала за ним, увязая в идеальном снегу в своих неуклюжих сапогах. Внутри было ещё страшнее. Интерьер кричал: «Здесь живёт человек, который выметает пылинки лазером». Всё в оттенках серого, бежевого и древесного. Ни одной лишней вещи. Огромные панорамные окна открывали вид на лес, и от этой красоты становилось не по себе. Как можно здесь устраивать праздник? Здесь можно разве что подписать контракт о поглощении компании. — Стол будет на веранде, — Максим провёл меня в огромное стеклянное помещение с подогреваемым полом. Там уже стоял длинный стол на десять персон, накрытый простой белой тканью. — Хочу минимализм. Элегантность. Никакого китча, блёсток, мишуры. Цветовая гамма — белый, серебро, тёмно-зелёный. Живые еловые ветви, но без иголок на полу. Свечи, но без запаха. Музыка — джаз, классика, фоном. Без вокала. Он говорил, а я лихорадочно записывала в блокнот, мысленно хоронив половину привезённого реквизита. Мои весёлые красно-золотые шары? Китч. Дождик? К смерти. Дым-машина? Похоже на дешёвый ночной клуб. Я чувствовала, как моё профессиональное эго скулит в углу. — Меню согласовано с кейтерингом, — продолжал он. — Ваша задача — безупречное оформление пространства и сервировка. И ещё… — он запнулся, и впервые его уверенность дала трещину. — Будет гость… особый. Нужно предусмотреть… повышенное внимание к деталям. — Невеста? — рискнула я спросить. Он посмотрел на меня так, будто я предложила расстелить на полу леопардовый ковёр. — Нет. Мой племянник. Ему семь лет. Он будет здесь встречать Новый год первый раз… после потери родителей. Он очень тихий. Не любит шум. Всё встало на свои места. Не просто перфекционизм. Это была попытка создать идеальный, безопасный, стерильно-красивый мир для травмированного ребёнка. Давление в моей груди сменилось с панического на ответственное. Но не менее страшное. — Поняла, — кивнула я серьёзно. — Ничего лишнего. Только уют и покой. — Уюта не надо, — поправил он. — Покой и порядок. Я выдохнула. Ладно. Без уюта. Просто работа. Приступила к разгрузке. Максим удалился в кабинет, бросив: «Вам поможет Марьяна». Марьяной оказалась домоправительница лет пятидесяти, женщина с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, способным заморозить лаву. Она наблюдала, как я вношу ящики, и тут же вытирала за мной невидимые следы. Работа закипела. Я заменила красные шары на матовые шары цвета слоновой кости. Разложила ветви пихты (иголки я собирала пинцетом, под убийственным взглядом Марьяны). Расставила свечи. Всё шло… слишком гладко. И тогда случилось оно. Я полезла устанавливать тех самых механических снегирей на высокую полку. Стульчик, на который я встала, был не моим, а местным, дизайнерским — хромированным и, как выяснилось, зверски неустойчивым. В руках у меня была клетка. Я потянулась, стул качнулся, я инстинктивно сделала шаг в сторону… И провалилась. Прямо в огромную, плоскую вазу с декоративными ветками, что стояла в углу. Раздался оглушительный грохот. Вода хлынула на подогреваемый пол. Ветки разлетелись. Я сидела в осколках хрусталя (оказалось, ваза была не стеклянной, а хрустальной, что в сто раз хуже) по колено в ледяной воде, прижимая к груди уцелевшую клетку. Снегири внутри зачирикали с механическим надрывом. На звук примчались Марьяна и… он. Марьяна издала звук, похожий на шипение кошки. Максим замер в дверях. Его лицо было каменным. Он медленно перевёл взгляд с лужи на осколки, с осколков на меня, с меня на чирикающих снегирей. — Это… — я попыталась встать, поскользнулась и села обратно в лужу. — Это часть концепции? Зимний ручей? Ха-ха… Он не засмеялся. Он подошёл ближе, протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Его пальцы были тёплыми и сильными. — Вы ранены? — спросил он ровным тоном. — Только моё достоинство, — пробормотала я, принимая его руку. — Достоинство восстановимо, — произнёс он неожиданно. — Хрусталь — нет. Это «Лалик». Начало XX века. Во мне всё похолодело. Я разбила антиквариат. Моя премия на море только что уплыла, похороненная в осколках под ногами. — Я… я всё возмещу, — прошептала я. Он внимательно посмотрел на меня. На мои мокрые штаны, на испуганные глаза, на снегирей, которые, как назло, зациклились на одной ноте. — Уберите это, — сказал он Марьяне, кивнув на осколки. — И принесите гостю сухую одежду. — Потом снова ко мне: — Закончите работу. Мы обсудим компенсацию… позже. Он развернулся и ушёл. Я стояла, мокрая, униженная, в долгу на сумму, которой в моей жизни не водилось. Марьяна принесла комплект спортивной одежды (огромный, явно мужской) и смотрела на меня, как на насекомое. Переодевшись в чужой свитер, доходивший мне до колен, я с новым остервенением взялась за работу. Вечер приближался. Гости должны были приехать через несколько часов. А я уже успела устроить потоп и разгром. Когда всё было почти готово, и веранда преобразилась в холодноватую, но безупречную картину из глянца, я услышала тихий шорох. В дверь заглянул мальчик. Худенький, светловолосый, с огромными серьёзными глазами. Он смотрел на гирлянды, на снегирей (я их всё-таки поставила), на меня. — Здравствуй, — сказала я, приседая на корточки. — Я Вера. А ты? — Саша, — тихо ответил он. Потом указал на снегирей. — Они настоящие? — Почти. Они поют, но не пачкают. Хочешь, включу? Он кивнул. Я щёлкнула переключателем. Птицы зачирикали. И на лице Саши появилось что-то вроде интереса. Не улыбка. Но хоть что-то. — Вера! — позвала меня Марьяна с порога кухни. — К вам. Я вышла, и моё сердце снова упало. В кухню как раз входил Максим. В руках он держал… мой блокнот. Тот самый, куда я в приступе отчаяния, помимо служебных заметок, нарисовала карикатуру: «Суровый босс» в виде ледяной глыжи с глазами-лазерами, испепеляющими гнома (меня) с дождиком. Мы смотрели друг на друга. Он смотрел на блокнот. Потом поднял на меня свой леденящий взгляд. Вот оно. Конец. Меня не только выставят отсюда, но и, возможно, пришлют счёт за психологическую травму. Он открыл рот. Я приготовилась к смерти. — Глыба, — произнёс он задумчиво, глядя на рисунок. — Это… точная метафора. А лазеры — это перебор. У меня обычное зрение. Я остолбенела. — Я… это просто… — Работайте, — перебил он, закрыв блокнот и кладя его на стол. — Гости скоро. И, Вера… — он уже выходил, но обернулся. — Наденьте что-нибудь… менее громоздкое. Этот свитер скрывает ваши… организаторские способности. И он исчез. Я стояла, прижавшись спиной к холодильнику, и пыталась понять, что только что произошло. То ли это был намёк на увольнение, то ли… нет? А свитер? Марьяна, проходя мимо, фыркнула: «Хозяин ненавидит неряшливость. Но он ценит… прямоту. Иногда». И она многозначительно ткнула пальцем в сторону моего блокнота. Вечерняя битва была ещё впереди. Но первый раунд, кажется, завершился вничью. Со счётом: одна разбитая ваза, один напуганный ребёнок, один карикатурный блокнот и… призрачный шанс, что меня не вышвырнут в снег сразу после боя курантов. Пока что.